Добродетель

После того, как всем стало понятно, кем является эта Аша, она пришла к Цицерону сама. Цицерон полулежал на кровати, облокотившись на стену, сложив руки на животе и хмурым взглядом сверля закрытую дверь. Иногда его верхняя губа презрительно дергалась, и лицо его с этим выражением приобретало какую-то злую, неприятную черту зависти. Вообще говоря, он был растерян. Аша, побоявшись остаться наедине с Хранителем, выскочила следом за Астрид, пытаясь ее расспросить. Новоиспеченная Слышащая была совершенно растеряна, но не казалась удивленной или пораженной. О, Цицерон часто представлял свою реакцию на то, как Мать с ним заговаривает. Что бы он сделал? Охнул? Заплясал бы, отбивая каблуками такт? Или просто умер бы от счастья на месте? Ну, он бы точно не отошел от нее. В первую очередь Цицерон бы кинулся целовать руки Хранителю, который вложил все силы в то, чтобы найти Слышащего. Но ведь… тогда бы пришлось целовать руки самому себе? Она проникла в комнату бесшумно, затворив за собой до того неприкрытую дверь и прислонившись к ней в неровном мерцании свечи. Цицерон не был удивлён, не шутил, смотрел выжидающе, недовольно. В его комнате Аше как дома; Слышащую здесь встречают в первый раз. Она дышала глубоко, решительно, будто старалась успокоиться после нервного разговора с Астрид и получения контракта от Назира, но ей явно пришлось несладко. Цицерон не видел, но ему казалось, что она закрыла глаза. Он было открыл рот, чтобы спросить что-то едкое, неверное, но явно не глупое, но затем закрыл, ожидая, что слова, сказанные ей, в любом случае прозвучат как оправдание. Аша, наконец, оттолкнулась от двери и медленной, уставшей походкой подошла к нему. В её движениях не было той неуверенности и неловкости, которых он ожидал. Слышащая не лебезила перед ним, не извинялась или не старалась спросить. Вся злость на неё в одно мгновение испарилась, и он выпрямился, тревожно глядя на неё, когда Аша присела рядом, плечом к плечу. Ссутулившаяся, в своих мешковатых одеждах она казалась ещё меньше и худее, чем была, и Цицерон попытался ненавязчиво заглянуть ей в лицо. Его тёмная сестра настойчиво избегала его взгляда. Несколько мгновений она смотрела прямо перед собой, затем наклонилась и подняла из-под ног початую бутылку меда, сделала несколько больших глотков и снова повернулась, чтобы найти его руку в перчатке. Хранитель молча и с некоторым понимающим любопытством наблюдал за ней. Он крепко сжал её маленькую ладонь в своей, тесно переплетя пальцы и даже немного жалея, что не стянул тканевые перчатки. В этот момент единения, когда он сидел с ней так близко, так рядом, теперь, когда от всех женщин Тамриэля эту бретонку отличал её статус, её способность, известная лишь кругу посвящённых, когда кровь их стала единым целым, в момент, когда он наблюдал, как стекает по её белому горлу упущенная капля хмельного пряного мёда, он кое-что понял. Аша опустила бутылку на пол, звякнув донышком о камень, крепче сжала его пальцы и повернула голову, глядя то ли на его подбородок, то ли на грудь. Цицерон в резком порыве, не успев придумать шутку на свою штуку или как-то это обдумать, наклонился и поцеловал её. Судя по тому, как быстро она ответила, крепко сжав манишку у него на плече, Слышащая за этим сюда и пришла. Цицерон давно никого не целовал. Он прикасался губами к истлевшим мощам Матери иногда, но это были священные лобзания покорного раба. Ах нет, по дороге в Скайрим какая-то трактирная девка, после устроенного им представления, прыгнула ему на колени, открыла свой рот и чуть было не поглотила несчастного шута, хотя то, что она делала, Цицерону никак не хотелось назвать поцелуем. Губы Аши были медовыми и прохладными от