i hate u, i love u

Чаре в последнее время очень тяжело заставить себя ходить на занятия по фортепиано. Ей просто не хочется вставать с кровати совершенно, она не видит в этом никакого смысла, поэтому пронзает потолок или стену красным, немного мутным, взглядом, заламывая пальцы и разминая их. В её комнате царит полумрак, наполовину зашторенное окно освещает лишь стол и почти половину помещения. Здесь царит какой-то беспорядок, и его просто «творческим» не назовёшь. Скорее он похож на… заплутавшего суицидника? Она хмурится из-за этой странной аналогии, растирая аккуратно кожу запястий, игнорируя то, что сдирает недавно образовавшиеся корочки поверх ран. Если подумать, аналогия становится не такой уж и глупой. В конце концов, с тихим хрустом где-то в спине, она поднимается. Резко, отчего перед глазами растекаются чёрные пятна, а голова отзывается секундной болью. Но это не важно. Одеяло спадает на пол, но девушка игнорирует, начиная одеваться. Блузка, штаны, пиджак поверх плеч — всё как обычно. В сумку летит нотная тетрадь (и не одна), помятая и потрёпанная, с, отчего-то, красными разводами на страницах. «Помятая, совсем как ты». Чаре, порой, кажется, что она слабая, что она слишком слабая, пусть это и было совсем не так. Но и в её словах была правда — перед чувствами девушка слаба, действительно слаба. Она первая в классе (да и на параллели-то в общем) по оценкам и в спорте, она дисциплинированна, а ещё за ней охотится председатель, желая затащить в студенческий совет. Но Чара каждый раз искусно сбегает, оставляя на парте лишь недопитую пачку клубничного сока. И каждый раз натыкается на неё.

***

Любовь сшибает её с ног, причём, в прямом смысле. Они сталкиваются при очередном побеге в первый раз в коридоре. Чара хмурится и кривит губы, но, увидев, что сшибла заместителя председателя, быстро встаёт и помогает подняться. Благо, в руках у той не было ничего. В знак извинения Чара отдаёт только что купленную пачку клубничного сока, хочет сказать банальное «извини», но слышит за спиной громкие и отчётливые шаги своей проблемы, поэтому спешит удалиться. И с того самого происшествия перед глазами слишком часто всплывают золотистые глаза.

