Они друг к другу тянутся

— Неко, милая, прекрати мельтешить, — почти умоляюще протянула Кира, — Лука итак накурила, ты так совсем рябишь. — А я-то что? — недовольно буркнула Ороку, выпуская изо рта облако дыма. — Я так успокаиваюсь. — и затянулась снова. Кира одарила подругу, сидящую на кресле, поджав ноги, недовольным взглядом и тяжело вздохнула. Это была третья в ряд сигарета. Неко смотрела на них и понимала, что перестать мельтешить не может: ноги следовали мыслям, а кроме громкого «Надо сбежать!» в голове ничего не было. Они собрались, чтобы обсудить последние находки и наблюдения, всë подозрительное, что удалось заметить за последние дни. Слова Сатаны, сказанные в день приезда родителей, во всех заложили зернышко страха. В Неко оно прорастало с невиданной скоростью — она ведь, в отличие от подруг, просто человек, обычная девушка, которая неудачно попала в эпицентр вампирско-демонического хаоса, где и до пугающей речи о «неслучайных случайностях» была потерянной, ничего не понимающей и слабой. А что теперь? Теперь даже правитель Ада и король вампиров не могли точно знать, что происходит. Идея собственного расследования пришла Луке, и Неко, надо сказать, была всеми руками против. Ещё глубже лезть в эти игры совсем не хотелось, Такуго без того вечно оглядывалась даже просто идя по коридору особняка. Каждый шорох, малейшая дрожь, всколыхнувший волосы сквозняк — она чувствовала себя под вечным, несводимым прицелом, маленькой и оголённой, в окружении разбросанных кирпичей рухнувших с грохотом стен. И она на своей линии обороны одна сколько бы людей вокруг неё не было. А напротив — мамочка! — сколько же их напротив, этих жутких сущностей, что ползают по стенам и потолку особняка, вертят головами в разные стороны и высовывают языки, готовые сожрать еë с потрохами. И все они смотрят в самую глубь, знают о каждом её страхе, видят то, что она сама с трудом разглядывает, и делят, кому какой кусочек достанется. От них некуда бежать: в школе, в спальне, на спрятавшейся в кустарниках скамейке — она открыта для глазастых тварей всюду, даже свёрнутая в комочек под тяжёлым одеялом. Более-менее спокойно Неко было в кабинете Руки. Обычно они не разговаривали, он занимался какими-то документами, пока Такуго калачиком сидела в кресле, зачитываясь любовными романами из библиотеки. Они перекидывались парой фраз, когда она входила, ещë несколькими, когда Муками кусал еë, и только под вечер Неко, наконец, могла вывалить на жениха все мысли о прочитанном, выслушать его книжные рекомендации, а там и поболтать о чëм-то отвлечëнном. Такуго понимала, что для Руки была всего лишь сосудом с кровью, но, даже давясь стараниями отгонять от себя все догадки, она замечала, как его отношение к ней постепенно теплеет. И пускай это не было поводом наивно представлять их самих в роли героев романа, Неко в компании Муками хотя бы на короткое время переставала дрожать изнутри и могла дышать без боли в рëбрах, которая каждый раз заставляла думать, что на следующем вдохе грудная клетка разорвется и превратит тело в уродскую раскуроченную тушу. Правда, с началом этого «поиска улик», на который по итогу Неко уговорила Кагимото, Такуго стала чувствовать тревогу и с Руки, потому что теперь приходилось незаметно подглядывать за его действиями из-за книжки, осматривать кабинет, когда Муками выходил, пытаться подслушивать ставшие частыми и нервными телефонные звонки. А Такуго так это не любила. Ей хотелось быть с Руки честной, словно это могло сохранить еë, словно откровенность была гарантом еë безопасности. Но Неко, к несчастью, была уверена, что Муками знает о её попытках что-то вынюхать: в последние дни он даже разговоры о прошлом стал заводить всë реже, не рассказывал интересных историй, а суть их общения сводил к темам вроде погоды, природы и прочих облюбованных банальностей. И это приводило в ужас, потому что без того шаткое и условное доверие Руки вот-вот готово было подорваться, а без него… Кто знает, как он будет вести себя с ней без него? — Так кто-нибудь что-нибудь узнал? — Лука затянулась вновь. Они сидели на балконе первого этажа, и дым от сигарет Ороку, несмотря на открытые створки, мешал дышать. — У меня снова