Сад Запертый

Не думал, что однажды рано поутру открою глаза, зная, для чего проснулся. Не представлял, что однажды соберусь впопыхах и, когда Лиза уйдёт на работу, тоже выскользну из дома, зная: мне есть, куда идти; и выведу измождённое скукой тело в холодные декабрьские улицы, чтобы их тусклый свет согрел меня. А в декабре по утрам темно. Так темно, что кажется — ночь будет длиться долго, до конца зимы, да и нет у зимы конца, только временное перемирие с солнцем. Я не вставал раньше полудня, не считая периода, когда меня к восьми утра насильно вытягивали из общежития, полусонного и с похмелья. Впрочем, стремление изредка появляться на занятиях не спасло от отчисления. Школа, куда приходилось вставать рано почти каждый день, так и вовсе представала далёким, размытым пятном; я не мог уловить ни одного приятного воспоминания, ни одного человека, с которым мог бы пересечься после, в иной, «взрослой жизни». Работа… Работа казалась прерогативой обычных людей, а я не научился быть конформистом. У меня были лишь музыка, часть пространства, занимаемая телом, и жажда странствий, которую я не мог объяснить и остановить. В тот день я не собирался стритовать, но всё-таки сел на автобус до центра. Лиза оставила к завтраку подгоревшую глазунью. Забыла, что я не ем по утрам, не подумала, что на чудом вырученную тысячу закинусь энергетиком и возьму шаурму с лотка. Вчера под вечер Лиза бегло сообщила, что устраивает квартирник; а на такие мероприятия, как известно, всегда приносят если не пиццу, то хотя бы печенье, так что голод меня не пугал. Казалось бы, хорошо устроился — живу за счет случайных гостей, собранную мелочь спуская на дорогой чай, но… «Опять заставят играть», — подумал я, усевшись возле запотевшего окна, в котором мелькал сине-золотой утренний город, и сглотнул неприятную мысль. На всякий случай я прихватил укулеле. Знал, для кого сыграю с радостью, по одному слову. Я невыносимо хотел снова увидеть Якова, пусть на мгновение; для него я пел бы хоть всю жизнь, оттачивал бы навыки часами, а не спал до обеда; стал бы кем-то иным, добрым и светлым, очарованным надеждой на будущее счастье, готовым на всё, чтобы его заслужить. Влюблённость, именно влюблённость — игра гормонов, химический взрыв в голове, провоцирующий безумные фантазии, посещала меня часто. Месяца не проходило без нового объекта для воздыхания. Пусть ненадолго, но чувства, жгучие, беспокойные, придавали мне сил. Я влюблялся в людей, самых обычных, теплокровных, изъеденных городом и бытом, имеющих две стороны: зло и добро в вечной борьбе друг с другом. Я не искал божественного в людях; мне нравилось верить, что моё вдохновение — их жажда меня понять. Мне нравилось думать, что мои песни останутся с ними навсегда. До тех пор, пока я не встретил бога в маленьком саду у подземного перехода. Мысленно я называл тот цветочный магазин Садом. То был осколок совершенного мира, в котором правят добро и любовь, спокойствие и нежность. Я хотел стать своим в Саду, точно место в нем требовалось заслужить. Откуда, подумал я, во мне эта жажда «заслуживать», если я раздолбай по жизни, чёрное пятно на полотне зимы — не более того. Может, там был конец моих странствий? Покой. Покой! Автобус остановился напротив драмтеатра, со стороны огромного дома-муравейника, возле перехода, где я обычно играл по вторникам и четвергам. В другие дни место занимали флейтист, девушка с глюкофоном или матёрый музыкант с электрогитарой. Нагретое место занимали быстро, не успеешь оглянуться, точно и впрямь заводы встали, и все в музыканты пошли, и замерли в бесконечной войне — что важнее: техника или душа? На рассветной улице похолодало; город обжёг пальцы морозом, когда я достал сигарету. Я закурил, выпуская дым, и они становились неотличимы — мое дыхание и дым. Я не заметил, как продрог, как кончики пальцев утратили чувствительность; на ресницах застыл иней, и я подумал: не допущу