Сад Запертый

В квартире, которую я по привычке звал домом, без меня начался квартирник. Прошмыгнув в незапертую дверь я окунулся в шумную толпу как в густое болото. Просторная гостиная нашей двушки ломилась от гостей. Некоторые сидели перед чабанью на полу, и изредка голоса прерывало сёрбанье горячим настоем. Иные заняли диван и старое кресло; кто разбился по парочкам, кто сидел один. Никого из присутствующих я не знал лично, то были, возможно, друзья Лизы и их друзья; может, несколько бывших одногруппников, умудрившихся не вылететь из универа в первый же год; знакомые с концертов, случайные собеседники из бара, угостившие раз бутылочкой крафта… Так обычно получалось — один приводит ещё одного, и вскоре собирается компания, относительно разделяющая интересы. — Кто пришел! — воскликнула Лиза, коснувшись меня взглядом, и тотчас попросила гостей потесниться. — Всего лишь я. Ничего особенного, — ответил я. Я сел на угол пледа, расстеленного на полу рядом с полненькой девушкой с короткими черными волосами. Она сосредоточенно пила чай, обхватив пиалу двумя руками. Изредка она поворачивала ко мне овальное лицо с пухлыми губами и изучала меня прозорливыми глазами цвета крепко заваренного улуна. Я пытался ей улыбаться, но под натянутой улыбкой стискивал зубы. Люди вокруг хохотали, переговаривались друг с другом. По кругу передавали гитару, и почти каждый исполнял, что умел, но их песни звучали точно белый шум. Девчонка, сидевшая в кресле у парня на коленях гнусаво заверещала «Zombies» под неумелый аккомпанемент, и публика оставила разговоры, чтобы подпеть ей. Я молчал. Я ощущал себя чужим, странником из другого мира, которого пугают местные обычаи. И все вокруг были для меня чужими, и противный гомон раздражал мой слух. Если бы я мог, если бы то был мой дом, я собственноручно вышвырнул бы каждого за дверь, вместе с безжизненными песенками и пустыми философствованиями. Лиза передала чашку, мою любимую, бело-золотую, которую не успели занять. Я сделал глоток, догадавшись: Да Хун Пао — чай целеустремлённых студентов, что обычно веселит дух и расслабляет тело, чай для вечеров под гитару, для задорной болтовни; чай для убийства времени. — А ты сыграешь? — обратилась ко мне девочка, сидевшая рядом. Попытавшись сосредоточиться на чае, я не заметил, как гитара, передаваемая по часовой стрелке, легла на мои колени. Последний раз на гитаре я играл в марте. Кто-то принес её в наш корпус, чтобы заявиться на СтудВесну. Из принципа я не интересовался творческими конкурсами, зато был взбешён неожиданной сменой ректора, моментально ужесточившего правила по прогулам и обучению. Сильнее всего меня возмутил запрет на любые разговоры о политике в стенах университета; будто я смыслил что-то в политике. Отобрав гитару у незнакомца я сел посреди холла, напротив проректорской, и в знак протеста закричал песни. Я пел: «Наплевав на «Грэмми» и гранты, Собираются в поздний час Неизвестные музыканты, Сочиняя свой антивоенный джаз». Или: «Лихое предвкушение боя, Барахтаясь на гребне волны. Выдерни меня из этого запоя Или выгони из этой страны». Мне казалось, я устраиваю митинг, уверенный и беспощадный. Я ждал, что ко мне присоединятся, что запоют со мной, и единым маршем мы отобьем всеобщее внимание, и правила пересмотрят. Я позабыл, что пою никому не известные песни. Вышел ректор. Я его не стыдился, не боялся смотреть ему в лицо. Я хищно улыбался, сжимая гитару во взмокших ладонях, как щит. Он отчислил меня за прогулы, не за музыку. Нашел способ вышвырнуть меня, то недовольного невесть чем, то пропадающего невесть где. Больше я в универе не появлялся. — Сыграй, — упрашивали меня. — Ты так круто поешь. Я вновь