Сорокопут

***

Младший инспектор полиции Эдинбурга Ким Чен аккуратно поставил на тонкое фарфоровое блюдце чашку с ароматным чаем – ополоснуть чайник кипятком, отмерять две чайные ложки китайского красного, ждать два раза по две минуты – и откинулся на стуле, самодовольно улыбаясь газетному развороту на третьей странице, с которого на него смотрело собственное, немного удивленное лицо. Подпись под фото гласила: «Молодой инспектор Ким Чен спасает кошку баронессы фон Ляйт». Часы отбили семь утра. Он отпил еще чаю, улыбаясь в такт своим мыслям – голову кружили открывающиеся карьерные перспективы. Ах, если бы еще влюбиться в придачу. Чен перевел взгляд за окно. Конечно, было бы намного приятней любоваться великолепным видом, к примеру, на порт Лейт – смотреть, как чайки ныряют в прибрежные воды, или задумчиво смотреть, как экипажи проезжают под окнами его двухэтажного особняка на Принсес-стрит, но средств хватало только на скромную квартирку в Старом городе, где хозяйки вывешивали белье на улицы – между застиранными простынями гасали крикливые мальчишки, по ночам не стоило выходить на улицу без ножа за пазухой, а собор святого Джайлса нависал над суетящимися людьми, заслоняя своей громадой солнечный свет. За окном виднелся кусок лестницы и ржавый подоконник, заставленный горшками с кирпично-красной геранью. Канарейка в клетке запрыгала, запищала тонко, забила крыльями. Чен вздохнул, отложив газету – эта мелкая пташка была не хуже гончего пса – чуяла старшего инспектора еще на лестнице. И точно – спустя несколько секунд прозвенел дверной колокольчик. Вздохнув, Чен пошел открывать. На пороге стоял его начальник в черной шинели с латунными пуговицами и держал в руках бутылку сливок. Инспектор Грин был небрит – черная щетина пробивалась на скуластом лице, под глазами у него залегли круги, но пах он одеколоном «Ля Флер» и щурился, как сытый кот, отчего выглядел повесой, вернувшимся под утро от любовницы. – Молочница тебе передала, – пожав плечами, заявил он, заглядывая через плечо Кима в комнату. – Поздновато что-то она сегодня – ты, смотрю, уже чай пьешь. Удивительная женщина. Сказала, что раз я и так буду подниматься наверх, то смогу захватить с собой. Ей бы полком командовать. Чен ухмыльнулся, не в силах сдержаться – перед глазами предстала картина, как Молли Берч – полногрудая и румяная, сует инспектору Грину бутылку сливок и грозит пальцем, наказывая не выпить ее по дороге. Инспектору Грину, который в прошлом году отбивался в таверне от пьяных матросов столом. К реальности его вернул грубоватый голос: – Хватит улыбаться, помощник. Даю тебе первое самостоятельное дело. Собирайся скорей. Уже сидя в авто, Чен наспех застегивал шинель, путаясь в пуговицах под суровым взглядом начальника. Машина мчалась в участок. Лихо затормозив у входа, водитель сухо кивнул в ответ на приказ дождаться младшего инспектора Кима, чтобы доставить его на место преступления. Участок, как обычно, пах табаком и дешевым кофе с цикорием. Полицейский у входа позевывал, почесывал голову – откровенно скучал. Столы были завалены бумагами. В углу стрекотала печатная машинка – молоденький лейтенант набирал отчет перед походом к констеблю. – Сегодня около четырех утра, – рассказывал Грин, оформляя бумаги, – умер старый Пяо. Чен напряг память. – Китаец, что держит лавку игрушек у Северного моста? Чен прекрасно знал это место. Да все в Старом городе знали лавку, примостившуюся у въезда на мост. Внутри всегда царил полумрак, пахло остро и сладко, и повсюду были куклы – и совсем с ноготок, и в человеческий рост. Звери, люди, птицы, дивные существа, начиненные хитроумными механизмами – каждый мог найти здесь игрушку по вкусу – заводную, говорящую, летающую, пищащую или извергающую огонь. Он и жил там, среди своих поделок. Ким еще мальчишкой захаживал в лавку – поглазеть или просто поболтать. Старик угощал детишек белыми булочками с красной начинкой и леденцами, облепленными сором – носил он их пригоршнями в карманах халата. В первое полнолуние нового года Пяо надевал богато расшитый халат, мазал маслом лотоса длинные, как у сома, усы и шел запускать трескучие фейерверки – весь окрестный народ высыпал посмотреть – и красные фонарики с желаниями. Говорят, что в первый раз его чуть не упекли в каталажку за нарушение общественного спокойствия и подозрения в колдовстве, но потом отпустили по какому-то чудесному стечению обстоятельств, и больше не трогали. – Именно, – кивнул Грин. Ким разочарованно протянул: – Он еще десять с лишком лет назад был совсем дряхлым. Естественная смерть, видимо. Это не похоже на дело, прошу простить мою дерзость, господин инспектор, а больше похоже на спихивание на младшего по званию скучной бумажной работы. Грин побагровел от дерзости, но взял себя в руки и, улыбнувшись медово, произнес нарочито небрежно: – Ну, раз мой юный друг считает убийство скучной бумажной работой, то я отдам ее, например, инспектору О Сехуну – ему как раз не хватает одного дела до сотни раскрытых в этом квартале. Чен ринулся к столу Грина: – Ой-ой, нет, господин старший инспектор. Это нечестно – вы не сказали, что Пяо убили. «Только не Сехуну!», – билась в голове мысль. Он просто не вынесет, если это дело – пусть даже такое простое – скорей всего, это был грабеж – отдадут этому холодному красавчику. Самодовольному индюку, который считает ниже своего достоинства водить дружбу с младшими по званию. Грин прикусил губу, стараясь не рассмеяться, кашлянул и продолжил: – Так вот. Фонарщик заметил, что дверь открыта, когда делал обход. И свет горел. Он вошел внутрь – все было перевернуто, будто искали что-то. Ящик с деньгами не тронули, но разбили все. Старик лежал в луже крови, но еще дышал. Двигаться он не мог, только повторял постоянно «их всех убили птицы». – Бред какой-то, – пожал плечами Чен, откусывая румяный бочок от рогалика, бессовестно стащенного со стола Грина. – Наверняка, ограбили. Фонарщик и ограбил. Жаль, холодный, – пробормотал он, слизывая пудру с пальцев. – Ты, это, попридержи язык, – нахмурился Грин. – Не твое дело решать – бред или не бред. Все проверь там, и чтобы к вечеру отчет был у меня на столе. И поговори с внуком Пяо. Поделикатней. – Что-то я не помню никакого внука, – нахмурился Чен. – Может, помощник. Нашли его, в общем, в комнате старика. Еще не допрашивали. – Грин смерил Чена взглядом. – Примерно твоего возраста. Применишь навыки допроса на практике. – Есть, сер, – преувеличено-бодро сказал Ким, и бочком стал пробираться к выходу. В его планы входило маленькое победоносное расследование по горячим следам, а не попытки разговорить неизвестного китайца. Хотя, может, он видел убийцу? Или сам был убийцей. На эту роль помощник подходил больше фонарщика. – Пропуск возьми, горе луковое, – крикнул ему вслед старший инспектор Грин.