голяк. — Может, поговоришь с Юмой? Он точно что-нибудь случайно обронит. — его имя Неко слышала из уст Киры каждый раз, когда Лука оказывалась в зоне досягаемости. — Да ничего он не знает: никаких подозрительных встреч, дëрганий, с братьями-то толком не общается. — Лука с разочарованным стоном откинулась на спинку кресла. — Походу, он там у себя в комнате вообще умер. — Потому что он кроме тебя никого и ничего не видит. — Кагимото говорила так, будто заново учила Луку кандзи. — Я же просила! — огрызнулась Ороку. — Ни о чем ты не просила. — строго ответила Кира. Неко следила за этой перепалкой, и внутри тряслась каждая клеточка. Она ненавидела ссоры, знала, что от малейших пререканий и повышений голоса на глаза наворачиваются бессмысленные, беспомощные, несдерживаемые слёзы. Она не умела не плакать, пускай каждый раз себя корила: «Слезами делу не поможешь!» — восклицало нутро, и оно же отвечало, что ей, кроме этого больше, в общем-то, ничего не осталось. Те проблемы, что заставляли Такуго плакать, обычно были не из тех, что она способна решить. Наверное, главным её талантом было всю жизнь быть там, где она совершенно бесполезна, и с теми, кому не может предоставить ничего, кроме собственного присутствия. Вот и сейчас было не ясно, как вообще она умудрилась оказаться причастной — просто девочка, которая просто должна была смириться с такой нужной родителям свадьбой. И она же смирилась! Она же всё сделала правильно! Но, видимо, помимо таланта, у Неко было и бремя: быть послушной и тащить на горбу собственную беспомощность, сколько бы ни было лет. Она ничем не отличалась сейчас от себя совсем маленькой, той, что пряталась за дверьми большого шкафа, прижимала к себе игрушку и гладила себя по голове, приговаривая, что всë будет хорошо, что скоро шум закончится и снова станет тихо, она сможет выбраться и пару следующих ночей поспать в кровати. Потом, правда, снова придется посидеть в шкафу. В семье Неко не всегда было спокойно. Не всегда пахло лимонным пирогом, не всегда покупались одинаковые свитера, и щебет о любви тоже, однажды, надолго заглох. На полгода, показавшиеся вечностью, он сменился звоном бьющейся посуды и криками мамы. Поняв, что слушать спор Киры и Луки не хочется, Неко решила, что нужно как можно скорее заканчивать. И тогда она пойдет наверх, в тепло, туда, где нет сигаретного дыма, где тихо хрустят листы, шелестит по бумаге ручка, и можно не оглядываться по сторонам в поисках невидимых хищников. — Я кое-что нашла! — выкрикнула Такуго, перебивая перепалку подруг на полуслове. Ладони сами собой сжались в кулаки до боли в пальцах и впивающихся в кожу ногтей. — Что? Ну же, рассказывай! — Лука подскочила так резко, что Неко на секунду задержала дыхание от неожиданности. — Я недавно рылась в ящиках стола в кабинете Руки. — голос предательски подрагивал. Такуго совсем не хотела ничего рассказывать, она просто хотела уйти. Пускай не к Муками. Главное, чтобы это закончилось. — Открыт был только один, там ничего не лежало, но были тëмные пятна, совсем как запëкшаяся кровь. И брызги похожие с обратной стороны подоконника. — Неко поëжилась. На самом деле, пятна эти она увидела случайно ещë две недели назад, но их образ и лëгкий, въевшийся в дерево ящичка, металлический запах, в голове отпечатались чëтко. Она ненавидела кровь и ничего не боялась так сильно, как еë вида. — Ну, кровь в доме вампиров — дело нехитрое. — Но снаружи на стене то — нет? — скепсис Киры явно Луку не обрадовал, — Тем более, вы вспомните, какой Руки чистоплюй, убрал бы. — И это всë-равно нам ничего не даëт. — Кагимото парировала устало, и Неко не понимала, зачем она так просила еë согласиться на эту авантюру, если не верит в неё сама, — Может, мы бросим играть в детективов и подождем хоть каких-то новостей? — надежда, промелькнувшая в голосе Киры, внутри Такуго отозвалась воодушевлëнным глубоким вдохом. — Да чего здесь ждать? Только вперёд! — Лука воинственно подняла руку вверх. — Неко, ты умничка! Ороку было бросилась обнимать подругу, но Неко, сама того не поняв, отпрыгнула от неë, как от взбунтовавшегося костра. Лука остановилась в паре шагов, растеряно уставившись на Такуго. — Ты чего это? — долгая пауза, такой же долгий и