поэзия солнца

                            телефон чунмёна в отключке третий день. чондэ сбрасывает очередной — тридцать восьмой — вызов, поднимается с кровати и идёт по тротуару до конца на пересечение знаков. сворачивает направо. блеск на латуни горизонта — окровавленного, полыхающего. если падают звезды, надо загадывать желание. он закрывает глаза и просит, только бы чунмён был дома. скрип подошвы десятка кроссовок по глянцевому полу спортзала, глухие удары мяча, крики. изящный золотой перламутр расчерчивают крупные капли пота, чёлка шоколада на лоб мокрыми прядями, приталенная форма именных цветов чинно на бедрах, в плечах, напряжение в мускулах икр. мазок на губах по-лисьи однобоко, когда выхватывает в беге складную фигуру чунмёна на скамейке — смотрит матч под слабость в пальцах, витиеватую горечь в мыслях. хочется домой. к чондэ. в нем червь, медленно пожирающий здравый смысл, говорящий бежать отсюда как можно быстрее, пока цифры на табло далеки от начала отсчета. но он сидит на том же месте, в той же позе, тем же отсутствующим взглядом водит по площадке и не видит лиц. — ким чунмён, — рука перед лицом, упертая в стену ладонь — решительно, уверенно. искры в его глазах смогли бы охватить пламенем великого пожара леса. завораживающее зрелище. — свидание? он пытается выбраться из капкана рук, в который сам себя загнал, потому что сбился, потому что свет в конце ослепил, подменил тропу. чонин сродни древнему греческому богу. если бы чунмён умел молиться, он бы молился на него: на чуть сутуловатую спину при ходьбе, врожденную жилистость, смуглость ровной кожи, пряди вороньего крыла, матовый румянец, напористость в словах. тянет. сморит сверху вниз на идеально расчерченный пробор овсяного поля, пока чунмён смотрит в пол, на стену, в окно позади — куда угодно, лишь бы не встречаться глазами с топкой смоляной бочки. почти срывается на хлесткий шлепок по щеке — сжимает кулаки до белесых лунок на тыльной стороне ладони. — чонин. иди к кёнсу. проблеск шанса на побег. в соприкосновении век боль отчетливо: чунмён бьёт метко, ломает рёбра, осколки царапают внутренности. чонин даёт убежать. у самого слишком сильно колется в закоулках. в шортах до колена холодно, хотя середина июня моросью прибивает головы трав к земле. сехун говорит, что мён-и у берега во рву, когда захлёстывает грусть. просил проверить наличие таблеток по карманам. спрашивает про бэкхёна. чондэ молчит. среди одинокого камня вниз по течению находит махровую водолазку и копну молодой пшеницы куцыми хвостами по загривку. рябь по водной глади кругами, рваные пенистые стёжки, чондэ на берегу — смотрит на обдуваемую ветрами спину, просит натянуть воротник повыше. песок под ладонью комками сбитыми, оставляет полосы на линиях, отметины на подушечках. — чондэ-я, — растраченный в плаче голос смешением приливов. проводит растянутым рукавом под носом. — забери меня отсюда, пожалуйста. я, блять, ненавижу это место.               осень проводят в анабиозе: кутаются плотнее в объятия в замкнутой экосистеме комнаты. за запотевшим стеклом молочная сказка. они едят карамельки, пьют кисель, — смородина, лимон — таскают кошек во двор. чунмён морщится — в носоглотке свербит — инфлюэнца. чондэ ненавидит лифт, ненавидит возвращаться в съемную квартиру, но там чунмён, и потому делает шаг внутрь кабины. кусаются. кусают друг друга, капризничают: чунмён больше всех. распарывает нёбо горячим, а чондэ приходится мазать по струпам облепиховым маслом, бить по рукам, чтобы не грыз ногти. носит пакетами лекарства, сетует на деньги на ветер. таким, как чунмён, обычно плохо. поэтому где-то там бэкхён страдает.               поезд потряхивает на рельсах, их вместе с ним. чумёну в дороге тяжело засыпать: он смотрит с соседней койки на умиротворенного чондэ и сбрасывает входящий от сехуна. одни в купе — странно, но удобно. когда переваливает за час, выходит в вагон-ресторан, заказывает что-то мутное. везде тихо, потому что нормальные люди спят, а бармен подаёт ночным лунатикам крепкий кофе. — поездом в нанкин не ездят, — говорит мужчина за стойкой. у его шляпы широкие полы, скрывающие глаза, а губы ехидно тянутся за уголки. однако они едут. в половину третьего не выдерживает: строчит быстрое «поездом. завтра», прячет телефон под подушку и накрывает своей головой. так и не засыпает к утру — не может. после сна чондэ помятый, похож на себя в семь лет (чунмён часто зарывается в груду старых альбомов на несколько часов), целует в висок с глупой улыбкой, точно счастливее всех на свете, а на самом деле они в одной лодке, где-то пробоина в корпусе, и зовут их пациентами шрёдингера.               бэкхёна радует приезд друзей (он ждёт их целую весну), а ещё у него нога сломана, и какой-то курчавый добряк ведёт его под руку заместо костылей. в кухне под печаль на ободке кружки ненавидит новые спиральные лестницы, отпивает и как бы невзначай робко спрашивает про сехуна. он продолжает хранить редкие отголоски его голоса в чертогах разума, хотя уже не слышит их так отчётливо, как когда жил в сеуле. утопая в мягкой обивке кресла, чунмён узнаёт чанёля: смакует имя на языке, запоминает эмалью зубов, хоронит под хрусталиком. на трезвую голову парень веселый — ему повезёт, если он никогда не застанет чунмёна колошматящим в слезах грудную клетку чондэ. весна здесь и правда теплая, зиму не помнят — проспали. на пляж без чанёля: у него дела и вообще (только по секрету), плаванье — не его конёк. бэкхён сидит на песке плечом к плечу чунмёна, пока чондэ отмачивает ноги в студёной воде. на горизонте горы, скрывающие солнце холмами, и где-то на вершине бредёт путник размером с треть мизинца. чунмён чувствует игловатые пальцы на затылке: они ерошат пшено, зарываются глубже в посевы. бён выносит вердикт, что волосы у него сильно отрасли. — ты же был прекрасным брюнетом, зачем выжег свои листья. — они все равно были вялыми. молчат. чунмён его совсем не знает, бэкхён с ним на этот счёт солидарен. с его недо-бойфрендом отношения складываются куда лучше. чондэ всё ещё мочит ноги, лимон в блюдце сохнет. они гораздо больше утопающие, чем кажется со стороны. оба глотают антидепрессанты — хотя чунмён подозревает, что бэкхён прячет в шкафу препараты посильнее. оба сводят концы с концами, оба понятия не имеют, что делать с жизнью. куда дальше, по каким кирпичикам. но чондэ достался мён-и, а у бэкхёна гипс и чучело, с которым он не знает, что делать.               через месяц бэкхён отлично ходит самостоятельно, чанёль уже не держит его под локти. ну и славно, а то какое-то жалкое до хрипоты в голосе зрелище. в нанкине становится душно — пора возвращаться обратно. — что будем целый месяц делать в городе? планируют махнуть на целое нихуя, потому что последняя зеленая бумажка — на поезд на двоих. даже купить поесть ничего нет. снова будут слушать урчание по купе: в этот раз вряд ли повезет возвращаться одним. сумки на кроватях заполнены наполовину, вещи разбросаны по полу — ждут своего черёда. стучатся в комнату. — можно с вами в сеул?