***

Авто неслось мимо краснощеких торговок рыбой и мочеными яблоками, газетчиков, хрипло выкрикивающих новости, чумазых мальчишек, пытающихся выклянчить монету-другую у степенно идущих по делам джентльменов, кухарок с корзинами, полными снеди, барышень в шляпках, похожих на маленькие огородики – последний писк моды. У одной красотки Чен даже углядел баклажан, перевитый лентами. Убили человека, – подумал он. – А никто и не заметил. Полисмен, охранявший место преступления от зевак, вид имел глуповатый – отчасти из-за веснушчатого носа картошкой, отчасти из-за непослушного вихра, торчащего из-под форменной шапки «каланчой». Как оказалось, и мыслительный процесс давался ему с трудом – Ким просто слышал – он мог бы поклясться – как что-то скрипело у парня под шапкой, пока он изучал документы, сравнивая имя, написанное на значке и в записке от инспектора Грина. Наконец Чену это надоело. Он похлопал парня по руке, улыбнувшись нетерпеливо: – Не пускаешь старшего по званию? – Дык, я не дочитал еще, – стал оправдываться парень. – Больно почерк у вашего инспектора корявый. А вдруг ты не настоящий полицейский? Мне потом перепадет. Чен фыркнул: – И как бы ты это смог узнать из записки? Парня совсем заклинило от раздумий. Ким не стал мешать медленному процессу мысли и бочком проскользнул к коронеру, собирающему саквояж у экипажа. – Тело уже увезли. Вскрытие сделаю завтра, но и так понятно, что его убили – сам себе три раны на затылке не нанесешь. Заедешь ко мне в больницу за отчетом. Смерив Чена взглядом повидавшего многое человека, коронер с кряхтеньем залез в экипаж, напоследок спросив: – Первое дело, да? Ким кивнул согласно. – Тогда не верь словам. Люди врут чаще, чем того бы хотелось. Ощущая, как холодит левый бок и придает уверенности вороная сталь револьвера, инспектор Ким, шагнул в сумрак магазинчика, напоенный запахами лотоса и крови, и тотчас прикрыл рот надушенным платком, ловко извлеченным из кармана. Нельзя было отказать ему в мужественности, однако некоторую душевную чувствительность побороть он был не в силах. Под ботинками неприятно хрустело – фарфоровая и стеклянная крошка вперемешку с маленькими шестеренками – все, что осталось от изящных игрушек. Газовый светильник, свешивающийся с потолка, все еще горел, испуская голубоватые искры. Он был выполнен в виде птицы, раскинувшей крылья в полете. Теперь же одно крыло было искорежено, а второе валялось на полу, усеянном осколками стекла и мелкими деталями механизмов. В углу мелом, слегка затертым от ног, был обозначен контур тела. Рядом валялась простыня с кровавыми пятнами. Чен осмотрелся – мало что изменилось в лавке за эти годы – повсюду куклы и тот же запах, только сейчас к нему примешалась кровь – и прошел к конторке – поворошил гору старых бумаг – непонятные цифры вперемешку с иероглифами, какие-то адреса, но ни одной фамилии. Под ножкой что-то темнело. Чен наклонился – маленькая записная книжка в сафьяновой обложке, заляпанной кровью. Значит, старик перед смертью держал ее в руках. Чен пролистал страницы. Ни имен, ни цифр. Только двенадцать птиц – малиновка, дрозд, воробей, жаворонок, сойка, соловей, щегол, овсянка, амадина, иволга, чиж, зяблик. Все они были певчими. Четыре были вычеркнуты с нажимом красной пастой. Чен хмыкнул. Почему такая безобидная вещица оказалась в столь укромном месте? Может, это шифр? Пообещав себе поразмыслить над этим позже, Чен сунул книжечку в карман брюк. За спиной раздалось тихое шуршание – будто змея проскользнула. Он потянулся к револьверу, медленно обернувшись. Перед ним стоял юноша. Одет он был в что-то национальное – шелковое и цветастое, с широкими рукавами. Все это буйное великолепие удивительно шло к его дымчато-серым глазам, бледной коже и трогательно коротким волосам, открывавшим чуть оттопыренные уши. Парень смотрел будто сквозь него, бездумно трогая изумительно красивыми пальцами губы. Полисмен, как раз вовремя появившийся, чтобы доложить о результатах осмотра территории возле лавки, кивнул: – Это Бянь Байсянь. Внук Пяо. Значит, у старика был внук. Жил тут, помогал в ремесле. Но Чен не помнил, чтобы встречал когда-то его в лавке. – Мои соболезнования, господин Бянь. Вы понимаете мои слова? Юноша чуть кивнул, не отнимая руки от губ. – Вам что-нибудь нужно? И снова кивок. В этот раз отрицательный. Может, он немой? – Я буду расследовать дело об убийстве вашего деда. Байсянь крепко закусил губу, услышав эти слова, и Чена затопила волна смутной жалости – такую ощущают к брошенным котятам или выпавшим из гнезда птенцам. – Уверяю, я приложу все возможные усилия, чтобы преступники были найдены и понесли самое суровое наказание. Но мне нужна ваша помощь. Возможно, вашему деду угрожали? Вы видели того человека, который напал на вас? Может, он появлялся тут раньше? Следил за вами? Какие у него могли быть мотивы? Эти вопросы сыпались градом на Бяня – он молча поднял глаза на инспектора – они были полны слез. Губы искривились. Он вздохнул, пытаясь унять дрожь и стараясь не смотреть в сторону прилавка, где совсем недавно лежало тело