снежинку, которая осмелится проскользнуть ко мне в сердце. Докурив, я поднялся на крыльцо Сада, заиндевевшее на морозе. Приходилось держаться за ледяные перила, чтобы не упасть. Когда я вошёл, меня встретил нежный звон колокольчиков. С минуту я постоял, переводя дыхание, а потом огляделся, высматривая знакомые черты. Яков сидел у окна, держа в руках огромное растение с вытянутыми, мясистыми листьями, которые украшали яркие прожилки; он что-то шептал ему, но смолк, увидев меня. — Отчего-то я знал, что вы придете. — Яков оставил цветок на полке и поприветствовал меня теплой улыбкой. Я на миг забыл, что у меня замерзли пальцы. — Там такой дубак на улице, — натянув улыбку, сказал я. — Я вот… Зашёл погреться. Вы же не против? — Так вы не согреетесь, — произнес Яков. — Могу предложить чашечку чая. — Нет, не надо. Но спасибо, — ответил я. — Можно просто посидеть с вами? Если хотите, я что-нибудь сыграю. — У вас так побелели губы, что, кажется, вам совсем не до песен. — Не хочу утруждать кого-то заботой о себе, — ответил я. — Я этого не стою. — Откуда же вам известно, чего вы стоите? — спросил Яков, одарив меня снисходительной улыбкой, от которой я растерянно застыл, опустив взгляд на свои руки. Он любил абстрактные риторические вопросы, выдающие его мудрость и эрудицию, а я не знал, что ответить, чтобы не показаться дурачком, тем более дурачком, которого отчислили с филфака, и часто хотел отмолчаться и послушать ещё, чтобы его понять и себя не выдать. Не выдать глупости и беспечной жизни, позволенной мне — и больше никому. — На самом деле я люблю пить чай, но пью только… — Наверняка что-то экзотическое, в чём я разбираюсь слабо? — дополнил меня Яков. Я даже не успел воскликнуть: «Как вы угадали?», как он продолжил: — Впрочем, за неимением оного прошу разделить со мной Эрл Грей. Я так понимаю, без сахара? — Без… Я согласился, и тотчас мне стало стыдно: подумал, сочтут ли меня эгоистом, если я не пойду сам заварить чай, а если попрошу — упрекнут ли в ненужной жалости; я не любил такие дилеммы, и потому виновато отводил взгляд в сторону витрины или на свои ботинки, точно ничего интереснее не мог отыскать. Наверняка я выглядел глупо, Лиза часто повторяла, что я вечно теряю голову, что уносит её ветер, а руки схватить не успевают, а в пустых руках толку нет. Яков уехал в подсобку, и, спустя пару минут, вернулся с подносом, лежащим на его коленях. Чайник с дымящимся крепким настоем, пара белых керамических чашек с позолоченными ручками, кажущимися огромными в сравнении с крохотными пиалами, из которых я обычно пил. Я пристроился на табуретке у окна. Мы сидели так близко, что я коленом задевал краешек пледа, укрывавшего ноги Якова. А он всё смотрел на меня так тепло, точно в сердце смотрел, отыскав в нем чистоту и за всё простив заранее. Но я не верил этому взгляду, все мне казалось — одна ошибка, глупость — и рухнет мир, и окажется потерян Сад. Сад укрывал нас от холодного мира тонкими запахами растений и всеми оттенками зелени. Приятное тепло и лёгкая влажность создавали ту идеальную температуру, которую зимой надеешься создать в квартире: чтобы было не душно и не холодно. — На самом деле я очень люблю чай, — сказал я, сделав пару глотков. — За то, что, когда пьёшь, чувствуешь себя так, словно впитываешь лес. Теплый весенний лес, его запахи, шорохи, даже тени. И все это может уместиться в одной чашке. А в других — еще множество миров… А самое главное, что чаем нужно делиться, иначе это все не работает. — У вас весьма необычный взгляд на мир, — выслушав, ответил Яков. — Но вы равно далеки от религии и науки. Вы... — Ну, я люблю шизотерику всякую. Рерихи, Блаватская, «Роза Мира». — «Не заговорщик я, не бандит, я — вестник иного дня. А тех, кто сегодняшнему кадит — достаточно без меня», — продекламировал Яков с отточенными интонациями профессионального, зрелого чтеца, что захватывает внимание публики спокойствием, а не надрывом. Я