***

Чара теперь пьёт чай с золотым мёдом. Чара ходит теперь с галстуком, у которого янтарная окантовка по шву. Чара пишет в нотной тетради жёлтой или золотой ручкой с этим дурацким запахом апельсина (право, это очень глупо, как она порой говорит самой себе). Но однажды тетрадь мнётся, почти рвётся, когда Чара видит Фриск, которая идёт под руку с… как там его… с Азриэлем. Длинные пальцы зарываются в светлые волосы, сжимают их сильно-сильно, и Чара знает, она прекрасно знает, что злиться причины нет. Но тем не менее, она злится. Злится настолько, что это загоняет её в то эмоциональное состояние, в котором мы её видим сейчас. Чара давно не писала песен. Она любит это делать, любит касаться пальцами белоснежных и чёрных клавиш, создавая мелодии, создавая новые миры, в которых она — создатель, в которых проблем попросту нет, и каждая нота звучит золотым (хвост ноты становится кривым) счастьем. Карандаш в её руках ломается, стружка падает на исписанные листы, оставляя чёрные отпечатки. Девушка смахивает это на пол даже не глядя. Потому что сейчас она смотрит на Фриск, которая, улыбаясь, идёт в компании председателя и ещё пары человек — подготовка к какому-то конкурсу идёт полным ходом. Ничего не меняется толком за эти три месяца. Только Чара понимает, что хочет перерезать этим чувствам горло. Или хотя бы вскрыть им вены. Но делает она последнее не им, а себе. На руках красуются свежие следы от металлического лезвия, кровь каплями касается мятых страниц, окрашивая начертанные грифелем записи. Чара шипит, но продолжает писать, переворачивая страницу. Но и она пропитывается красной жидкостью, отчего по ней (странице) ползут алые разводы. Нота, ещё одна. Капля, за ней следующая. Золотые нотные станы, написанные вручную, смазываются и мешаются с кровью. Чара продолжает держать в голове яркий взгляд, упрямо отказываясь выбрасывать тот из мыслей, осмысленно идя на моральное самоубийство. Чара вступает в совет только чтобы чаще видеть Фриск. Азриэля давно рядом нет, кстати говоря, но даже при таком условии девушка не подходит к Фриск с конкретной целью. По работе если только. А всё потому, что стало тяжелее от того количества нотных тетрадей, что она таскает с собой, при этом не ходя на занятия. Стало тяжело просто смотреть на эту улыбающуюся девушку, стало тяжело дышать каждый раз, когда Фриск обращается к ней за чем-то. Стало тяжело прятать всё новые и новые порезы. Фриск очень красивая. Чаре нравится смотреть за низкой девушкой, подмечать малейшее колыхание её волос, одежды. У Фриск хрупкие руки, плечи, тело в целом. Она хрупкая. Её длинные ресницы красиво подрагивают в минуты, когда она засыпает; её каштановые волосы, аккуратно подстриженные, такие густые и, должно быть, мягкие. Чаре очень хочется запустить в них пальцы, но она не делает этого, только смотрит, наблюдая дальше. Фриск никогда не просит кого-то помочь ей, когда что-то лежит на верхних полках. Вместо просьб она ищет стул и достаёт всё сама. Чара думает, что это забавно. Фриск часто не высыпается, потому что, как Чара поняла, делает домашку допоздна. Дримурр хочет вызваться помочь, но глотает слова и всё также смотрит, не вмешиваясь, словно призрак. Фриск поливает цветы возле крыльца школы, хотя её об этом никто не просит. Фриск поправляет любую распечатку на стенде — она любит порядок. Фриск так часто улыбается, и Чара каждый раз, когда видит эту улыбку, захлёбывается своими чувствами, начинает кашлять бабочками и чёрными кляксами. Один раз она надрывает одну из своих тетрадей из-за этого, и Фриск это видит. Она подходит к Чаре и спрашивает, всё ли у неё хорошо. Светловолосая смотрит прямо в приоткрытые, немного обеспокоенные, золотые глаза, хочет сказать, что она умирает из-за всех этих чувств, как каждый раз захлёбывается кровью, что течёт из вскрытых вен и горла любви, но вместо этого с губ срывается сухое «вполне».

Но Фриск не нужна такая, как Чара. И Чара это понимает после того, как увидела Фриск не с Азриэлем, но с другим парнем. На хрупком пальце низкой девушки блеснуло что-то яркое и металлическое. Фриск всего двадцать два, но она уже...