старика. Чен понял, что ничего не добьется давлением – юноша сейчас разрыдается или упадет в обморок (что, впрочем, было свойственно юношам того времени и в менее драматичных ситуациях). Он осторожно тронул Байсяня за плечо – ощущая холод его кожи через тонкую ткань. А ведь на улице поздний сентябрь – дверь нараспашку с ночи. Бянь просидел все это время в холодной лавке, сначала не в силах пошевелиться от страха, а потом – от горя, замерз и наверняка голоден. Чен понятия не имел, какие обычаи приняты в далекой империи Хань, но тут, в Шотландии, нравы простые. Поэтому расстегнул шинель, набрасывая ее на плечи Бяня. Тот удивленно взглянул на инспектора – щеки покрылись тонким румянцем. Чен взял Байсяня за руку, утягивая к выходу: – Идемте. Вам следует выпить чего-то горячего, – и шепнул полисмену, стараясь сохранять начальственный вид. – Закончите тут без меня. Чен шагал по улице, поеживаясь от холода и ловя удивленные взгляды прохожих. За ним следом шел Бянь, придерживая руками норовящую сползти с плеч шинель. Чен попременно оглядывался на Байсяня, чтобы удостоверится в его присутствии. Вряд ли напуганный парень куда-то бы сбежал, но сыщик должен быть начеку всегда. Наконец Ким остановился перед домом красного кирпича, призывая Бяня подняться по ступенькам, толкнул стеклянную дверь и оказался в сказочном сладком царстве – кондитерской мадам Клэр. Для чая с пирожными время было еще раннее, поэтому посетителей не было. Разве что стояла у прилавка, пялясь на витрину, одна служанка – видимо, госпожа была лакомкой и послала с утра пораньше ее за сладким, но что именно взять – сказать забыла, оттого несчастная мучилась выбором, который мог определить, накажут ее или нет. Мадам Клэр выплыла навстречу Чену – он был частым посетителем. Она любила этого смешливого молодого человека, чуть заносчивого – но молодость вся высокомерна – но воспитанного и, главное, истинного ценителя ее лакомств. Чревоугодие – тоже смертный грех, но лучше проводить время в кондитерской, чем в борделе – так считала эта особа. Мадам и бровью не повела, увидев рядом с Ченом странного вида юношу, а позвонила, дернув за витой шнур с тяжелой кистью подле столика, и девушка в накрахмаленном передничке тотчас принесла марципаны и особый чай с персиковыми цветами. – Прошу вас, наслаждайтесь, – с любезной улыбкой произнесла она и удалилась, оставив пару в одиночестве. Чен не знал, с чего начать разговор, поэтому смущенно уставился в окно, наблюдая за голубями, важно бродившими по мостовой. Но все же исподволь наблюдал, как Байсянь сначала маленькими глоточками отпивает чай, не накидываясь на сладкое, хотя должен быть голоден. Ким отмечал невольно, как появляется легкий румянец на бледных щеках, кончик языка пробегает по краешку губ, как поблескивают во рту острые зубы. Как он держит голову – казалось, что эта стрижка непривычна Байсяню, что не хватает ему высоко заколотых длинных прядей, которые струились бы по спине тяжелым шелком. С трудом отведя взгляд, Чен стал смущенно складывать из салфетки журавлика. Этому его научила одна пылкая особа – дочь генерала японской кампании в отставке. Скучающая в чужой стране девица со всем жаром юности ринулась постигать восточные искусства оригами и любви (второе втайне от папеньки) – и спустя несколько лет вернулась обратно в Шотландию, найдя в лице Чена благодарного ученика. Байсянь смотрел, прищурившись, как ловкие пальцы инспектора складывают бумагу в птицу, а затем произнес неожиданно грудным, бархатистым голосом: – У вас хорошо получается. Чен вздрогнул от неожиданности и поднял взгляд на Байсяня. Тот без тени смущения рассматривал его лицо, и Ким к своему стыду осознал, что наливается румянцем – таким бесстыдным показался этот взгляд – его будто раздевали и ощупывали, трогали жарко и настойчиво. Но через миг наваждение прошло – перед ним снова сидел щуплый юноша, во все глаза глядевший на бумажного журавлика. – Я было думал, что вы немой, – неохотно признался Чен. Байсянь чуть наклонил голову в сторону – уголки губ чуть приподнялись вверх. – Просто я не люблю говорить с едой. – Что, простите? – Не люблю говорить, когда кто-то чужой, – повторил Байсянь, прикрыв раскосые глаза. Расплатившись с мадам Клэр, Чен поспешил обратно в лавку. Он надеялся, что полисмены уже закончили и внук Пяо сможет наконец отдохнуть без смущающего присутствия незнакомых людей. Лавка встретила их сумраком, скудно освещенным покалеченной птицей. – Я, пожалуй, пойду. Вам что-то еще нужно, господин Бянь? – Нет, – голос прозвучал так тепло в этой холодной темноте, так волнующе. – И прошу, называйте меня Байсянем. – Я заеду завтра, Байсянь, – обещает Чен. Тот молчит, а затем, будто обдумав что-то важное, говорит: – Я бы хотел вам кое-что показать, если не возражаете, инспектор. Чен устал, а еще нужно ехать в участок – отчитываться перед Грином, но интерес превозмогает. Кажется, он нашел ключик к этому молчаливому парню, и тот решил ему доверится. Возможно, он увидит подсказку, которая поможет ему понять мотивы этого дела и найти убийцу. Он кивает