Возвращение к жизни

- Ну вот, обживайся, Генри. Бекки разложила на тумбочке и в тумбочке нехитрые пожитки мальчика. Поставила бутылку с водой, рядом кружку. - Тут будет лучше, и друзья смогут навещать тебя, правда только в приемные часы, с четырех до шести. Но тебе уже не слишком долго осталось. - Ага, - кисло ответил Генри. Он сидел на кровати – куда менее удобной, что в «родной» палате, где провел аж две недели, вопреки всем распоряжениям. И глядел в окно с тоской. Бекки выглядела виноватой. - Знаешь. Генри… Моя практика закончена. Завтра мне уезжать в Бангор, я же там учусь в медицинской академии. - И отправили на практику в такую дыру, как наш Дерри? - Ну, я не жалею. Зато пациент мне попался очень толковый, а главное, быстро идущий на поправку. Вот отчет о практике, целая книга получилась, - она показала на кипу листков, аккуратно подшитых в прозрачную папку. - Тогда счастливого пути. Генри отвернулся и принялся насвистывать. Не хотел показывать Бекки, что он уже скучает по ней. С Бекки было спокойно и тепло – как с родным человеком. Может, в первый раз в жизни, насколько Генри помнил себя, о нем так заботились. На плечи легли ее руки – в первый раз Генри увидел на них кольца, судя по всему, очень красивые и дорогие. Во время практики носить их не разрешалось. - Ну, что ты, малыш. У тебя все впереди. Ты выпишешься, догонишь одноклассников. Доктор Уорренс скажет, что делать дальше, дабы избежать осложнений. «К черту доктора и осложнения. Дома снова будет такой ад, что я снова попаду сюда, и хорошо, если в реанимацию, как в этот раз, а не прямиком в морг», - подумал он. - Бекки… Ты не думай, я справлюсь. Все будет хорошо. Он утешал скорее себя, чем её. Она невесело рассмеялась и обняла его, прижав к себе, как младшего брата. Он высвободился из кольца ее рук. - Бекки скажи – а когда я умру, ты заплачешь? - Генри, прекрати! Тут вошел доктор Уорренс. - Элизабет, прошу вас. Генри, я зайду попозже. И они вышли.       Генри взял листок и ручку – отец передал с чистым бельем. И быстро написал летящим почерком несколько строчек. Это будет холодная осень. Представляешь, дыхание пряча, Ты идёшь по продрогшей аллее. А когда я умру, ты заплачешь? Затем решительно вырвал страницу из тетради и разорвал на мелкие клочки. «Отец придет вечером, - отстраненно подумал он, глядя в окно пустым взглядом, - а через неделю.. или дней через десять он заберет меня домой. И пойдет все сначала. Опять и снова». Генри будто услышал голос отца – ледяным тоном Оскар Бауэрс вещал о том, что его сын трус и ничтожество. Так хотелось посоветоваться с кем-то… Только с кем? Не с Бекки же. И тем более, не с доктором Уорренсом. Кому есть дело до него, Генри Бауэрса до того, что происходит за стенами их дома? Правильно, никому. Шрамы на спине начали болеть. А голова наливалась тугой тяжелой болью, как в первые дни после операции. Генри лег и отвернулся к стене. На глазах закипали слезы, они казались жгучими. За две недели он отвык от грубости, от ежедневных побоев, от холодного взгляда отца. И привык… Впрочем, к хорошему привыкают быстро. «Соберись, Бауэрс, - приказал он себе,- иначе ты и будешь тем, кем считает тебя отец. Тряпкой и слабаком. На смех лузерам. Быстро соберись». Вот только не получалось почему-то.