пристальный взгляд глаза в глаза. Неко невольно вжималась в стену за спиной, жалко стараясь держать лицо. — Ты что… Ты меня боишься? — Неко не нашла, что ответить. Соврать не выходило, слова встали поперëк горла, и всë, на что еë хватило — сдавленный жалобный стон. — Неко, это же я. — Да?.. — загнанно уточнила Неко, чувствуя, что больше это держать не может, что страх, который она упорно контролировала, побеждает, и ей категорически не хватает сил сопротивляться. Она эту дрожь, готовую растрясти скелет, запихивать внутрь больше не готова. — А кто ты? — Твоя подруга. — Нет, не надо. — Лука остановила привставшую Киру на полуслове. — Давай проясним, — вздох еë, пускай спокойный, показался Неко очередной угрозой, — то есть Руки ты не боишься, сидишь у него целыми днями, а меня боишься? — Ороку нервно усмехнулась. — Руки хотя бы не превращается на моих глазах в монстра! — Неко крикнула так громко и так испуганно, будто весь ужас попытался вылиться из неë за одно предложение. Слова повисли в воздухе и, приняв, наконец, форму, ударили по ушам самой Такуго. Она не это хотела сказать. Она не этого всë это время до скрипа зубов боялась. — Что ж. — разбив повисшую на несколько многотонных мгновений тишину, произнесла Лука, — Точно, спасибо. — слова, словно камешки, выпадали из еë рта, и то, как холодно звенел в воздухе каждый звук, внушало чувство вины, перемешанное с ужасом. — Спасибо, что напомнила. Я ведь совсем забыла, что превращаюсь сама не знаю во что. — Ороку напряглась, почти срываясь на крик, и Неко увидела в еë глазах то, чего не ожидала — такой же забитый в самую глубь страх. — Я не это… — Нет! Нет, знаешь, ты права. — вздохнув, Ороку продолжила. — Наверное, нам правда стоит побыть врознь, пока у нас не будет хоть какой-то информации о том, что с кем происходит. — Уходя, Лука остановилась в дверях, — Поговорим, когда обращусь. Уже готовых чудовищ ты держишь удивительно близко. Пауза. Неко не могла шевельнуться, пригвождëнная к месту штырëм, прошедшим через самое сердце — осознанием того, чего она на самом деле боялась, и того, что собственными руками придала своему страху форму. — Я так понимаю, меня ты тоже боишься? — голос Киры в ушах прозвенел эхом. — Кира, я… — Неко правда хотела объяснить, вот только даже для самой себя ещë слов не нашла, а для кого-то — куда уж. — Странно это говорить, но Лука рассудила правильно. Кажется, нам стоит друг от друга отдохнуть. Вздохнув и оглядев Неко сочувственным взглядом, Кира вышла в коридор вслед за Лукой. Как Кагимото и ожидала, она не ушла, оставшись стоять посреди коридора, дëргая плечами. — Резковато. — Кира поравнялась с Ороку, вперив взгляд вперёд. — Но это правда! Руки убивал людей лет двести! — Лука усмехнулась, — Но он такой хороший, она с ним спасается. А знаешь, от кого? От нас. — Кира вздохнула, не зная, что ответить. Ороку была пугающе права, только вот пользы от этой правды не было никакой, потому что получить от неё было нечего, кроме справедливой обиды. Собственно, на другую правду. — Это нормально, что ей страшно. Нам нужно… — Кагимото почувствовала, как от собственных мыслей начало внутренне корёжить. — Что? Поддерживать еë? — Лука не кричала, но чеканила слова так, словно хотела выбить их у Киры на префронтальной коре. — Клянусь — пыталась. Может, не выходит только у меня? — Не только. — и, как бы не хотелось, это не было ложью во благо. Сколько Кира не пыталась вытянуть Неко на посиделки вдвоëм, сколько не спрашивала про самочувствие и не предлагала помочь освоиться, каждый раз получала одно — наспех брошенное «всë в порядке» и закрытую перед носом дверь кабинета старшего Муками. Каждый раз, каждый божий день Кагимото надеялась, что её догадки о настоящих причинах не оправдаются. Зря. — Тогда пусть пересидит у своего Руки. — Лука. — Что?! — рявкнула Ороку. — Что?.. — Мне тоже страшно. — Кира старалась держать марку семьи Кагимото даже сейчас: отец учил никогда не убегать от того, что пугало, уважать всё, что заставляло бояться и принимать с достоинством. Даже если ужас вселяло собственное существование. — Это просьба помочь или попытка успокоить? — Ороку усмехнулась, недоверчиво покосившись на подругу. — Второе. Помни, что я