согласно. Байсянь прошел мимо прилавка – узкая лестница вела наверх. В жилой части дома коридорчик, служивший импровизированной гостиной, столовой и прихожей одновременно, разделял две жилые комнаты и третью, скрытую за неприметной дверью. Бянь снял со стены свиток с драконом, проворачивая хитроумный замок. Дверь щелкнула и мягко открылась, приглашая внутрь. Комната была светлой от газовых рожков и неожиданно просторной. В потолок были ввинчены многочисленные крючки с привязанными на них разноцветными нитями. Казалось, они стоят на дне моря и всматриваются в лес водорослей. Не в силах разгадать, для чего нужны эти нити, Чен вопросительно взглянул на Бяня. Байсянь махнул рукой, молчаливо приглашая пройти к ширме, расписанной цаплями и бамбуковыми деревьями. Шагнув за обтянутый тонкой бумагой каркас, Чен ахнул. К нитям были привязаны клетки с птицами. Сначала он подумал, что это живые птицы – щеглы и малиновки, соловьи и дрозды, воробьи и канарейки, но присмотревшись понял, что ошибся. За фигурными прутьями сидели механические птицы, сделанные столь искусно, что от живых почти не отличить. Игрушки внизу казались жалкой поделкой по сравнению с этими совершенными механизмами. – Это делал Пяо? – выдохнул восхищенно Чен, и, смутившись, добавил. – То есть, ваш дедушка. Байсянь поднял вверх указательный палец, изящно помахав им перед носом инспектора. Снова молча. Казалось, он издевался, играя в молчанку. – Так это ваши работы, Байсянь? Легкий грудной смешок, кивок остриженной головы и торжествующий блеск, спрятанный в зрачках. «Возможно ли, что Пяо убили из-за этих игрушек?», – задумался Чен. – «Да, они красивы, но убивать из-за дорогой вещицы? Сколько они могут стоить? Два золотых? Пять?». Он не заметил, как произнес последнее вслух. Байсянь самодовольно улыбнулся, одними губами показав: – Сто. У Чена дух захватило. На эти деньги можно было жить полгода. Кто в здравом уме согласится отдать такие деньги? Но дело приобретало теперь особый оборот. За такую сумму вполне могли убить. Еще было непонятно, отчего же семья Бянь ютилась тут, а не снимала дом. Почему с такими деньгами они предпочли прозябать на втором этаже лавчонки? И еще эти странные слова про птиц… Чену казалось, что правильный ответ крутится где-то рядом, но никак не хочет показаться. Чтобы на его месте сделал инспектор Грин? Нашел бы имена клиентов. Разузнал о них побольше. Допросил внука еще раз. Но Чен мог только зачарованно стоять и смотреть на клетки с дивными пленниками. Байсянь перехватил его взгляд, усмехнулся, а затем подошел к одной из клеток – открыл дверцу, вынимая желтый комочек – протянул Чену. Тот взял бережно птицу – под мягкими перьями ощущался железный каркас. На брюшке был маленький заводной ключик. Байсянь кивнул согласно – и Чен подцепил его ногтем, прокручивая. Тельце затрепетало, птица взмахнула крыльями, наклонила голову, блестя бусинами глаз, спорхнула с руки на клетку, и запела – нежно, тонко и отчего-то грустно. Чен завороженно слушал, пока птица не умолкла. – Я дарю ее вам, инспектор, – проговорил Байсянь, складывая руки на груди. – Нет, я не могу, – забормотал Чен. – Это слишком дорогой подарок. – Вы обязаны его принять. Мне кажется, что эта птица похожа на вас. Такая же беззащитная и солнечная. Чен почувствовал, что краснеет. Слава богу, в комнате не было слишком светло, и он надеялся, что Байсянь не заметит предательский румянец на щеках. – Право, такое определение больше подошло бы вам, Байсянь. Тот взглянул на Чена – ресницы затрепетали, скрывая мелькнувшую на миг горечь – и улыбнулся, обнажая острые белые зубы. – Скорей, я другая птица. – Какая же? – не удержался Чен. Бянь подошел к одной из клеток, висевшей особняком, наставив тонкий палец. Птица внутри была не больше воробья. Серая, с рыжим брюшком и крыльями, белым горлышком, черной полосой, пересекающей глаза, алым хохолком, она цепко держалась за ветку боярышника, установленную внутри. Длинные колючки угрожающе топорщились. – Что же это за птица? И почему она сидит на ветке боярышника? Ведь можно повредить этими шипами механизм, когда птицу заведут. – О, она самая сладкоголосая из всех, – с затаенной нежностью ответил Байсянь. – А о шипах не беспокойтесь – они не причинят ей вреда. Чен протянул руку, чтобы завести птицу, но Байсянь качнул головой: – Ни эту, ни другую вам послушать не удастся. До завтра, инспектор. Немного ошеломленный и растерянный, Чен сдался под взглядом Байсяня, и кивнул. Ступая по мешанине осколков и шестеренок, выбрался на улицу. Поймав первый попавшийся экипаж, он поехал домой, бережно держа в руках сверток с канарейкой. Дома Чен посадил птицу в клетку рядом с живой. Та начала бесноваться, всем своим видом выражая возмущение неожиданным соседством. – Потерпи, – подмигнул ей Чен. – Завтра я куплю ей клетку. А пока поучись у нее, как нужно петь. Он бережно завел птицу. В комнате раздался нежный, мелодичный свист, который будил безотчетную тоску. Хотелось отчего-то уткнуться разгоряченным лбом в прохладное плечо Байсяня. Чен помотал головой, отгоняя наваждение.

