Охота Невидимки

Зверь сидел в тёмном, сыром каземате, с брошенной в углу кучей соломы, на которой он и должен был спать. Но в его совсем разладившемся воображении эта солома замкнула память на сарае и Агнесс, которую он теперь всё время видел перед собой. Поруганную, изувеченную и готовую мстить. Её мертвенный образ с полуразложившейся кожей, выпученными глазами и вечно тянущимися к нему обрубками рук пугал его не на шутку, и он пытался укрыться от него то в соломе, то спрятавшись в нише под небольшим оконцем. Хотя его вид и сам кого угодно мог напугать. Многодневная щетина, горящий, безумный взор, ввалившиеся от истощения щеки. Он совсем перестал есть, и если бы не периодические осмотры доктора Алена, то был бы в ещё более плачевном состоянии. Доктор неизменно требовал, чтобы его кормили и хотя бы изредка окатывали водой, чтобы смыть с него собственные нечистоты. Это привело к лихорадке, и теперь он в бреду лежал на соломе, а мрачный призрак опять терзал его душу. Цепь на шее, которую на него сразу надели, удерживала его на безопасном для людей расстоянии. Сейчас он был по-настоящему жалок и страшен одновременно.

***

Получив от своего друга доктора неутешительный прогноз по «Фарлингскому Зверю», я сразу отравился в городскую тюрьму и теперь, стоя под мрачными сводами с замшелой, кое-где сочащейся влагой кладкой, с отвращением смотрел на Мортона, который безучастно лежал на соломе. — Можно его допросить? — Допросить? — Ален скептически усмехнулся. — Неужели не видишь — он сам себя не осознаёт, не то чтобы связно рассказать хоть что-то. Падре Ринар уже пытался воззвать к его совести, но все напрасно, — добавил Ален, махнув рукой. — Какой финал! — резюмировал я. — Но все же жаль, что ты не дал мне его повесить. — Он и так скоро умрет, — ответил Ален, глядя на скрючившиеся от боли существо, что доживало свои последние дни на изгаженной соломе. Потом задумчиво промолвил: — Хотел бы я знать, что привело его к такому исходу? — Ничего хорошего, — меня передернуло от омерзения, поскольку я, надавив на старые связи в столице, с большим запозданием, но все-таки раскопал всю правду о тайном прошлом нашего главного городского мецената. — Скажу одно — он заслужил свои мучения. Каждому воздастся по его заслугам. — Неужели? — Ален усмехнулся. Я простил его колкость. «Да, я немного… Ну хорошо! Да, я многим испортил жизнь, но и меня не жалели!» — думал я, припомнив коварство Лаис. Вслух же ответил: — И всё же, мой друг, любовь отомстила мне, заставив помучиться от неизвестности за Люса, пока ты его выхаживал. И теперь я знаю, что любовью дорожат. — Любовь — всего лишь животные инстинкты. — Ален спокойно пожал плечами. — Поверь, когда-нибудь я найду эту железу в организме, чтобы сделать любовь ручной. А теперь пойдем отсюда, Эд, я осмотрю мальчика и, сдаётся мне, — он улыбнулся, потянув меня из каземата, — что сегодня разрешу ему встать.