выпивки, и это было ему желанно, так что Хранитель быстро вспомнил, что неплохо целовался раньше… до всего этого. Он вспомнил, что может провести зубами по её языку; и когда Слышащая внезапно укусила его за нижнюю губу, судорога прошлась по всему его телу, Цицерон чуть не закатил глаза. В голове закололо, руки его внезапно уже опытно и медленно шарили по её телу, окутанному лёгкой тканью, а язык настойчиво и горячо все глубже проникал в рот, вынуждая женщину отклонять голову. Он стащил с неё капюшон и, быстро заведя руки ей за спину, стянул перчатки. Не церемонясь больше, Цицерон запустил руку ей между ног, второй придерживая за спину. Она выгнулась почти сразу, обхватив его за плечи и открыв нежное горло со старыми следами их первой стычки. Шея её была ещё притягательнее её губ, открыв её ему, хрупкую, тонкую, гибкую, Слышащая сдалась, показала брюшко, стала совершенно беззащитной без всех своих ножей, и Хранитель жадно припал к ней, оставляя новые, далеко не безболезненные отметины их тесной связи. Ему нравилось чувствовать её кожу, вдыхать едва уловимый, терпкий запах тела и сжимать, сжимать её в своих руках. Слышащая вся оказалась такая мягкая, податливая, она легко отзывалась на каждое его движение и позволяла Хранителю полностью собой распоряжаться. Ритмично двигая рукой между её почти не разведённых бедер (по старой памяти), он влажно целовал её ключицы, шею, скулы и мочки ушей. Цицерон сделал ей больно. Аша захныкала, свела ноги вместе, не давая его пальцам места для движения, и прижалась к нему, положив обе руки ему на грудь. Цицерон не обратил внимания. По-животному одурманенный близостью женского тела и возможностью им обладать, он касался её как хотел и где хотел с действительным и почти благородным намерением доставить удовольствие сначала ей. Поэтому шут, обхватив её за талию, прижал ближе к себе, не давая ей воли с ним драться или вырваться. Он возобновил движение рукой, сквозь ткань надавливая и раздражая влажное и нежное. Аша начала сопротивляться, пытаясь мягко освободиться из его хватки, дернула ногой, навалившись на Цицерона, и сшибла бутылку у изножья кровати. Слышащая пыталась оттолкнуться от него руками, прижатыми к его груди, а затем чуть вскрикнула, почувствовав на сгибе шеи его зубы. Он кусал каждый свободный участок её тела, проводя по горящим отметинам языком, не прекращая томительную пытку, силой раздвигая её ноги. Аша вцепилась в ткань одежды у него на спине, поджав ноги в коленях и продолжая вяло сопротивляться. Уткнувшись в его плечо, она уловила едва различимое бормотание сквозь собственные всхлипывания. Понять, что говорил безумный шут, не представлялось возможным, и тогда, дернувшись от боли, она сама зашептала: — Мне больно, мне больно, Цицерон, — казалось, что он терзал её там ногтем: ощущения как от кровавой мозоли. Аша заерзала, пытаясь от него отползти, но Хранитель внезапно перехватил её по-другому: не выпуская руку из её бедер, он другой надавил ей на грудь. Веса и сил Слышащей, так же, как желания, не хватило, чтобы с ним бороться. Она упала на спину и была придавлена сильной рукой Хранителя к кровати. Он быстро справился с кожаным ремнем у нее на поясе, пока сама Аша расстегивала заклепки на мантии. Она послушно позволила стащить с головы накидку с капюшоном и задрать балахон. Когда женщина расслабилась под его настойчивыми поцелуями и даже перехватила инициативу с расшнуровыванием своих штанов, Цицерон, жадными поцелуями покрывавший её грудь, вобрал губами её сосок, и Аша охнула, стаскивая с него шутовской колпак. Она запустила руку в его волосы, почувствовав между пальцев жёсткие от пота пряди на его затылке. Притаившийся Цицерон выжидал, пока она начнёт