понимаю, какого тебе, пускай знаю, в кого обращаюсь. — на самом деле, Кире совсем не было от этого знания легче. Успокаивали только слова Коу, которые она пускай не поняла до конца умом, прочувствовала каждой клеточкой тела. Однажды, она была уверена, смысл его пламенной речи про сущность и выбор раскроется ей во всей красе, а пока хватало того, что откровения Муками заставляли страх неизвестности подтаивать. — Кстати об этом. — протянула Лука после недолгого молчания, — Когда начнётся активное обращение, я уеду к Сакамаки. Если что-то пойдëт не так, там это причинит меньше вреда. Кира поперхнулась. Конечно, Лука была права, трудно было ожидать мирного и тихого исхода обращения гибрида двух сильнейших представителей Ада, которое не может спланировать даже сам Сатана, но… Но Кагимото не хотела, чтобы Ороку уезжала, не хотела оставаться один на один со всем тем, что никуда не пропадёт из особняка Муками; тем более сейчас, когда Неко всего минуту назад, наконец, высказала, кем её считает. Для Такуго Кира такой же монстр, такое же неизвестное, опасное чудовище, и от мыслей об этом хотелось вывернуться наизнанку и ногтями выскрести из ДНК эти идиотские демонические гены. Потому что Неко была права. Потому что Кира действительно монстр. И все умные слова Коу, вся поддержка, беготня родителей, эти разговоры, бессмысленные, глупые разговоры о том, что она всё ещё Кира, растворялись, как молочный туман, стоило подойти к зеркалу, в котором Кагимото видела лишь огромное чёрное пятно без формы, объёма и фактуры, а на его фоне — горящие янтарём глаза. Наверное, только это от неё и останется. — Ты не думала, что слишком рассудительна в последнее время? — недовольно поинтересовалась Кира, нахмурившись. В моменты, когда в Ороку вместо урагана порывов и эмоций начинал говорить военный стратег, становилось страшно: во-первых, это ситуацию вообще не красило, во-вторых, должность уже, вообще-то, была занята Кирой! — А что ты предлагаешь? — всë с той же ухмылкой поинтересовалась Лука, — Бегать, спустив штаны, и радоваться грядущим рожкам? — Ороку приставила пальцы к голове, изображая рога, и запрыгала с ноги на ногу, качаясь в разные стороны. — Не язви. — Кире ничего не осталось, кроме как закатить глаза. — Моя рассудительность тебе же делает лучше — не приходится как обычно меня тормозить и спасать. — Ороку с довольным видом подтолкнула Кагимото локтем. — Только для тебя это не знаменует ничего хорошего: в курсе, что не обязана знать, как решить проблему с обращением? Что думать о безопасности скорее в списке дел твоего отца? — брови Киры хмурила так, что уже сама их видела. — И славно. Однажды же мне придется только и делать, что заниматься папиными делами. — осознав, что выдала недовольство в голосе, Лука сразу же просияла самой тëплой и спокойной улыбкой. Такую Кира видела только тогда, когда Ороку впадала в особую степень отчаяния. — Нет поводов переживать, правда. Ты мне веришь? — Верю, — с тяжëлым вздохом соврала Кагимото, — только если ты мне тоже. — Я тебе тоже, — Лука протянула руку. — Тогда поверь мне и поговори с Юмой. — Твою мать, да ты моя подруга или его?! — шутливо возмутилась Ороку, чуть не подпрыгнув. — Твоя. — Кира старалась выглядеть максимально сурово, хоть поведение Луки, так походившее на неë в спокойные времена, и вызывало внутри желание заулыбаться. — Потому тебе советы и раздаю. — Ладно. — подняв руки в примирительным жесте, Лука сдалась, — Если тебе так будет спокойнее. — Будет. Кстати о спокойствии. — Кира огляделась. — С Хигари всë так же тихо. — Надеюсь, так дальше и будет. — вздохнула Лука. — Может, хоть сейчас это не её традиционное затишье перед бурей и она, наконец, попытается свою жизнь пожить. — и всë же, что-то оставалось неизменным: яда в отношении Хигари младшей Ороку было не занимать. Впервые за всë время стабильность этой вражды радовала Кагимото. — Следила б ты лучше за ней, чем за Муками. Память Киру подводила редко, интуиция — тоже. Хигари никогда не была глупой, а уж людьми вертеть научилась, казалось, раньше, чем ползать, и Кагимото сомневалась, что сейчас, в непростой момент, старшая Ороку внезапно решит сменить тактику и поднять себе настроение поиском друзей. Киру