застыл с чашкой в руках, не успев сделать очередной глоток. — Как, вы… — Мистик, да. — Я не удержался и пожал его руку, чувствуя, как по запястьям расплывается учащённый пульс. — Блин, Андреев. Он почти прав, насколько во мне отзываются его слова. Что может быть и на земле Город-Сад, что только подлинно нравственные люди способны сотворить идеальное общество… чего никогда не случится… А если и случится, то человечество погубит писькочёс, — добавил я и улыбнулся. — На самом деле, я когда-то писал по нему реферат. Ну, наш философ в универе, он… «Он мне нравился», — хотел добавить я, но замолчал, не осмелившись продолжить. — А еще у меня по нему песни есть. Я написал “Колыбельную Уицраора”. Ну, русского, — признался я. — И как-то в читальный зал пришел, спел её, а никто не понял, зато все устали слушать, потому что песня на восемь минут… на девять. А больше никто не писал таких. Быть может, это моя первая и последняя победа, которую, правда, никто не оценил. — Думаю, я смог быть оценить, если бы вы мне спели, — ответил Яков. — Я… Обязательно. Только это настроиться нужно. И лучше гитару, конечно. Там перебор такой… На древнерусский лад. Мы разговорились о русской мистике; вскоре диалог плавно перешел к классической литературе сперва двадцатого, а после и девятнадцатого веков, коснувшись даже зарождения психоанализа и немецкой философии. Я не уставал поражаться тому, как много Яков знает: он будто на любой вопрос готов высказать вековую мудрость. Мне хотелось безостановочно слушать его уверенную, спокойную речь, и я искал любые крючки, чтобы ухватиться за них и крепко держаться. Только бы разговор не кончался; но, как назло, заканчивался чай. И в тот момент, глядя на дно опустевшей чашки, где чаинки замерли на тонком слое окрашенной воды, я подумал, что с тех пор, как я вошёл в лавку, других посетителей не было, точно их отпугивало моё присутствие. С одной стороны, мне не хотелось, чтобы очередная вредная дамочка, какие обычно занимаются садоводством, появилась и влезла в наш разговор, с другой — посторонний человек дал бы понять, что происходящее мне не мерещится. Я надеялся, что это лишь совпадение, ведь я пришел рано утром, а люди в это время обычно проводят на работе, но на короткий миг мной овладело беспокойство. Я поставил чашку на витрину и спросил: — А у вас всегда так? В смысле, никто не заходит. — Мало кого сейчас интересуют цветы, садоводство и прочие естественно-научные радости. Да и вы оказались здесь по чистой случайности, не так ли? — Да, но… — я опешил, — не может же так быть, чтобы совсем никого? — Вот вы зашли, — улыбнувшись, ответил Яков. — Для получаса этого достаточно. — Мне показалось, что прошло чуть больше… Извините, — пробормотал я. — Я было подумал, что вы меня в чём-то подозреваете, Матфей. В тот момент колокольчики зазвенели над дверью, и наше уединение нарушила женщина в серой дублёнке, украшенной россыпью снежинок. Яков в тот же момент занялся клиенткой, оставив меня наедине с пустой чашкой; они разговорились о чем-то садоводческом, затем женщина ушла, взяв удобрение и пачку грунта для фиалок. Я проводил её взглядом до двери, а она меня даже не заметила. — Пожалуйста, Матфей, — по-доброму усмехнувшись, сказал Яков, и вновь одной фразой пристыдил меня, сам того не ведая. — А я завтра опять буду играть в переходе, — сказал я, желая сменить тему. — И сегодня ещё гости придут разные… Мда. — Насколько вам радостно пребывать на этом месте? — ответил Яков. — Я не замечаю в вашем голосе особого энтузиазма. Отчаяние, скорее. — Ну, я привык. Тем более, что я могу достать деньги только так. — Вам нужны деньги? — Нет! Совсем нет… И вообще, вы меня так пристыдили вчера, что я даже не понял сразу… Не делайте так больше, а то я сгорю. — Значит, вам нужна компания? — Не знаю, они все глупые и безвкусные, даже шутить не умеют... — Что же тогда вам нужно? — спросил Яков, точно пытаясь на меня