выгибаться и поощрять его к ласкам. Аша смотрела на него уже не так встревоженно, будто снова оказалась в своей тарелке. Цицерон уже видел, как она проделывала это со стражниками, видел этот довольный, искушенный взгляд. Она была хороша. Напитанная, избыточная. Сочная. Аша привыкла, что её тело, сильное, гибкое, тренированное, но не потерявшее природной грации, не усохшее в постоянных путешествиях сводит мужчин с ума. Её молочную кожу хочется целовать до нежной розоватости, чтобы она вся зарумянилась, запеклась от любви, а ровные, пускай не длинные (оттого и привлекательные) ноги гладить, закидывать на плечи, вырывая из её томной груди тихие, естественные вздохи. Цицерон втянул ее сосок и прикусил, выкручивая второй. Аша прикрыла глаза и вцепилась ногтями ему в плечи, стараясь встать. Она снова застонала-захныкала от боли и от одновременного наслаждения, которого не испытывала раньше. Он доводил до невыносимого. Цицерону хотелось разорвать её в клочья, оставить на белой коже чёрное и красное — в унисон Братству. Хотелось сжимать её в руках, пока не закричит, мять, впиваться, убивать вновь и вновь. Кусать, царапать, резать, резать, резать… Так он сходил от неё с ума. Пока Аша то прижимала его к себе, обхватив за голову, то пыталась мягко оттолкнуть, чтобы не сделать себе ещё больнее, он уже справился со шнуровкой и ловко запустил ей руку между ног. Цицерон зажал её истерзанный сосок между зубов и потянул, исподлобья глядя на реакцию, одновременно проникая в неё пальцем. Это было так грубо, так насильственно в её голове, что Аша залилась краской. Она не успевала следить за ним, за его руками, не привыкла к таким прелюдиям и мучениям. Грудь болела от резких воздействий, а внизу все ныло от предыдущей его игры, она шептала ему на ухо, обхватив за шею и прижавшись всем телом: — Пожалуйста, хватит, мне больно, брат мой, — а сама в душе молила, чтобы он не останавливался. Казалось, Хранитель даже не различал её слов. Он дёрнул головой, Аша взвизгнула, и он отпустил её, снова впившись своим жестоким поцелуем в губы. Радостно ответив ему, она пожалела: к первому пальцу он присоединил второй, ускорив движение. Из-за того, что в прошлый раз он не удосужился снять с нее сначала штаны, теперь категорически не хватало влаги, хоть она и чувствовала лихорадочное возбуждение. У Слышащей не хватало выдержки — ей пришлось разорвать поцелуй. Цицерон не давал ей отодвинуться, но она схватила его за руку, умоляюще зашептав: — Больно, больно, больно, — он будто услышал её, сжалился, убрал пальцы, и на секунду она смогла расслабиться, прежде чем он возобновил ритмичные поглаживания, сильно надавливая. Слышащая впилась ногтями в его руку, в шею другой рукой, она сжала бедра и попыталась вытолкнуть его оттуда, таким бесцеремонным было вторжение. Однако чертов шут оказался силён. Наконец, она могла разобрать, что он бормочет. — Милая, милая, милая Слышащая… Не сдерживайся… Глаза Аши округлились — она осознала, что он не понимает. Возможно, он думал, что Слышащая извивается так от удовольствия, показывая ему свою страсть также грубо, как это делал он. Из этой ловушки было не выбраться, Цицерон для удобства перекинул одну её ногу себе через бедро, вторую прижав своим коленом. Он целовал её шею, поднимаясь к скуле. Тёплым горячим языком обвел её ушную раковину, и Аша замерла, вбирая новые ощущения, граничащие с отвращением. Он проник языком ей в ухо, и Слышащая стала другим звуком — шумом крови в барабанных перепонках. Он ускорился внизу, и тут она стала различать ощущения помимо жжения и боли. Под этими чувствами скрывалось что-то неизведанные. Аша стала поддаваться. Она собиралась расслабить ноги, чтобы ему было удобнее мучить