Возвращение к жизни

- Домой… Ты рад, Генри? - Да, пап, конечно. Почти месяц в больнице.       Еще в школе Генри быстро уяснил, что отвечать надо так, как требует учитель. Не то, чтобы это ему сильно помогало в учебе. Но сейчас помогло, несомненно. Отец ждет от него, что он рад возвращению домой. Генри и ответил «правильно». Не особенно он и солгал при этом – в больнице надоело, а две недели без Бекки, так вообще тоска смертная. Хорошо, хоть друзья иногда навещали, но доктор Уорренс запретил им приходить после того,как Хокстеттер приволок пиво и сигареты, и попался глупейшим обрахом. «Ну, что с Патрика взять».       Они приперлись на выписку Генри, галдели в холле, когда Генри вышел к ним с сумками. «Удивительно, как быстро человек обрастает кучей барахла, нужного и не очень», - думал он, пихая все, скопившиеся в больнице вещи по сумкам и пакетам. Белч и Вик быстро забрали пожитки. - Ну, наконец-то! Чел, мы скучали без тебя! - С возвращением, Генри. - А в школу когда? - Через две недели, - ответил Генри и увидел отца, входившего в холл. Настроение упало ниже нуля, но он заставил себя улыбнуться. - Папа, привет. Доктор Уорренс велел зайти к нему за выпиской и списком лекарств. Он в ординаторской. Пока отец ходил к врачу, парни расспрашивали Генри о больнице. Тот отвечал неохотно, о Бекки вообще умолчал. - Ну, всё, поехали, - прервал беседу Оскар, выходя снова в холл. Он не пригласил парней ехать с ним, тем более, машина Белча стояла, припаркованная у ворот больницы. Генри махнул рукой ребятам, пообещал звонить и сел в машину на переднее сиденье.       Свежий воздух казался очень холодным. И хотя отец привез куртку, Генри замерз – отвык за месяц от прогулок на улице. - Ну, как там, дома? – безучастно спросил Генри лишь бы сказать что-нибудь. - А вот увидишь, - весело ответил Бутч. И Генри показалось, что веселье отца такое же наигранное, как и его спокойствие. Войдя в свою комнату, Генри удивился. На этот раз вполне искренне. - Ух ты! Пап, ты успел сделать ремонт? Здорово! Он сел на новый диван. - Вот, теперь спа-ать буду, - он потянулся, - и когда ты успел? - В перерывах между работой. Это ты, лентяй, отлеживался там, на мягкой кровати. Генри внутренне подобрался. Улыбка исчезла мигом, будто стерли, как мел с доски. - Да шучу, шучу, - Оскар похлопал сына по плечу, - есть хочешь? - Не знаю. Чаю попью, наверно. Он понял, что устал. Вроде бы, с чего уставать-то? Собрал вещи, да проехал на машине от больницы до дома, минут сорок, не больше. Но почувствовал себя вымотанным донельзя. Оскар вышел, громко рассказывая о том, как он занимался ремонтом, как выбирал диван, краску, обои в зал и прочее. А Генри, рассматривал комнату, у него обои отец не переклеивал. И заметил бурое пятнышко на стене. «Засохшая кровь» - понял он. И от этой мысли стало совсем тоскливо. Генри завалился на диван, еще раз подумав, что он куда мягче старой кровати. «Мягко папаша стелет, да жестко спать», - думал он, бездумно рассматривая привычный вид из окна. Подоконники, впрочем, были заново окрашены. «Это сейчас он такой…. Добрый и внимательный, пока я полудохлый. А как выйду на занятия, и учителя доложат о моих «успехах», так снова приложит башкой обо что-нибудь. И хорошо, если дело снова закончится больницей». На кухне отец гремел посудой, что-то напевая, потом включил телевизор. Генри сунул руку под диван, точнее, между диваном и стеной, мимоходом подумав, что неплохой тайник. Сигареты можно спрятать и деньги на черный день. Или еще что-нибудь… Рука нащупала плотный листок бумаги. Генри вытащил его - это оказалась старая черно-белая фотография. Сделан в Дерри – Генри узнал знакомую площадь с фонтаном. И на фоне его стояли трое. Генри вгляделся в старый снимок… «Не может быть. Отец сказал, что все фотографии потерялись при переезде в этот дом». Сердце забилось невпопад. «Мама… Так вот она какая была. Я её и не помню совсем. А она тут такая красивая, молодая. Лет двадцать пять не больше. И отец молодой еще, в сержантской форме. Да, чин капитана он получил уже после переезда». Мысли метались спугнутыми птицами. Генри с силой зажмурил глаза, затем снова открыл. «А мне тут года два, не больше. Смешной я был тогда…» Мальчуган в шортиках и рубашке с вышитым на кармашке медвежонком смотрел с фотографии строго и не улыбался. Будто знал заранее, что жизнь ему уготовила немало испытаний. То ли фотограф не сумел поймать, пока маленький Генри улыбнется, то ли слишком торопился.       