посмотрел на гитару, лежащую у моих ног, и в горле запершило. Я не хотел петь для них, бесцельно кричать в пустоту слова, милые сердцу; не хотел исполнять «Прогулки по воде» или Гражданку, чтобы со всех углов комнаты меня перекрикивали голоса без слуха. Людям не было дела до границы между отчаянием и красотой. Не было дела до тревожащей меня пустоты, и моей тихой радости; до сада, из которого цветами прорастали звуки, до беспощадного волшебства стихов, придуманных не мной. Что могут знать сорняки? — Может, потом, — ответил я. Передал гитару сидящему слева парню, имени которого не помнил; зато помнил, что он постоянно неуместно шутил про секс, а песни пел — о несчастной любви. Я поднялся, поставил на чабань перевёрнутую пиалу в знак, что больше не хочу пить. Обойдя гостей, прошёл в кухню, где обнаружил двух девушек, переговариваюшихся о ближайшей сессии. Заметив меня, они прервали диалог и попытались заговорить со мной. Взяв кусок пиццы, успевший остыть в открытой коробке, я примостился на подоконнике, чтобы сгрызть его всухомятку. Доел и пошел курить на балкон в спальне. Вышел, стиснув зажигалку в кулаке. Тотчас обдало морозным воздухом; передо мной открылось сине-фиолетовое небо, по которому неслись дымные облака и стрелки вертолетов. Я затянулся, глотая холод и никотин. На улице звенела тишина, за стеной — гитара. Я не хотел возвращаться в комнату, но больше идти было некуда. Я подумывал поговорить с Лизой, чтобы она разогнала квартирник; хотя она любила домашние мероприятия, в них она в полной мере реализовывала свое гостеприимство; ещё она любила музыку, хотя не обладала утонченным вкусом: каждая песня поражала её не пронзительностью, а одним наличием. Творчество для Лизы не делилось на «хорошее» и «плохое», она одинаково восхищалась и небрежными каракулями про кровь-любовь и отточенным профессиональным слогом. Ещё Лиза не любила тишину. Боялась тишины. В тишине она чувствовала себя одинокой. Нет, не одинокой; печальные мысли, сродни моим, завладевали и ей. Лиза боялась молчания и окружала себя громкими людьми, а я складывал молчание в звуки для одного себя. — Не помешаю? — На балкон вышла девочка, которая недавно сидела рядом со мной. Её глаза сверкнули в темноте медовыми огоньками. — Нет, — ответил я, стряхивая пепел с балкона. — Матвей. — Янина, — представилась она и выудила из пачки тонкую сигарету. Я подал зажигалку. Янина затянулась, выпуская дым полными губами. — Ты меня не помнишь? Мы с Лизой работали в той лавочке с побрякушками возле ДТ. Ты к нам часто заходил. — А я работаю в цветочном, — ответил я. — Ну, с завтрашнего дня. И не совсем работаю, типа, профессионально пинаю балду. — Да, Лиза сказала, — протянула Янина сквозь дым. — Что ещё она сказала? — Знаешь, это не важно. — Янина сбросила пепел и обернулась лицом ко мне. — Дело в другом. Не думай, что каждый посторонний человек хочет влезть в твою жизнь, но… В общем, Лиза переживает за тебя. — Мы даже не в отношениях, — бросил я. Янина замялась на минуту, потушила окурок о пустую банку из-под консервированных ананасов, служившую нам пепельницей. Продолжила, точно пропустив мои слова мимо ушей: — Она позвала меня сегодня, потому что я… шарю. Во всей этой магии, мистике и прочем. Кроме того, я на психолога училась. В общем, кое-что действительно понимаю. — И что ты понимаешь? — спросил я раздражённо. — Похоже, на тебе какая-то страшная печать. — Чего? — Я повысил голос; недоумевающе приподняв бровь. — Я, конечно, заигрался с чудесами, но дорогу никому не переходил, чтобы меня проклинали или типа того. — Ты меня не помнишь, — сказала Янина. Она говорила всё так же спокойно, но в голос вкралась нотка волнения. — Я