***

На следующий вечер, когда синие сумерки окутали город, Чен поспешил к Байсяню. В неверном свете газовых фонарей лица редких прохожих казались пустыми. Он говорил себе, что нужно сдержать обещание, но на самом деле хотел снова увидеть китайца. И это желание подгоняло его, подняв воротник шинели, спешить к мосту. Он позвонил во входной звонок. Спустя несколько минут ожиданий дверь распахнулась. На пороге стоял Байсянь, кивком головы приглашая внутрь. В лавке был все такой же беспорядок, но осколки были выметены, а бумаги, рассыпавшиеся на полу, сложены в кучку у конторки. Байсянь был одет в какой-то немыслимый халат темно-синего цвета, приоткрывающий тонкие ключицы – легкий, скользкой ткани – потяни за расшитый пояс – тотчас свалится вниз, обнажая все тело. Полная противоположность грубой шинели инспектора, из которой нужно было долго и обстоятельно вылезать, выковыривая пуговицы из тугих петель. Байсянь взглянул на Чена с немым вопросом: – Пока что я ничего не узнал, – огорченно сказал Ким. Он посмотрел на Байсяня, сцепившего пальцы рук, на его напряженные плечи, и понял, что Бянь держится из последних сил в этой гнетущей тишине дома. Колебался он лишь мгновение. – Возможно, это звучит странно с моей стороны, но я приглашаю вас побыть моим гостем, Байсянь. Тяжело переживать горе в одиночестве. Живу я один – несколько комнат пустует. Изучающий взгляд из-под черных ресниц. Молчание. – Не стоит оставаться одному. Тем более, что убийца еще бродит рядом. Я обязан взять вас под свою защиту. Возьмем все, что нужно. И птиц. Прошу! Легкая улыбка. Кивок. Сложенные вместе ладони. На сборы у Байсяня ушло совсем немного времени – один чемодан, саквояж с письменными принадлежностями, бумагой для эскизов и деталями в мешочках, и восемь клеток. Когда приехал экипаж, Байсянь нервно бегал вокруг, пока не удостоверился, что клетки погрузили с максимальной осторожностью. Они залезли в пахнущее пылью нутро, и покатили по покрывающимся ночной изморосью улицам. Утром оказалось, что этот внезапный порыв нежности спас Байсяню жизнь. Лавка сгорела. Полисмена, который должен был охранять место преступления, нашли без чувств, всего исцарапанного, будто он упал в куст шиповника и порядочно запутался в лозах. Все игрушки, кроме восьми увезенных и одной подаренной птицы, сгорели. На пожарище не нашлось ничего – ни следов, ни окурков сигар, ни оброненных платков или запонок. Лишь оплавленные механизмы и груды жирного пепла. Свидетелей, разумеется, не было. Лелея самые мрачные опасения, Чен отправился в участок. К счастью, инспектора Грина не было на месте. Он оставил записку с недвусмысленным приказом составить подробный отчет о ходе расследования и отвезти лорду Говарду Лэйни официальные документы, которые свидетельствовали об окончании расследования смерти его дядюшки (весьма пикантной – старый хрыч выпал из окна борделя). Наскоро перекусив в ближайшем кабачке, Чен отправился к юному лорду. Ехал в поместье он неохотно. Знать никто не любил, и она отвечала взаимностью. Идея проторчать весь день в приемной, ожидая аудиенции, не радовала. Грин точно зол на него, раз дал такое задание. На удивление, лорд принял его со всей любезностью. Вел себя живо. Предложил вина, выслушал подробности дела. Рассказывал об удачной охоте на лис, которые прятали приплод в зарослях боярышника. Чен слушал и слушал обстоятельный рассказ лорда, отмечая дрожь в руках и легкую мутность в глазах Лэйни. Казалось, он каждый миг пытается обуздать какую-то страшную силу внутри. Он перевел глаза за спину лорда – стояла возле окна большая золоченая клетка. Оттуда раздалась нежная трель. Чен, не думая о манерах, прошел к окну, с интересом рассматривая механическую птицу. Несомненно, это была работа Байсяня. Лэйни, казалось, не обиделся, что его не слушали. Он подошел к Киму. – Мой дрозд. Не могу с ним расстаться ни на миг. Когда он поет по ночам – кошмары уходят, а днем я приобретаю ясность мысли. – Вам снятся кошмары, лорд? На лицо Лэйни набежала тень. Он заставил себя улыбнуться. – Теперь, когда мне подарили птицу, нет. Раньше мне снилось, что мой дядюшка приходит ночью в спальню. А иногда, что запирает меня в подвале. Но теперь этот морок умер. – И дядя тоже, – прошептал Ким. – Как удачно. Лорд казался настоящим безумцем – говорить такие вещи. Но если эти кошмары были просто забытыми воспоминаниями? Тогда он вполне мог пойти на убийство. Однако дело закрыто и нечего его ворошить. Инспектора больше заинтересовала небольшая зацепка. Если лорд будет так любезен, то он узнает имя одного из покупателей. Возможно, удастся найти всех и выяснить, не стоит ли за убийством китайца кто-то из них. – А кто подарил вам столь чудную вещь? Или это секрет? – Мне подарила его виконтесса Брин. Мы дружили с детства. Чен, поспешив откланяться, тотчас поехал к виконтессе. Но та отказалась его принимать, сославшись на головную боль. Визит был перенесен на завтра. По дороге домой Чен задумчиво крутил в руках книжечку в сафьяновом переплете. Если Лэйни подарили одну из птиц – щегла – то значит, есть еще одиннадцать покупателей. И четверо вычеркнуты. Он не знал, почему просто не спросил у Байсяня об этой книжке. Все уговаривал себя, что для таких расспросов не время. Будто его околдовали, и он потерял всякий здравый смысл. Усталый и замерзший, Чен наконец зашел домой. Запоздало он вспомнил, что забыл пообедать, а дома, кроме вина и сыра, ничего. Байсянь выглянул, услышав ключ в дверях, поклонился церемонно, тревожно взглянул на инспектора. Чуть позже, разомлевший от вина и тепла, Чен сидел в кресле, слушая канарейку. Байсянь сидел напротив, отпивая понемногу из бокала. Чен любовался его плавными движениями. Комната плыла и двоилась. Хотелось притянуть парня к себе, усадить на колени, прижаться губами к его губам – упрямым, четко очерченным, и слушать, слушать, как плывет по комнате печальная песня. Допив