***

Люс ощущал солнце, уверенно заливающее светом большие окна комнаты, вернее — его согревающее летнее тепло. Увидеть солнце он пока, увы, не мог из-за травмы затылка, полученной от бывшего мецената, хотя Ален даже не сомневался, что потихоньку зрение восстановится, — Люс уже начал различать день и ночь. Но я был спокоен за любимого, ведь по моему приказу при нём неотлучно находился мой старый верный слуга, ставший для него глазами. Теперь, окончательно придя в себя после страшной картины каземата, я с умилением наблюдал, как он кормит Люса с ложечки, словно несмышленого младенца. Тихо подкравшись, я знаком приказал отдать ложку мне и, усевшись на его место, вложил очередную порцию юноше в рот. Тот прожевал и спросил с улыбкой: — Эд, это ты? — Как ты себя чувствуешь, малыш? — отложив ложку, я мягко погладил тонкие пальцы, которые с радостью легли в мои ладони. — Прекрасно, — он улыбнулся в ответ на мою ласку. — А теперь, когда ты рядом, еще лучше. — Только инстинкты? Нет, Ален, мне жаль тебя, но, чёрт побери, ты совсем не прав! — Но тебе, Эд, незачем так меня баловать. — Но мне это нравится, — я пожал плечами. — Потому что, как только ты встанешь на ноги и окончательно прозреешь, я снова столкнусь с твоей вредностью и упрямством. — Я не вредный, я просто иногда сержусь на тебя! — Люс отвернулся от ложки, которую я снова наполнил, и обиженно буркнул: — Теперь ещё возьми меня на ручки, и я окончательно стану твоим малышом. — Как скажешь, моя радость, — без экивоков, но очень осторожно я подхватил его на руки. — Если захочешь — всю жизнь носить стану. — Эд, я пошутил! Люс звонко смеялся, его незрячие глаза сверкали счастьем. Он был всецело в моих руках, но у меня даже мысли не возникало воспользоваться его беспомощностью. Я просто наслаждался нашей близостью, пока не пришёл Ален, который задержался, решив по дороге осмотреть очередную роженицу. — Всё милуетесь? — раздался вдруг его голос. — Отпусти меня, Эд! — Люс сразу смутился, и дух веселья его покинул. Но я не спешил подчиняться. Наоборот — склонившись к Люсу, я с удовольствием потерся носом о его макушку, игнорируя смущение юноши и насмешливые искорки, вспыхнувшие в глазах моего доброго приятеля. — До тебя, Ален, всё было хорошо, — заметил я, немного досадуя на друга за его грубое вмешательство в нашу идиллию. Потом все же потихоньку опустил Люса на ложе, предоставляя ему возможность самостоятельно устроиться поудобнее. «Мы — взрослые! Мы характер имеем!», — думал я, освобождая доктору место для осмотра. — Ещё успеете, — резонно заметил Ален. — У вас вся жизнь впереди. Осмотрев Люса, он остался очень доволен и наконец-то разрешил ему попробовать подняться. Надо ли говорить, что для нас это было целым событием, в котором, к сожалению, Ален не дал мне поучаствовать. — Мне нужно поговорить с тобой, Эд, — начал он. — Наедине, если это возможно, — и мне не осталось ничего другого, как предложить другу уединиться в оконной нише. — Что-то случилось? — спросил я, едва мы отошли. — Час назад Мортон преставился, — сказал Ален, глядя, как Люс осторожно, с помощью слуги, поднимается на нетвердые ноги. — Больше он уже никого не распотрошит. — Одной тревогой меньше, — ответил я, тоже неотрывно следуя обеспокоенным взглядом за Люсом, который неуверенно, все время останавливаясь, делал первые шаги. — Содержать сумасшедшего в каземате накладно, да и охранников жаль — они явно его боялись. Но — довольно о грустном. Падре Ринар ждёт не дождётся, когда Люс прозреет окончательно. Он, конечно, уже лучше видит, но я жду твоего вердикта. — Двигаться можно и нужно, — Ален улыбнулся. — А вот рисовать — пока, к сожалению, нет. Меня это огорчило. Падре Ринара, явившегося с визитом несколько позже, — тоже. Впрочем, он не остался в долгу и произнёс прочувствованную проповедь, в которой выразил благодарность мне и Оглобле, которые «не пощадили себя, жертвуя собственной жизнью ради других…» Мой ненаглядный «других» сидел со мной рядом и с удовольствием слушал проповедь, которую строгий подвижник (как оказалось, раздающий щедрую милостыню по ночам) окончил словами: — Но милостивый Господь отверз нам двери рая и зовёт воспользоваться приглашением, где каждого раскаявшегося грешника он примет с отцовской любовью. Это и в ваш огород камушек, господин градоправитель. Ваш смелый поступок говорит о том, что вы не потеряны для неба. Может, стоит сделать шаг в правильном направлении? — Может быть, но только не сейчас, — добродушно ответил я. — Я ещё не готов, Святой отец. — Я буду молиться за тебя, сын мой, — и падре впервые благословил меня, что было весьма необычно.

***

Люс с каждым днём видел всё лучше. Даже Ален сказал: «Если так и дальше пойдёт, продолжение росписи собора не за горами», что окончательно подняло настроение Люса и падре, который стал навещать нас почаще в надежде подвигнуть меня к более благочестивой жизни. Люс же от души радовался этим встречам, и я не препятствовал им — его спокойствие было для меня слишком важным и ценным. К тому же, произошло происшествие, которое помогло мне ещё более умилостивить праведно обрушиваемый на меня гнев подвижника. Мортон не оставил завещания. Поиск наследников окончился ничем. Стряпчий, лукавый малый с умными глазками, уведомил меня, что отныне бесхозная собственность переходит во владение города, то есть фактически — ко мне. Я быстро сообразил открывающиеся перспективы и, чтобы было меньше пересудов, пожертвовал в собор Святого Берта довольно весомый куш от неожиданно свалившейся на меня радости, чем окончательно успокоил благочестивую часть городской знати, во главе с падре решившую, что случилось чудо, и я встал на путь исправления. Я благоразумно их не разубеждал. Между тем, меня самого сильно удивляло, что я вёл воздержанный образ жизни. Но не из-за нравоучительных бесед падре, нет. Скорее из-за обострившегося нюха Люса и его весьма ревнивого и собственнического характера, который он уже начал проявлять в полной мере. Временная потеря зрения привела к обострению других чувств, и он мог безошибочно определить, с кем я общался несколько минут назад. Прогулки на свежем воздухе не помогали избавиться от чужого запаха, и мне пришлось несколько пересмотреть свое слишком вольное поведение. Тем более что небольшая передышка пошла на пользу мне самому. Я занялся делами города. И все, раннее кричавшие о моем наплевательском отношении к городской жизни, потихоньку взвыли от нового правопорядка, наводимого моей безжалостной, жесткой рукой. Все — за исключением Весла с его командой. Эти и далее процветали, своими методами помогая мне поддерживать порядок на окраинах города.