должен помнить каждого встречного? — огрызнулся я. — Ты помнишь хоть одного человека в комнате? Они раз в неделю приходили к тебе, вы вместе пели. И я иногда приходила. — А зачем мне помнить кого попало? Я, знаешь ли, не собираюсь распинаться перед сорной травой. У моей музыки есть другая цель. — Ты сам не чувствуешь? Что-то с тобой происходит. Бредовые мысли, смена интересов, отчуждение от всего, что раньше тебе нравилось. — Только не надо говорить, что у меня шиза, — ответил я. — Я говорю не о шизе. О чем-то магическом. Не потому, что в это ты поверишь охотнее, чем в психологию, я просто чувствую, что дело в чём-то таком, непостижимом. Я просто знаю. Тобой будто овладел демон, который разрушает тебя изнутри. Берет что-то ценное и ничего не даёт взамен. — Ну хорошо, допустим; зато так в разы интересней жить, чем среди людей. Хоть что-то разнообразит повседневную серость, пусть даже это — чёрное пятно. — Это тебя погубит, — произнесла Янина. Всё холоднее становилось стоять на балконе босиком. Оставив Янину и её беспокойную болтовню, я вернулся в комнату. В спальне ждала Лиза, усталая и растрепанная. Когда она уходила на перекур, с ней уходил чай, а гости принимались за пиво, припасенное в холодильнике. Лиза пошла за мной, а гости — за пивом. Вот что им было нужнее песен. — И чего вы все от меня хотите? — буркнул я. Приоткрыв балкон, Лиза встала на стыке комнаты и улицы, закурила, перемигнувшись с Яниной. Сигарета дрожала в тонких пальцах Лизы. Янина продолжала стоять на холоде, закуривая третью сигарету подряд. — Все хотят, чтобы ты спел, — ответила Лиза. — Ладно, — сказал я. — Я спою, но до десяти ты всех выгонишь. Пока автобусы ещё ходят. — Странное условие, — ответила она. — Я же собрала всех для тебя. Тебе вон, даже еды принесли. И вообще… Ты же любил играть для большой компании. — Может и любил. Когда-то. — А что поменялось? — Я, кажется. Я так не хочу, все эти пьянки-шмянки. Хватит. Моя жизнь должна иметь смысл. — Никто не говорит «иметь смысл», — попыталась поправить Лиза. — Обычно говорят «искать смысл». — Ладно, раз вы все такие умные. Я сидел на кровати, пока Лиза курила на балконе, размышляя над моим предложением. — Хорошо, я всех разгоню, если ты споешь, — наконец сказала Лиза. — Хоть прямо сейчас. Только спой. Я тогда поверю, что с тобой всё в порядке. — Пожалуйста, — поддакнула Янина. Когда я вновь оказался в гостиной, мне тотчас протянули гитару. «Если они так любили меня слушать, почему молчали, когда мне необходимо было знать, что меня слышат?» — подумал я. Я сел в освободившееся кресло, настраивая инструмент по встроенному тюнеру. Поставил каподастр на ту тональность, в которой обычно пел на укулеле. Зажал пальцами нужные лады. Занёс ладонь над струнами. Откашлялся. И не смог. Что-то поселилось в горле. Оно позволяло дышать, но не петь. Будто кристалл пронзил горло поперёк или цветок пророс из груди, беспощадный, колючий цветок. Я огляделся, дотрагиваясь до шеи. Отложил гитару. И ушёл. Убежал, прихватив нераспакованный рюкзак и коробку печенья с кухни. Ушел, не оборачиваясь на голоса, проигнорировав Лизу, задержавшую на пороге, некрепко затянув шнурки, позабыв о шапке и шарфе. Ушел в ночной декабрь, слепящий огнями неоновых вывесок и фонарей, освещавших центральную улицу. В город, полтора года назад увлекший меня изяществом улиц, противоречивостью набережной, спокойствием перекрестков и надеждой, что я обязательно стану кем-то важным… Кем-то. Забираясь на верхнюю полку в душном августовском плацкарте, я не знал, что мне это не нужно. Ни публика, ни слава, ни всеобщее внимание, ни красный диплом, ни деньги, ни друзья. Нужен только цветок, живущий у меня внутри.