вино, Байсянь откланялся, сославшись на работу. – Я не могу сидеть без дела. Внешне он был любезен, но скользнуло в тоне пренебрежение. Отчего-то Чену показалось, что после той ночи, когда Байсянь подарил ему птицу, он будто установил над ним незримую власть. Куда только делась та ломкая растерянность первой встречи? Бянь смотрел на него в упор с необъяснимым ожиданием во взгляде. Странное чувство. Ким подумал, что это все вино туманит голову – моргнул, потер глаза – Байсянь уже ушел. Что ж, и ему не стоит прохлаждаться без дела. Пока Чен писал отчет для Грина, мысли у него в голове роились самые мрачные. Первое дело, которое он ведет сам, и такое фиаско. Он прямо слышал, как инспектор Грин, напустив на себя усталый вид, будет распекать его перед всеми и – особенно досадно – О Сехуном. «Дело было таким простым», – вот что скажет инспектор Грин. – «А ты умудрился все испортить». Лавка с игрушками сгорела дотла – все доказательства исчезли в пламени. Свидетелей нет, подозреваемых – тоже нет. А, возможно, убийца совсем рядом. Голос внутри Чена гадко хихикал и шептал, что Байсянь, похожий на фарфоровую куклу, такой наивный и доверчивый – на самом деле запутал его, ловко играя с чувствами инспектора Кима и заставляя сердце падать камнем вниз при взгляде в невозможные пепельные глаза. А может, Бянь – тоже кукла старика Пяо? Бесчувственный набор шестеренок. Чену внезапно захотелось проверить эту догадку – прикоснуться, сжать грубо пальцами, чтобы увидеть, расцветут ли на белой коже алые следы, впиться в губы поцелуем, заставить просить прекратить сладкую пытку. Он снял домашние туфли, еще не совсем понимая, зачем он так поступает, и прокрался к дальней комнате, где разместил своего гостя. Тихонько приоткрыв двери, Чен заглянул в образовавшуюся щель. Китаец сидел на полу, поджав ноги под себя, и рисовал. Легкая рубашка сползла с его плеча, но Байсянь и не думал ее поправить – он склонился над листом желтоватой бумаги, выводя тонкие линии кистью. Чен вытянул голову – кажется, на рисунке была птица – раскинула крылья, выставив тонкий длинный клюв вверх. Байсянь чуть отстранился, оценивая рисунок. Чен мог бы поклясться, что чертенок знал, что за ним наблюдают – иначе зачем так откидывать голову, чтобы линия шеи и острые ключицы так хорошо отсюда, из-за двери, были видны? Зачем так разводить колени, будто приглашая войти? Половица скрипнула под переминающимся от увиденного Чена – внутри него наливалась отдающая кислым на языке возбуждающая тяжесть. Быстрым шагом он вернулся в спальню и, терзаясь похотью и стыдом, водил рукой по ноющему члену, представляя под собой Байсяня. Разрядка не помогла – китаец манил его, ведя себя в голове инспектора все непристойней – трогая себя и опускаясь покорно на колени, с готовностью подставляя свой прелестный рот. Нет, сил терпеть не было никаких. Ким отжался от пола с десяток раз, умылся холодной водой, намочил полотенце, обтирая поджарое тело. Дрожа от холода и клацая зубами, он залез в кровать и попытался заснуть.

***

Завтрак прошел оживленно. Байсянь много улыбался, похвалил яйца-пашот – было желанно и чарующе слышать его голос. Чен подумал, что слышал его преступно мало раз. Казалось, если бы Байсянь тараторил без умолку – все равно бы он не пресытился этим голосом. Кроме того, пришли письма от адвоката и гробовщика. По желанию Пяо и обычаям Хань тело сожгли, а урну с прахом оставили на хранение в морге. Байсянь может забрать ее в любое удобное время. Все имущество, после уплаты налога в королевскую казну, перейдет к Байсяню. Тот, впрочем, воспринял оба письма довольно равнодушно. Пожелав Бяню хорошего дня и порекомендовав прогуляться, Чен умчался на встречу с виконтессой Брин. Она оказалась бессовестно хороша – выразительные глаза, теплый голос, каштановые волосы, уложенные в тяжелую прическу, гордый профиль, чуть полноватые руки с изящными кистями, безупречное платье, подчеркивающее волнующие изгибы – мужчины, был уверен Чен, сдавались без боя под натиском ее чар. Выслушала инспектора она внимательно. Любезно улыбнулась, взмахом руки предлагая присесть. – Мне довелось услышать про этих птиц от сэра Роберта Бернса около полугода назад. Он рассказывал, что купил себе механического дрозда – и его посетила ушедшая муза – он стал снова писать стихи. Мы посмеялись над таким мистическим совпадением, но сэр Роберт был серьезен. Он был уверен, что именно птица вернула ему былую плодотворность. Он вспомнил, что немой китаец, который и сделал игрушку, нарисовал ему, что она может исполнить заветное желание, оттого стоит с ней быть осторожным. По крайней мере, сэр Роберт так понял рисунок. Я выпытала у него адрес лавки. Мне так захотелось сделать такой подарок милому Говарду – у него тяжелая жизнь, и если птица смогла бы развлечь его, я была бы рада. – Лорд утверждает, что она прогнала его кошмары. Возможно, Брин неправильно поняла Чена, или намеренно допустила такие слова: – Да, теперь, когда его дядя умер, у Говарда появился шанс на новую жизнь. И я бы хотела помочь ему в этом. Она слегка зарделась. Чен смотрел на эту великолепную женщину, и понимал, что она питает искренние чувства к Лэйни. Возможно, она даже выйдет за него. Однако что будет, когда птица сломается или пропадет? Он же безумец. – Может, вы слышали о других владельцах таких птиц? – с надеждой спросил Чен. Вряд ли он получит аудиенцию у великого поэта. Виконтесса задумалась, а потом лицо ее озарила улыбка. – Я вспомнила, что видела похожую птицу, кажется, это была овсяночка, у дочери полковника Руперта Грасса. Чен мысленно ухмыльнулся – ну вот и снова придется свидеться с пылкой любительницей оригами. Оставалось только надеяться на ее отходчивость и незлопамятность. Он вышел от виконтессы в ликовании. Наконец, в деле появилась весомая зацепка. Инспектор шел по следу с энтузиазмом гончего пса. Он похудел, осунулся, мало спал, изучая материалы