Генри разглядывал мельчайшие детали на фото, будто пытаясь проникнуть туда, в прошлое, понять все то, что не суждено уже узнать никогда. У папы на погон упал маленький листок с дерева. Мамины длинные волосы слегка растрепались – не то от ветра, не то от беготни за маленьким сыном. А он стоял между родителями , глядя серьезно, и держался одной рукой за полол маминого нарядного платья. «Перед переездом отец выкинул все мамины вещи. И фотографии – тоже. Скорее всего, а мне сказал, что потерял, - думал Генри, - а это фото завалилось куда-то… Как же хорошо, что нашлось. Он сунул фото обратно. Не дай Бог, узнает отец. А теперь в тайнике он будет его хранить и доставать иногда… Чтобы увидеть маму. Он забыл её лицо. Помнил пряди темно-русых волос, ласковые руки. На левой руке на среднем пальце была родинка. Помнил платья и босоножки на каблуках. А вот лицо забылось, расплылось в толще лет. Он не успел спрятать фото в свой новый тайник. Послышались шаги, и в комнату вошел отец, неся на большой тарелке чашку и пару сэндвичей. Генри даже удивился – с чего бы Бутчу стать таким заботливым? Тот поставил тарелку на стол и поинтересовался: - Что это у тебя? Ну-ка дай сюда. В голосе Бауэрса-старшего послышались прежние стальные нотки. Генри протянул ему снимок, подумав с отчаянием, что тот разорвет его на клочки. Но Оскар взял фотографию бережно и погладил ладонью. - Вот оно где. Не все, значит, пропали тогда… Ты где его нашел? - За диваном. Случайно. - Вот, оно как…. Знать ждало тебя. Это тебе два года было, за полгода до того, как мамы не стало. Генри зажмурился, как перед прыжком в ледяную воду. Набрал воздуха и выпалил: - Отец, а отчего мама умерла? Бутч нахмурился: - Ты, небось, думаешь, что я ее избивал? Думаешь, знаю. Ты в глаза мне посмотри, Генри. Сын поднял взгляд – глаза у Оскара были, как у него, серо-голубые. Глядел без страха, вопросительно. Отец погладил тяжелой ладонью колючий едва отросший ежик волос на его голове. - Рак крови. За два месяца сгорела. Не знала, а когда узнала – поздно было. Она до последнего в больницу не ложилась, дома была, с тобой. Мол с кем же я сына оставлю, он еще маленький, плакать будет… И умирала дома… Ты и не помнишь, наверное. - Не помню, - покачал головой Генри, снова забирая фотографию из рук отца. - Пап, а остальные фото ты… - Сжег. Хотел, чтобы отпустило. Чтобы душу не рвать каждый раз. Ты не поймешь. - Понимаю. - А это вот затерялось в вещах, видимо. - Ты это не сжигай, ладно? - Да что ты, Генри. Ни в коем разе. Увеличу и в рамку под стекло. Отец казался постаревшим лет на двадцать сейчас. Он ссутулился совсем по-стариковски, а в волосах добавилось седых прядей. - Генри… А ты на маму похож. Очень. - Да, - безжизненным тоном ответил сын, по-прежнему глядя перед собой. Он закусил губу, сдерживая горькие слезы. - Генри,- голос отца звучал глухо, я… я хотел сказать… Давай начнем заново. Понимаю, глупо звучит, но я… Я не буду тебя… ремнем. А ты, в свою очередь… Он словно давился невысказанными словами. - Прости меня, сын. - Ладно, - ответил Генри, чувствуя, как душа разлетелась на тысячи острых осколков, - прощаю…       Если бы кто-нибудь заглянул в дом Бауэрсов в комнату Генри, то удивился бы немало. Глядя на старую пожелтевшую от времени фотографию, отец и сын плакали. Но это были не слезы горя – таяла ледяная стена непонимания и недоговоренности, смывая слезами, как талой водой фальшивые слова и улыбки. Генри уткнулся в подушку. Отец так и сидел на краю его дивана, гладя сына по голове и думая, что столько лет они боролись друг с другом, а ведь можно было жить совсем иначе. Но еще не поздно всё исправить… Хотя, если бы не старания доктора Уорренса, могло бы быть поздно.       Генри уснул, так и не выпив чаю, а отец все сидел возле него и вспоминал разговор с врачом. И данное ему обещание не применять к Генри меры физического воздействия. Оскар понял, что доктор не шутил, и в случае чего, он сможет заступиться за своего пациента.

***

      Конечно, жизнь не изменилась сразу. Были и взаимные обиды, и серьезные разговоры, и брошенные сгоряча необдуманные фразы. Но больше не было звяканья колец портупеи, вытаскиваемой из петель, и не было этого предобморочного звона в ушах Генри от этих тихих звуков. Шло возвращение к жизни – обычной нормальной жизни двух людей.