надавить. Затем посыпались другие вопросы: — Для чего вы поете, Матфей? Для кого? Зачем разрываете сердце на мелкие кусочки, стоя по колено в крапиве? Желаете обжечься? Неужели вам его совсем не жалко, ваше чуткое, беспокойное сердце? Его глаза изменились; сияющий в них огонь ангельского тепла на миг сменился выражением злобы; нет, не злобой, надменным презрением. Так смотрело бы высшее существо, вырванное из темноты Вселенной, на наш, трехмерный мир и его обитателей: как на недостойных существовать животных, окруживших себя грязью и суетой. И я понимал: Яков имеет право так говорить о людях. И соглашался с ним. — А что мне остаётся делать? — виновато пробубнил я. — Не хотели бы вы поработать у меня? — предложил Яков, и я дернулся, не смея поверить в такое счастье. — Но кем? — прошептал я. — В общем-то, вам придется только петь. Отчего-то мои цветы ждут ваших песен. — Да ну, какая-то странная вакансия, — пробормотал я. — Так же не бывает. — Мы с вами — одни из немногих, способных творить чудеса, — произнес Яков. — Только вы, Матфей, вместо того, чтобы оживлять сады, распинаетесь для сорняков. А нужны ли сорнякам ваши чудеса? — А я тогда кто, если все вокруг — сорняки? — Я не могу дать ответ за вас, Матфей, — Яков вновь одарил меня радушной улыбкой. — Потому что это будет мой ответ. Могу дать подсказку, ориентир, место, где следует искать. — Дайте, пожалуйста! — попросил я. — Вы знаете о Вестниках, Матфей? — Да, но причём тут я… — Я обещал вам одну подсказку. — Ладно. Звучит красиво. Мне после таких слов начинает казаться, что я чего-то стою. — Так каков ваш ответ? Вместо ответа я расчехлил укулеле, ведь музыка всегда звучит красноречивее слов, а я так хотел петь, одурманенный приоткрывшимся смыслом, невыносимо хотел, так, что руки тряслись, точно я вновь прошёлся по морозу — ведь я отыскал, для кого мне петь, того, для кого моя музыка была сродни чуду, и магия рвалась из меня, не в силах оставаться взаперти. Только песня вышла, как обычно, безрадостной, и следующая за ней — тоже, а я не понимал, отчего, отчего так щемит в груди, если я — счастлив, точно кто-то впрыснул мне в горло ядовитую тьму, и звуки путались на языке, и вместо песен о надежде, озаряющих мир незримым светом, прорастала одна печаль. «Милая Герда, Снег уже не растает, Летает над гнездом как перья. Алые розы всегда вырастают Чуть выше, чем простые деревья…» — Сколько бы я вас ни слушал, не могу разобрать: где граница между отчаянием и красотой в том, что вы делаете, — ответил Яков, и я заметил, как он смотрит на меня: точно на соловья, примостившегося на заснеженной ветке, который поёт, чтобы забыть о зиме. А я смотрел на него, точно верил: он меня согреет, спасет от города, от зимы, от меня самого, от людей, которым никогда не была по-настоящему нужна моя музыка. В Саду я просидел до вечера; небо за окном успело дважды поменять цвет. Дома ждал квартирник, где мои песни будут слушать из вежливости, а потом попросят играть «хиты», чтобы на весь подъезд подпевать, не попадая в ноты. От мысли, что придется идти домой, стало зябко. — Знаете, я часто думаю о том, что человеком дерьмово быть потому, что Бог для нас уже умер, а в науке спасения не нашлось. Но все отчаянно ищут себе бога, в славе там, деньгах и прочем, чтобы забыть, что они — просто шестерёнки, пружинки системы, сор, песок, сорняки… Вот они надрываются, чтобы придать себе значимости, потому что иначе ведь ни в чём нет смысла, какой тебе смысл быть, если тебя заменить можно? Как ещё, если снаружи ты — капля воды, а внутри — океан? — напоследок решил поделиться я мыслью, и Яков обернулся ко мне, одарив сосредоточенным взглядом. Он ждал, что я продолжу, а я умолк, собирая мысли в слова, и встал перед ним растерянным и смущённым. — Вы хотели что-то добавить? — спросил Яков. — Да, я хотел сказать… Что любовь — мой бог. — Пусть будет любовь, — согласился он и позволил коснуться своей руки.