дела, и запутывался все больше. Байсянь по-прежнему был немногословен, рисовал в своей комнате, уезжал на несколько дней из города, развеял прах деда над заливом Ферт-оф-Форт, по вечерам пил вино с Ченом под звуки механической канарейки, смотрел внимательно своими дымчатыми глазами, а однажды – это был четверг – будто делал так уже сотни раз – прижался к полусонному Чену, мазнув губами на прощание по уголку губ Кима – сухих от вина и нервного напряжения. Тот притянул китайца ближе к себе, пытаясь поцеловать по-настоящему – влажно и жарко – но тот вывернулся умело и бесшумно ушел, оставив Чена гадать, не приснилось ли ему все это. По вечерам Ким крутил записную книжку. Казавшийся бессмысленным список птиц теперь обретал ясность. Щегол лорда Лэйни, исполнивший потаенное желание о смерти дяди. Овсянка дочери Грасса – ее желание нельзя озвучить в приличном обществе, но оно исполнилось, хоть и несколько своеобразно. Дрозд сэра Роберта Бернса. Малиновка скончавшегося от апоплексии банкира – юная вдова не могла скрыть радости на похоронах. Скромный воробей сошедшего с ума капитана корабля, свернутая шея судьи, которому подарили сойку, амадина ранее известного художника – расстройство психики ненадолго отступило, позволив дописать картину и умереть в сладких объятьях натурщицы. Последним в списке был владелец иволги – композитор Роб Шоуман. Был он совершенно болен, поэтому принял инспектора в постели. Чен решил не злоупотреблять временем мастера, и после комплиментов его творчеству сразу перешел к делу. За разговором следили из плюшевого кресла жена Шоумана – Виктори. Она делала вид, что читает. Но на самом деле ловила каждое слово. – Скажите, вы покупали в китайской лавке у моста механическую иволгу? Шоуман поднял на инспектора раздраженный взгляд: – Я уже вырос из коротких штанишек и не имею привычки играть в куклы, молодой человек. Ким лишь пожал плечами в ответ. – У гениев свои причуды. Шоуман насупился, но было видно, что комплимент ему понравился. – На самом деле, около года назад мне действительно преподнесли подарок – певчую птицу в серебряной клетке. Даритель остался неизвестным. Я повесил клетку в спальне – мне доставляло удовольствие слушать ее несколько механический, но нежный голосок. И с каждым разом мелодия очаровывала меня все больше. Я слушал птицу часами напролет – и перестал писать. Сердце мое билось как сумасшедшее, когда я садился за рояль – все придуманное мной казалось пустым и вздорным по сравнению с той мелодией. На меня напала хандра. Я пытался поправить здоровье и вернуть вдохновение на водах, но, увы, ничего не вышло. А в один прекрасный день я, движимый безотчетным желанием, свернул птице голову. Здоровье понемногу улучшается, но писать я так и не могу. Возможно, это лишь совпадение… Но найти бы того дарителя! Виктори нервно перелистнула страницу. Чен заметил это, но списал все на нездоровую атмосферу в доме. Значит, птица отняла у композитора возможность творить. За такое убивают. Но ведь Шоуман не знал, кто преподнес ему подарок. Убийца не он. Поблагодарив за уделенное время, Чен откланялся. Пришли документы из архива – Ким хотел успеть просмотреть их дома.

***

Квартира встретила его молчанием – Байсяня дома не было. Чен, заварив чаю, сел за документы. Ничего интересного, как он и ожидал. Но предпоследняя страница заставила его побледнеть. Чашка, задетая локтем, громко разбилась, будто ставя финальную точку в деле. Документы, полученные из архива, сухо писали, что Пяо Бянь приехал в Эдинбург почти полвека назад. Открыл лавку через полгода. Жил законопослушно. И очень тревожил Чена тот факт, что приехал он с внуком лет двадцати пяти. Даже фото сохранилось – статный юноша в расшитом серебряными нитками темно-синем ханьфу, с заколотыми нефритовыми заколками длинными волосами. Юноша с чуть презрительным прищуром глаз и невыразимо прекрасным изгибом губ. Юноша, которого Чен знал, как Байсяня. Теперь подарок Байсяня предстал в новом, пугающем свете. Если птицы исполняли желания тех, кто дарил их – правда, иногда извращенно и неправильно – то что страстно хотел Бянь? Какое желание могло скрываться в этой птице? Чен не мог даже представить. Рациональная же его часть подсмеивалась над страхом, убеждая, что череда странных смертей, везения и богатства, самого плывущего в руки, – просто совпадение. Он встал, нервно заходил по комнате. Разум все еще отказывался верить в такую нелепость. Все вещи Байсяня тут. Ему придется пойти на низость – обыскать комнату в поисках доказательств. Он крался по темному коридору, проклиная себя за трусость. В своем же доме прячется как вор, хотя намерения его законны. Скрипнула дверь в комнату Байсяня. Странный запах стоял в ней. Чен потянулся к рычажку выключателя и замер – рука вместо привычной холодной стены наткнулась на что-то теплое и липкое. Раздался шелест крыльев и щеку задели жесткие перья. Чен начал различать какие-то очертания мебели – глаза постепенно привыкали к темноте, или, возможно, ему просто давали возможность увидеть. Когда он смог рассмотреть все вокруг, то в голове помутилось. Он определено сошел с ума. Вместо симпатичных обоев кремового цвета его окружает грубая, выложенная камнем стена, изрытая трещинами от времени и ветра. Кое-где в ней зияют бреши, и меньше всего на свете Чен хотел бы знать, что находится по ту сторону. Вся стена оплетена шиповником и терном. Под мощными ветвями Чену видятся изломанные человеческие тела, пронзенные шипами – свежая кровь сочится, питая тернии. Он слышит легкий смех – искренний, будто скрывающийся в темноте рад приятной встрече со старым другом. Кажется, будто облака разошлись – заструился лунный свет. И в его серебристом сиянии навстречу Чену выходит Байсянь. Он улыбается нежно – чисты его глаза, чисты его руки, протянутые к Чену раскрытыми ладонями. – Помнишь ту птицу? – спрашивает Байсянь. – Ты хотел знать ее