Фриск понимающе кивает и уходит куда-то. Чара утыкается судорожно в тетради и отрывается только тогда, когда слышит тихий шорох на своём столе — перед ней стоит пачка клубничного молока, которую сжимают хрупкие пальцы с аккуратным маникюром и треклятым кольцом. Красный взгляд поднимается и натыкается на встревоженный золотистый. Фриск не улыбается в этот раз, лишь привычным жестом поправляет прядь волос, заправляя ту за ухо, и отходит к своей привычной компании. Чара мысленно благодарит, некоторое время просто смотря на угощение. Она так и не выпила это. После уроков Дримурр врывается в музыкальный класс, агрессивно открывая крышку пианино. Перед глазами проносятся обрывки их встреч, то, как она смотрит на гуляющую с Азриэлем Фриск, как не может сделать что-либо, поэтому молча скрывается за шторами своей комнаты, истязая свои чувства пуще прежнего, забрызгивая тетради алой кровью, которая уже просто впиталась в такой же алый взгляд. Белоснежные клавиши также надрывно, как и трещины в её чувствах, издают первый аккорд, и Чара думает, что это — последнее, что она напишет в своей жизни. Потому что писать песни в последнее время без ненависти — не получается. Чара поёт красиво. Её тихий, надменный голос в песнях звучит совсем по-другому. Она поёт нежно, аккуратно, со всей своей скрытой изящностью, и эта грация хищника сменяется лишь тихой трелью. Она даже не смотрит на тетрадь, что лежит перед ней, не обращает внимание на ноты, потому что они уже циркулируют в её крови, по её венам, мучительными ударами сталкиваясь с сердцем, что уже на пределе. Чара хочет сказать всё Фриск в лицо, хочет признаться и покончить уже с этим. Ей больно марать свои нотные тетради, больно в прямом смысле. Больно брать в руки лезвие и вести им поперёк вен, только чтобы увидеть кровь, только чтобы удостовериться в том, что она ещё жива. Чара нечаянно цепляет ещё не зажившие порезы — рукав медленно становится красным. Однако песнь не прекращается. Фриск слушает. И она знает, что Чара давно её уже заметила, однако виду не подаёт. Фриск подходит ближе, но замирает прямо перед светловолосой девушкой, ошарашено смотря на неё золотыми глазами, смотря на то, как кровь медленно проникает под клавиши. — I hate you, I love you. Красные глаза направляются к ней, о пол с тихим стуком ударяются красные капли. У Чары синяки под глазами от бессонницы, от потери крови, от плохого питания. У Чары разум не в порядке. Она устала уже. Она хочет отдохнуть в конце концов, но всё равно взгляда не сводит с золотистых глаз, ошарашенных, удивлённых и напуганных. Чаре делается немного дурно, она усмехается, чувствуя, как в горлу подкатывает тошнота и колючий ком, который чешет глотку до крови. Она снова захлёбывается чёрными чернилами — ненавистью, и снова выплёвывает из лёгких бабочек с золотой пыльцой на крыльях. Бабочек, что должны быть в животе, но как-то не судьба. — I hate that I love you. Она буквально изнемогает за клавишами, её грудная клетка вздымается всё слабее, Фриск уже подбегает к ней, хватается за окровавленные рукава рубашки, пытается оттащить Дримурр от клавиш. Но Чара лишь улыбается, продолжая играть, надрывно и мучительно, игнорируя крики и дёрганья. Ей не нужно уже всё это. Слова вырываются полу-вдохами, голова кружится. Клавиши становятся липкими от количества крови, пальцы — красными. Она хрипит, полностью понимая тот факт, что не споёт больше. На это она и шла, собственно. — Don’t want to, but I can’t put, — Фриск смотрит на неё в упор, повиснув на поникших плечах, пальцами хватаясь за окровавленные рукава, пытаясь хоть как-то остановить кровь. Но, стоило ей задрать рукав, как она видит, что порезы идут не поперёк, а вдоль. Она давит крик, сжимая в руках не ткань, а светлые волосы, прижимая Чару к себе, которая всё ещё продолжает петь. — Nobody else above you. Фриск начинает плакать. Она не хочет думать о том, что стала причиной чьей-то смерти, ведь она всегда предотвращала это. Ведь она… она не может быть причиной. Но Чара встала поперёк этих слов. Странно, но Дримурр чувствует, как по щекам струится что-то тёплое. Но поднять руку уже нет сил. Пальцы соскальзывают с клавиш, она опирается о девушку, что прижимает её к себе, слабо улыбается, смотря в золотые глаза мутно-мутно. И Фриск видит в этих глазах злосчастную кровь, что забралась под белые клавиши, что забралась под её собственные рёбра и затекла в сердце, отравляя. Фриск что-то говорит Чаре, что-то пытается донести до девушки; Фриск склоняется к тёплым губам, нежно выдыхая что-то и также нежно целуя. Чара чувствует вкус чая с молоком и мёдом; Фриск целует долго, исступлённо, пытаясь в это время перекрыть вены порванными полами собственной рубашки, чтобы кровь, наконец, остановилась. Чара понимает абсолютно всё происходящее. Но Чара молчит.

Потому что ноты закончились.