***

Оскар оглядел комнату еще раз. Да, труды не пропали даром. А сегодня – сына перевели из реанимации, и можно будет его навестить. Только… как Генри посмотрит на него? Поверит ли? Захочет ли простить? Сколько раз он едва не срывался, рука тянулась к деньгам в магазине, чтобы купить бутылку виски. Или хотя бы пива. Он держался, и ему, пожалуй, было не легче чем Генри. Работа и хлопоты с ремонтом забирали силы и время, а заодно и деньги. Так что тоскливые мысли навалились лишь сейчас.       И чем ближе к вечеру, тем хуже и хуже было на душе. Будто он не хотел увидеться с сыном. Но надо было преодолеть себя, встать, побриться, надеть свежую рубашку. И сев за руль служебной машины, ехать к больнице. - Генри, - новая медсестра был совсем не похожа на Бекки, - к тебе папа приехал. Генри улыбнулся натянуто – незачем посторонним знать о том, что он не рад отцу. Ведь кому это надо? А улыбаться можно так же «искренне», как на рекламе зубной пасты. - Здравствуй, пап. Давно тебя не видел. Отец накинул на плечи белый халат – по здешним правилам. Он был чисто выбрит, из пакета в его руках виднелись бананы и яблоки. - Ну, здравствуй, Генри. - А, привет. Он сел на стул у кровати. Медсестра кивнула, предупредила «Только не очень долго» и вышла, закрыв двери. - ну что, сын? Как ты? - Нормально, пап. Думаю, о моем здоровье тебе доктор Уорренс расскажет. Я мало что понимаю в медицине. А так.. процедуры, уколы… Правда, уже разрешили вставать и ходить… - Так это же замечательно. - Ага… То есть да. Генри отводил глаза, упорно стараясь не встречаться с отцом взглядом. Рассматривал безупречно белую противоположную стену. - Скоро домой уже? - Не знаю. Может быть. Не я же эти вопросы решаю. - А как ты себя чувствуешь? - Нормально, - Генри пожал плечами. - Голова как? - Как видишь пока на плечах, - неловко пошутил тот. Отец улыбнулся, и молчание повисло в воздухе. - Я вот фрукты привез. Как тут кормят? - Хорошо, пап. Спасибо. Генри отвечал, по-прежнему глядя в стену. Затем заставил себя взглянуть на отца еще раз. «Странно. Выглядит усталым но нет синяков под глазами, да и лицо не такое, как раньше… Не пьет, что ли? Удивительно…» Генри улыбнулся своим мыслям. - А ты как? Отдохнул от меня? - Да какое там отдыхать? На работе вкалываю в две смены. - А, ясно…. Устаешь? - Да, Генри. - А зачем тогда в две смены? Опять не хватает людей? - Нет. Я сам попросил. - Как знаешь. Беседа явно не клеилась. Оба не могли преодолеть ту вязкую недомолвленность, она висела между ними. И мешала сказать лишнее слово. - Что тебе привезти? - Не знаю. Пока все есть. Телевизор тут под запретом, читать тоже нельзя. - Ты врачей слушай, ладно? Не нарушай режим. - Да, слушаю. Отец встал, приобнял сына за плечи. - Давай, выздоравливай и возвращайся домой. Генри от прикосновения отцовской руки застыл, мышцы напряглись. - А то что? Некого лупить? – жестко спросил он. И впервые за весь вечер взглянул в глаза отцу. Оскар отшатнулся, на скулах заходили желваки. - Да ты… Мало тебе досталось? – спросил он, став на миг прежним Бутчем, злым и безжалостным. - Только сейчас не бей. Во-первых, будут неприятности у тебя на работе, во-вторых – последствия непредсказуемые. Оскар снова опустился на стул: - Генри… Я обещаю, что не буду так… как раньше. Теперь уже он прятал глаза от сына. - Что – не будешь? - Да ты сам все понял. Не буду воспитывать ремнем. - Ладно. Только все равно уже не будет… по-хорошему. Последние слова он произнес шепотом. Тут в двери заглянула медсестра. - Генри, идем ужинать. Потом физиопроцедуры. - Да-да, я пойду, - Бутч снова тяжело поднялся. Они так и не сказали друг другу «До свидания». И недоговоренность опять осталась, будто висеть в воздухе пыльным покрывалом.

***

      Как же хотелось напиться и заснуть. Крепко заснуть. Чтобы не видеть этого потухшего взгляда, не слышать слов «по-хорошему уже не будет». Он был один – в красивом доме, где, как ему показалось, и жить они станут по-другому. «А дело не в ремонте. Если ты тринадцать лет гнобил сына, то думаешь все исправить в один день? Не получится». Он и не думал, что там, в палате, Генри снова лежит носом к стене и глотает слезы. «Ты был прав, отец. Я – никчемный слабак. И я… я не хочу возвращаться домой».