имя. Сорокопут. – Ах, приносящий в жертву. Понятно, – помолчав, ответил Чен, отметив, что так неуместно именно сейчас перейти на «ты». – Нанизываешь своих жертв на шипы, как птица? Байсянь чуть улыбается, облизывая сухие губы – сочится кровь через трещинки. Чену мучительно хочется ее слизать. – Нравится мое гнездышко? – Любуешься их страданиями? – отвечает вопросом на вопрос Чен. – Они сами обрекают себя на них. Я всего лишь помогаю исполнить их мечты. И забираю ци. – Ты убил старика? – О, нет, – внезапно грустнеет Байсянь. – Это был не я. Ты так невнимателен, инспектор. Виктори. Бедная запутавшаяся девочка. Она винила старика во всем, считая, что птицу сделал он. Мне жаль Пяо – он был добр и бескорыстен, что редко свойственно людям, и был мне сначала любовником, затем отцом, а после и дедом. – Кто ты такой? – запинаясь, задает Чен самый главный для него вопрос. Он не может выговорить «что ты такое», все же надеясь, что Байсянь окажется человеком. – Сладкоголосая птица? – хохочет Байсянь. – Боишься услышать ответ? – тягучий голос обволакивает сознание. – И это верно. Меня стоит бояться. Но я могу предложить тебе сыграть в игру. Они – мое единственное развлечение. Чен смотрит на демона – он уже понял, кто стоял перед ним, и вскидывает вверх подбородок. – Разве у меня есть выбор? – Выбор есть всегда, – внезапно серьезно говорит Байсянь, и подходит ближе. – Если выиграешь, я дам тебе этот выбор. А проиграешь – нанижу тебя на шипы. – Можно задать тебе один вопрос перед игрой? – Чен не уверен, что Байсянь разрешит ему, но хочет знать ответ. Тот, немного подумав, кивает согласно. – Почему ты подарил мне канарейку? Кажется, Байсянь обескуражен таким вопросом. Размышляя, он проводит ладонью по коротким волосам с явным сожалением. Чен вспоминает тяжесть его волос на фото, и ему самому становится немного жаль этой красоты. – Я загадал желание. – Но не скажешь какое? Байсянь лукаво улыбается, касаясь пальцами губ: – Может быть, ты скажешь? Тебе нужно ответить верно на один вопрос. Правда, это легко? Чен не согласен. Это сложно, слишком сложно угадать, что мог пожелать демон. Байсянь подходит близко-близко, без всякого стеснения прижимаясь ближе. Дыхание Чена перехватывает. Сложно сосредоточиться. Байсянь посмеивается, облизывает языком губы, щекочет дыханием кожу. Смертельно красивая птичка. Чен подается вперед, пытаясь приблизиться к его лицу, а Байсянь выгибается в спине, отстраняясь. Но Чен ловит его за острый подбородок, мягко касаясь губ. Он чувствует пальцы Байсяня на своих, чувствует, как острые ногти впиваются в его кожу. Он чувствует соленый вкус демонической крови, ощущает жаркий язык, ласкающий его со всей страстью, и отчаянно хочет продлить этот миг – и не давать ответа. Байсянь разрывает поцелуй, смотрит выжидающе. Чудится Чену отголосок невысказанной надежды в серых глазах. Шевелятся ветви, сжимаясь туже вокруг жертв, льнет ближе Байсянь, желая услышать ответ. – Ты, – запинаясь, говорит Чен – голос его срывается. – Я решил сначала, что птицы подчиняют волю получившего подарок, заставляют быть послушной игрушкой в чужих руках. И что ты подарил мне канарейку, чтобы влиять на расследование, чтобы контролировать и не дать узнать о тебе правду... Демон отстраняется, кривя губы в горькой улыбке: – Ты умен, инспектор, и в твоих словах есть зерно истины, но оно горько и бесплодно. Мне жаль, что твой ответ неверен. Байсянь проводит пальцами по шее инспектора, небрежно касаясь бьющегося нервно пульса – вот-вот смертоносные маленькие кинжалы перережут горло. – Я не договорил, – полузадушенно шепчет Чен, и острые коготки ослабляют нажим, так и не вспоров тонкую кожу. – После я понял, что эти птицы являются воплощением затаенных желаний дарителя, которые он сам не всегда осознает. Эти желания обязательно исполняются, но все в мире требует равновесия. Чем-то нужно пожертвовать. Кто, как не исполняющий желания, должен это знать? Бянь наклоняет голову, с жадным нетерпением всматриваясь в лицо Чена: – И чего же может желать исполняющий желания? – Ничего, – обезоруживающе улыбаясь, отвечает Чен. – Зная, что любое желание повлечет жертву, исполняющий желания предпочтет не желать ничего. Байсянь вздрагивает, будто Чен уколол его шипом правды в самое сердце. Темные ресницы трепещут, кривятся губы, тонкие пальцы в волнении сминают холодный шелк. Но демон не зря прожил так долго. Он хорошо умеет побеждать, но также прекрасно умеет с достоинством проигрывать. Бянь складывает руки на груди и говорит нарочито небрежно: – Это верный ответ. Чен еле сдерживается, чтобы торжествующе не захохотать. Его догадки оказались верны. Но не только радость от решения хитроумной потусторонней загадки наполняла его сердце, но и сладкая дрожь от того, что именно он, простой смертный, ненадолго получил власть над Байсянем. – Ты свободен, как я и обещал, – отвечает Бянь. – Уходи. Байсянь протягивает ладонь, не отрывая взгляда от Чена – тот ловит плохо скрываемое разочарование на лице демона, и в сердце теплится надежда, что это не горечь от упущенной добычи. Желтая канарейка садится на руку. Щебечет нежно. Бянь резко хватает птицу и бросает оземь – лишь одно перышко взмывает вверх. Чен молчит, нарочито долго рассматривая желтый комочек с выпирающими ребрами шестеренок, замолкнувший навсегда. Вот кем он будет всегда – глупой смертной птичкой. Пусть так. Спокойствие охватило его, как всегда в те моменты, когда он принимал верное решение. Байсянь – даром что демон – не выдержал первым, нетерпеливо переведя взгляд на инспектора. – Отчего ты медлишь? – Я так и не сказал, чем ты не хотел жертвовать, раз не пожелал ничего. – И чем же? – с глухим вызовом спрашивает Байсянь, сжимая кулаки так, что острые когти прорывают плоть, заставляя ее сочиться алым соком. Чен обезоруживающе улыбается – уголки губ выгибаются вверх, оттого он становится похож на кота, готовящегося поймать птицу. – Мной.