её, но оказалась неспособна это сделать. Голени мелко дрожали, а всхлипы сменились звонкими постанываниями. Внизу живота стало тягуче тяжело, вся она стала сплошным ощущением. Весь мир замер перед её болью и нежностью, Цицерон, почувствовав её напряжение, обхватил её крепче и наклонился ближе, чмокнув её в ключицу. — Давай же, Слышащая, — тихо, но разборчиво произнёс он. Все тело свел тугой, сладкий спазм, она вся сжалась, сосредоточилась вокруг его руки, но прикосновение внизу уже было невыносимым. Сама Аша не соображала, сделала ли то, о чем он просил, но собрала последние силы, чтобы оттолкнуться от него. На этот раз Цицерон почти не удерживал. Он отпустил с сожалением, внимательно заглядывая в лицо, но Аше было все равно. Мучительные, выворачивающие суставы, но невыносимо приятные волны до сих пор проходились по её телу, вынуждая слегка выгибаться в сладострастной судороге. Цицерон стянул с неё, наконец, штаны (по убежищу Аша ходила босяком) и, спокойно дыша, оглядел её всю, смятую под его горящим взглядом. Дыхание Аши наладилось, стало глубоким и ровным. Через несколько секунд она смогла открыть глаза, уже другим, совершенно довольным и счастливым взглядом наблюдая, как он освобождается от одежды. Цицерон расшнуровал завязки и своих штанов, снял пояс и было взялся за рубаху, когда увидел, что Слышащая уже стянула свой свободный балахон и, приподнявшись на локтях, ждёт его. На белой груди расцветали кровоподтеки, а на бедре алели следы его пальцев. Плюнув на все остальное, Цицерон опустился в её объятия. Он завозится немного, оказавшись между её ног, и в это время Аша, убрав мокрые пряди его волос, прилипшие к щекам, поцеловала его в острую линию челюсти. Цицерон замер, не ожидавший её ласки, и пустыми удивленными глазами уставился в стену. Слышащая провела сухим горячим языком по его шее, как кошка, а затем покрыла мягкими поцелуями проложенную дорожку. Хранитель весь обмяк, выдохнул и обратился к ней, потеревшись лбом о её лоб. — Слышащая… — с утробным, вымученным стоном произнёс он, и Аша улыбнулась, как улыбалась ему всегда: честно и слегка грустно. Он мучил сам себя, водя влажной, раскрасневшейся головкой по её нежной, налитой плоти, которая так остро реагировала на любое движение. Теперь, когда она, приподнявшись на локтях, вдыхала его запах, прижавшись к груди, щекоча носом оголенные нервы его кожи, Цицерон, не раздумывая больше, вошел в неё. Аша резко вздохнула, обхватив его предплечья, и вцепилась зубами ему в шею. Почувствовав каждый её зуб, Хранитель, крепко сжав челюсть, испустил свистящий вздох и рвано толкнулся в неё. Аша застонала и закинула ногу ему на бедро, углубляя проникновение. Говоря честно, он уже ничего не соображал. Он делал то, что велела делать природа, задушенная в его тренированном, зрелом теле на долгие годы. Природа Цицерона была жестокой и опасной, слух требовал стенаний, глаза — мытарств, а зубы — плоти. Он двигался быстро, так, что Аша, уткнувшись носом в сгиб его шеи, не смогла подстроиться, подмахивая бедрами, и лишь беспомощно и тонко стонала, когда он прижимался к ней. Этого было недостаточно. Слышащая была вся такая податливая и услужливая, такая близкая, что ему хотелось навалиться на неё, подмять под себя и сжать до хруста в хрупких ребрах, пока не впитается эфиром во все поры его кожи, пока не станут единым целым. У него ещё было время. Замерев на одно горячее, тугое мгновение, он поднял голову к каменному своду пещеры и глубоко и жадно вдохнул спертый воздух, напитанный масляными запахом воска. Аша, воспользовавшись паузой, упала на лежак, мягко придерживая его за плечи и глядя туда же, куда и он. Её дыхание уже не щекотало его кожу, а в пространстве