Охота Невидимки

Время — интересная штука. Иногда еле плетущееся, как старая кляча, которой не помогает даже кнут, оно в одно мгновение может вдруг переродиться в горячего жеребца, от избытка сил стремительно несущегося вскачь по равнине. Итак… Люс закончил роспись, и я, как градоправитель, посетил собор Святого Берта, где, не скрывая восхищения, смотрел на купол,по которому дивные златокудрые ангелочки с устремлёнными ввысь взглядами парили среди белоснежных облаков в небе цвета индиго. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь мозаичные окна, довершили умилительную картину небесной жизни, лишённой наших пороков и страстей. Дрожь бежала по моим жилам и мне даже казалось, что я начинаю слышать их тихие голоса и музыку небесных сфер. Я никогда не думал, что живопись может быть столь прекрасна. — Ты очень талантлив, мой мальчик, — сказал я Люсу по возвращению в замок, где нас уже поджидал накрытый на двоих стол. — Я поражаюсь, как тебе удалось всего этого добиться. И я очень тобой горжусь. — Правда? — Люс был весел. Его явно забавляло, сколько комплиментов и неприкрытого восхищения ему сегодня высказали. — Значит, ты не откажешься прогуляться со мной после обеда вдоль реки? — Вьёшь из меня веревки, мой тщеславный засранец? — Я рассмеялся, глядя на его мгновенно поджавшиеся губы. — Ладно, не дуйся. Конечно, прогуляюсь. Разве я могу тебе отказать? Вскоре мы уже ехали по берегу, а вокруг разливалось море осеннего прощального увядания природы, щедро согретой в этом году решившим не скрываться за облаками солнцем. Я любил эти прогулки. Они рождали во мне ощущение какой-то нежной близости между нами, когда уже не надо слов. За них всё говорят взгляды, нежные касания и осознание того, что твой любимый просто рядом и ты ему дорог. — Эд, — мой спутник вдруг покраснел и смущенно улыбнулся, — я давно хотел у тебя спросить: почему ты со мной возишься? — Что, прости? — не понимая, в какую сторону он клонит, и от этого недоумевая, уточнил я. — Что тебя в этом тревожит? — Меня ничего не тревожит, — Люс покачал головой. — Просто вчера я зашёл на конюшню. По делам, — поспешно добавил он, помня, что я не очень приветствую его дружбу с конюхом. — И?.. — Мне показалось, что он на что-то решается. — Там он… с этим… — Люс умолк, окончательно став пунцовым. — Говори толком, что ты увидел? — Конюх и начальник твоих орлов… они там, в сене… Ну... — Люс опять замолчал. Но он мог и не продолжать, я и так всё отлично понял. Однако, быстро же меня забыл мой «преданный» бывший! Ещё я почему-то вспомнил страстные поцелуи, которые мы с Люсом подарили друг другу перед тем, как поссориться. — Как бы тебе это объяснить, — начал я. — Вполне вероятно, что у них любовь. — Как у нас тобой? — Люс вдруг улыбнулся и открыто, без смущения заглянул мне в глаза. — Что?! — Я даже растерялся от неожиданности наступившего момента. — Ну, мы же любим друг друга. Хотя наше общество и осуждает это. — Он снова умолк, ожидая ответной реакции на свои слова. Я приостановил гнедого и попытался собраться с силами. Этого момента я ждал слишком долго, никак не подгоняя любимого, чтобы он сам дозрел до желания любовных отношений. — Да, — наконец произнес я. — Да, я люблю тебя. Очень сильно люблю, мой мальчик. — Я тебя тоже, — потянувшись ко мне, Люс нежно коснулся моей щеки своими тонкими пальцами. — Должно быть, с самой первой встречи, хотя, — его глаза сверкнули, а губы сами собой сложились в лукавую улыбку, — ты тогда был таким грозным, господин градоправитель. А сейчас… — он хлестнул своего коня. — Сейчас — догони меня! «Э, нет, дружок, не выйдет!» — думал я, пришпоривая своего скакуна. Его задор передался мне. Моя кровь, заструившись по жилам, разожгла во мне кипучий азарт. Я был обязан не уступить! Конь тоже ощутил разливавшийся в воздухе дух соперничества и, догнав наконец звонко смеющего Люса, я еще долго скакал рядом с ним, упиваясь скоростью и любовью. Любовью, которая бурлила в наших жилах, разливая тепло и согревая сердца.

