Зарисовочки по Минхо/Джисон

Когда закрываешь глаза, все вокруг тут же воспринимается, чувствуется, дышится даже, все по другому. Цветные пятна, словно с кисточки стекающая краска, растекаются под веками кляксами, заполняя тёмный холст светом, и тут же исчезают, словно пишут невидимыми чернилами. Руки натурально вытягиваются вперёд в поиске опоры и натыкаются на мужественное, но одновременно мягкое плечо, от которого веет теплом и уютом. Пальцы неуверенно сжимаются, комкая под кончиками затертую джинсовую куртку, до боли знакомую и такую домашнюю. Обладатель куртки тихонько смеётся, заставляя и твои губы растянуться в улыбке. Совсем рядом со щекой ощущается знакомая аура, и ты тянешься вперёд, наконец-то ощущая тепло желанной руки. Она мягко ложится на твою пухлую подростковую щечку — одна из причин, почему все вокруг прозвали тебя белкой, — большим пальцем нежно поглаживая нос. Ты хмуришься, перекрывая доступ света, поэтому цветные пятна на время пропадают и тебе резко становится не по себе. Одна рука сильнее сжимает плечо, пока другая утыкается в солнечное сплетение, словно ища там поддержки. Хён успокаивающе поглаживает тебя по щеке, лишь одними губами шепча что-то тёплое, ты прекращаешь хмуриться и тянешься ещё больше вперёд, неуклюже сталкиваясь со знакомым носом, на котором неподалёку находится родинка. Ты краснеешь, а он вновь усмехается, дожидаясь, пока ты решишься на ещё один нерешительный шаг. Почему бы просто не раскрыть глаза, наконец расписав свой холст настоящей картиной, а не жалкими кляксами? Но ты не можешь. Боишься. От тебя продолжают ждать действий, а ты только в этот самый момент понимаешь, что закрывать глаза было плохой идеей. Все чувства обострились, делая тебя уязвимым для любого действия, а особенно для предстоящего. Ты словно новорожденный котёнок, у которого ещё не хватает собственных сил быть самостоятельным. Твой партнёр сдаётся, носом потираясь о твой собственный, говоря, мол: «Эх, ты..», — а губы всё-таки тянутся, забирая эти самые слова с собой, туда же, куда и кислород. Ранки на покусанных губах ноют, но до тебя никак не доходит. Даже то, что неожиданно становится совершенно темно, тебя не пугает, а главное — в животе расцветают цветы и начинают парить бабочки. Язык смачивает чужие губы, заставляя тебя неоднозначно выдохнуть, а хёна вновь усмехнуться. И каждое новое движение отдаётся каплей краски у тебя в животе, добавляя новую делать в общую картину. Ты хватаешься рукой за живот, словно успокаивая его, сжимая в кулаке толстовку, пока чужой язык творит что-то непонятное у тебя во рту, что-то совсем взрослое, чему детей в школе не учат. Хён не напирает, успокаивается и отрывается, давая тебе таки глотнуть воздуха. Ты распахиваешь глаза и неприятно жмуришься от света. А хён перед тобой счастливый-счастливый, зализывает ранки и смотрит прямо на тебя. Теперь картина закончена.