между ними внезапно стало холодно от сквозняка. Цицерон опустил голову, глядя на её бледное, слегка порозовевшее лицо темными, алкающими глазами, а затем, не в силах удержаться, положил одну руку ей на горло, надавив частью своего веса. Аша тут же попыталась вздохнуть, но вместо этого издала полузадушенный влажный хрип. Придя в восторг, Хранитель, неотрывно глядя на её маленькую борьбу, почувствовав сопротивление и возню, столкнулся вперёд, до упора, а когда девчонка заелозила ногами, пытаясь освободится от его руки, сделал круговое движение бедрами, доводя её и себя до истомы. Аша закатила глаза и открыла рот, выгнувшись ему навстречу и задев затвердевшими сосками волосы на его руке. Цицерона пробрало до мурашек, он повторил, хоть именно такие движения и были опасны. Затем, почувствовав жгучую боль в пальце, он от неожиданности упал на локти, чтобы её случайно не придавить. Аша на последней порции воздуха, когда рамки её сознания резко сузились до его едва поблескивающих зловещим светом глаз, выгнула пальцы его руки так, что чуть было их не сломала. Когда шут снова коснулся тонкой, покрытой мурашками кожи на её груди тканью рубахи, она сдержала кашель, вместо этого делая маленькие глотки воздуха и прижимая его к себе руками и ногами изо всех сил. Она свела лодыжки у него на спине, а руки на шее, притянув так сильно, как это было возможно. Лёжа в её объятиях без всякого движения, он, внезапно с силой отстранившись, беспорядочно стал целовать её лицо: веки, лоб, нос, губы, щеки, скулы… Как-то ему показалось, что в одно мгновение Слышащей может не стать. Что он очнется здесь, совсем один, а все это будет его сном, как у мальчишки, мечтающего о сиськах трактирщицы. Слишком иррациональным, слишком верным все это казалось. Её растрепавшиеся волосы лезли повсюду, но ему было плевать, пока он нежными, чувственными, почти легкими поцелуями покрывал ее лицо, как бы убеждаясь, что она еще здесь, что она никуда не пропадет, не исчезнет хлопком тишины. Хотя, безусловно, она молчала. Слышащая молчала (но ведь ее дело — слушать?), улыбаясь спокойно и ласково, как мать, счастливо и радостно, как дитя. Она жмурилась, когда было щекотно, и губы ее растягивались в искренней, усталой улыбке, а на щеке появлялась ямочка. Это приводило Цицерона в исступление. Он, увлеченный своим благодарным порывом, даже забыл, чем занимался до этого, от чего испытывал животный восторг. Аша напомнила ему об этом, когда, ежесекундно чувствуя, как он заполняет ее, пульсирует, не смогла удержать эту похоть под порывом эмоций. Отвернувшись и подставив Цицерону ухо и шею для поцелуев, она закусила кулак, бешено вращающимися глазами глядя во тьму перед собой. Свирепая, звериная мысль пожирала ее, нутро непроизвольно сжималось. В конце концов это пришлось заметить и самому Хранителю, когда он как-то неловко дернулся, почувствовав, как туго и мягко обволакивает его внутри. Оторвавшись, от Аши и удивленно посмотрев на ее лицо, он встретил ее косой, безумный взгляд и прищурился, хитро и заманивающе, как делал это шут Цицерон всегда. Он поймал себя на мысли, что давно не слышит от нее никаких звуков, кроме слабых частых вздохов, и это почему-то его раздражило. Почувствовав досаду на самого себя, Цицерон выбрался из ее объятий, хоть Аша и не особенно сопротивлялась, и толкнулся вперед, зависнув между ее согнутых в коленях ног, сдвигая ее ближе к изголовью и возобновляя прерванный процесс. Аша ахнула и подтянулась на локтях. Найдя точку опоры, не рискуя больше приближаться к ней так сильно, Хранитель схватился одной рукой за деревянную спинку кровати, другой придерживая ее за плечо, чтобы не вырвалась, если он сделает ей больно. Хотя все это время