***

Вечером мы приятно трапезничали, слушая приглашенных мной менестрелей, чьи шутливые и полные злободневной сатиры песни заставили нас хохотать до упаду. Но ночь всё больше брала власть в свои руки, и артисты устали. Я не стал задерживать их. Получив щедрую плату, они удалились, оставив нас вдвоём. — Мы можем поговорить, Эд? — Люс смущенно улыбнулся мне из-за своего бокала. — О наших с тобой отношениях? — Конечно, малыш, — усевшись поудобнее, я тоже позволил себе чарку своего любимого рейнского. — С ними что-то не так? — Все не так, — Люс опустил голову. — Просто сегодня я понял, что в любви должны быть нежность и чувственность. А я хочу твоей любви! Нет, подожди, — он жестом остановил мой стремительный бросок к нему. — Ты… — он окончательно смутился, но все-таки продолжил: — А ты ведешь себя так, словно больше совсем меня не желаешь. И поэтому я думаю дать свое согласие по рекомендации падре ехать в аббатство Клюни, чтобы расписывать базилику… — Ты сошел с ума? — ко мне вернулся дар речи. — Люс, посмотри на меня! Да что же это такое! — Моё потрясение было столь велико, что я был готов удавить его своими собственными руками, а потом, одевшись в рубище, оплакивать всю оставшуюся жизнь. — Только наладилось, и опять ты всё усложняешь. Мальчик мой, забудь всю ту чушь, которую ты сам себе напридумывал! Любишь рисовать? Да к тебе уже выстраивается очередь из богачей, чтобы ты написал их фарисейские морды. — Может быть. — Люс грустно взглянул на меня. — Только вот ты, Эд, все равно больше меня не желаешь. — Глупыш, — я никак не мог решить, дать ему ещё один шанс самому принять мою любовь, или сграбастать в охапку и своими поцелуями выбить всю эту дурь из его головы. — Я люблю тебя, а значит — желаю. — Тогда пойдем к тебе, Эд, — Люс улыбнулся, глядя на меня абсолютно счастливыми глазами. «Все-таки сам, — думал я, не сопротивляюсь вечному зову двух душ, тянущихся навстречу друг к другу. — Все-таки — сам!»

***

Свеча была затушена, но остывающие угли в камине давали малую толику света да и небосвод за окном был чист. И потому луна, сияя отражённым светом, освещала комнату ровно настолько, чтобы мы видели друг друга, и Люс не смущался своей наготы. — Малыш, — я потихоньку потянул вверх рубашку прижавшегося ко мне юноши, нежно целуя его до сладкой истомы, которая разливалась внутри наших душ и тел. Сейчас бы оторваться, чтобы снять рубахи через головы, но нам это уже кажется кощунством — на миг разомкнуть объятия. — Эд, — он еще сильнее прижался ко мне, нетерпеливо лаская мою спину, пока не добрался до ягодиц. — Смелее, мой мальчик, — прошептал я, чувствуя невероятное возбуждение, которое кончилось для меня вырывающимся стоном и забытьём, в которое я нырнул, задыхаясь от нежности, любви и собственной страсти. Наконец, наши рубахи были отброшены в сторону. Туда же полетели и штаны, и я до дрожи в коленях ощущал горячее обнаженное тело Люса и его возбуждение, которое передалось всему моему телу. Теперь же, неистово и страстно лаская его, я всеми силами пытался оттянуть минуту соития. «Это как глядеть на что-то очень любимое, — думал я, жарко целуя распростертого подо мной отчаянно стонущего юношу, — и оттягивать момент обладания, потому что этот момент уже никогда не вернуть. И потому хочется насладиться этим хоть ещё чуть-чуть, минуту, секунду, мгновение…» Но далее тянуть уже было невозможно. И вот наши тела слились. В этом эгоистичном, чувственном обладании друг другом весь остальной мир вдруг перестал существовать для нас. Остались только я и Люс — и больше никого и ничего вокруг. Снова и снова сплетаясь в неистовых движениях, мы уже не замечали ни минут, ни часов. И только первые лучи солнца, прогнавшего мрак, показали нам, что минула ночь. Мы были измотаны, но всё также не выпускали друг друга из рук, боясь, что разъединившись даже на миг, мы потеряем друг друга навечно. А теперь это было невозможно! И всё же наступает минута, когда сон смежает наши веки, но и он не может нас разделить. Заключив друг друга в объятия, мы умиротворенно уносимся в мир волшебных снов, где в светлых грёзах только вдвоем бродим по прекрасному лесу, полному света и чудес…