женщина терпела все, что он с ней делал. Заботиться о ее удовольствии уже не было в приоритете, когда самому было… так. В любое другое время, выпади ему шанс, он бы потискал её, замучил бы до сдавленных криков, вынудил бы драться за жизнь, если бы она не хотела умереть от экстаза. О-о-о, у Цицерона в голове давно мыслишки бродили, как бы ранить её посильнее, как разозлить, раззадорить, а теперь, когда к ним примешались домыслы и воспоминания о том, как заставить женщину плакать от наслаждения, он воспользовался бы всеми средствами. Дети Ситиса умеют играть в свои странные мазохистские игры. Но не сегодня, не прямо сейчас. Ещё недавно Слышащая была Ашей, просто бретонкой, которую так славно было убивать в начале, а затем так уютно и тепло пить подогретое вино и болтать с ней о всяких глупостях в его комнате. Пару часов назад она стала на целую минуту расхитительницей гробниц, мерзкой продажной шпионской, главным врагом! А ещё через минуту мессией, надеждой, спасением. Стала частью его, а теперь отдалась ему вся. Цицерон сжал её плечо, неаккуратно царапая неухоженными ногтями кожу, и приоткрыл рот, тяжело и жадно дыша, отведя взгляд куда-то поверх, лишь бы не смотреть на неё. На неё смотреть было невыносимо. У Аши волосы, забранные в косы, растрепались, мягкими прядями путались в его руке, лежали локонами на груди, покрытой мурашками, глаза полуприкрыты, смотрят с поволокой, похотливо, без тени стыда, на щеках кровавый румянец, а губы приоткрыты, пока тихо стонет под его ритм. Написанная такая, хочется трогать и трогать, пока не распустятся красные и синие бутоны на коже… Нет, даже думать об этом он не может. Все, что знает сейчас, — это то, что нужно двигаться, пока не замрет, накрытый прохладной волной на несколько секунд. И когда это происходит, мир на секунду меркнет, слабый, дрожащий свет свечи преображается во тьму, исчезают узы Братства, и на эту секунду Цицерону не важны ни Мать, ни её голос. Все — ничто, и есть пустота.

***

Аша подняла обе ноги, обхватив его за пояс и притянув ближе, впуская в себя в последний раз. Хранитель не сопротивлялся, разомлевший и совершенно опустошенный, он опустил голову ей на грудь, слушая ровный стук её сердца. Тьма действительно наступила — это погасли свечи. Слышащая не стала зажигать светоч, они оба хорошо видели в темноте, стоило лишь глазам привыкнуть. Да и этого не требовалось. Она водила пальцами по сальным прядям его волос и по-прежнему молчала. Улыбалась. Цицерон не знал, смотрела ли она на него, его веки будто наполнились лунным сахаром, так сладко было засыпать. Она внезапно растормошила его, и, вынырнув из мягкой обволакивающей дремы, он быстро сообразил, что прошло буквально несколько минут, потому что воск все ещё дымился. Цицерон не понял сначала, чего она от него хочет, ведь все вопросы и ответы он решил отложить до пробуждения, но Слышащая настаивала. Когда Хранитель приподнялся, чтобы заглянуть ей в лицо, Аша огорошила его настойчивым, ласковым поцелуем. Она ловила его губы своими, задыхаясь, судорожно стягивая с него рубашку. Цицерону было тепло, очень тепло, а от её суматохи становилось жарко. Он позволил ей сделать это, и Аша успокоилась только тогда, когда смогла обнаженной сухой кожей почувствовать его тело. Цицерон хотел спать. Он позволил ей делать все, что её душе было угодно. Лёг на спину, приобняв её за талию, и сквозь нападавший на него сон вздрагивал иногда от её внезапного желания поцеловать его в шею или проследить шрам у него на животе. А затем повернулся набок, прижав её спиной к стене так, что Слышащая даже издала какой-то звук, и прижал близко-близко, чтобы не могла пошевелиться. Поцеловав его в плечо, она, наконец, затихла.