беспокоила даже не выданная с потрохами симпатия Луки к Юме, еë волновало скорее то, что Хигари будет плевать, как, где и кому создавать беды, а проблем и забот всем с лихвой хватало без неë. — Я лучше проглочу школьные гольфы, чем полезу к ней на разведку. — скривилась Лука, — Ей не нужны сверхъестественные силы, чтобы меня придушить, хватит того, как сильно она меня ненавидит. — казалось, Ороку готова начать плеваться от переизбытка собственной желчи. — Как бы твоя принципиальность не довела до того, что она доберется до Юмы, как планирует. — Кира сделала акцент на последних словах, надеясь, что внутри Ороку это что-то да шевельнëт. — Это будет меньшая из моих проблем. — но, кажется, мимо. — Не бери на себя роль отца раньше времени. Тем более, он готов носиться вокруг тебя винтом, если это понадобится. — Я просто делаю, что должна. — серьëзность Ороку напрягала. — Уехать к Сакамаки — самое правильное и безопасное, что можно придумать. Как будет проходить твоë превращение ясно, а с моим — кто знает, сколько будет шума. Там все бессмертны, а здесь, как минимум, Неко. К тому же, Шу должен вернуться уже сегодня, он поможет, если что. К сожалению, у Луки и впрямь хватало поводов для беспокойства, а аргументов в их защиту находилось ещë больше. Правда, другие проблемы это не отменяло. Стиснув зубы, Кира не без сожаления сказала себе, что Хигари придëтся вписать в собственный список забот, хотя совсем не хотелось. Уже давно хотелось только плакать. — А куда он уезжал, кстати? — мысленно вернувшись к разговору, нахмурилась Кира. — Не знаю. Он молча умчался, ни братьям, ни Карлхайнцу ничего не передал. — Лука пожала плечами, — Не уверена, что этот говнюк объяснится, когда вернётся: он так и не сказал, зачем начал со мной дружбу водить, а тут такая секретность, будто Сакамаки поехал взламывать государственный архив. — Не думаю, что Шу доверили бы взламывать государственный архив. — с недоверием протянула Кагимото. — Тем хуже. — Это почему? — Потому что это значит, что поездка была его собственной инициативой. — лицо Ороку приобрело такой заговорщицкий вид, что Киру замутило, — А Шу совсем не инициативный. — У тебя параноя, Ороку, па-ра-но-я. — не выдержав, выпалила Кагимото. — Да, мы ничего не понимаем, да, с нами разговаривают загадками, но это же не значит, что все вокруг в курсе какого-то мирового заговора! — Кира знала, что несла чушь, потому что наличие этого самого заговора буквально облаком ядовитого газа висело над головой, вот-вот готовое разразиться кислотной грозой. Тем не менее, вся эта идея со слежкой, постоянный нервный шëпот под нос и попытки Луки уличить всех если не в государственной измене, то во лжи точно, так утомили Кагимото, что хотелось кричать. — Может Шу просто уехал отдохнуть. Здесь громко, куча событий, давка, а он этого явно не любит. — Или он уехал подальше от всех этих проблем, чтоб и его не задело! — начала было спор Ороку. — А возвращается тогда зачем? Передумал и решил найти приключений на одно место? Может, в твой детективный кружок вступить? Прекрати изводить себя, пока не начали всюду мерещиться враги. — резко выдохнув, Кира вернула себе полное самообладание. Всё же, даже когда Лука занимала место стратега, работы у Кагимото не убавлялось — её всегда ждала должность рычага экстренного торможения. — И, умоляю, поговорю с Юмой, направь свою энергию в мирное русло. — Ладно! — Лука с наигранной обидой топнула ногой и тут же улыбнулась. Снова тëплой улыбкой отчаяния. — Вот видишь, даже когда я всë взвешиваю, ты умудряешься быть мне мамой. — И так было всегда. — теперь уже Кира слегка поддела Ороку локтем. — А, так ты не зануда, просто поддерживаешь стабильность. — с издëвкой протянула Лука. — Ороку! Подскочив и увидев боевой настрой подруги, Лука со смехом побежала к лестнице: — Ухожу-ухожу! Легко взбежав по ступенькам, Лука на секунду остановилась и поплелась к Юме, сопроводив своё решение тяжёлым вздохом. Ороку сразу завернула к гостевым и, постучав в первую дверь, сразу услышала невнятный ответ, который расценила как разрешение войти, и повернула ручку. Оценивая обстановку, Лука отметила, что Юма однозначно сдаёт позиции: с его трудолюбием и вечными упрёками в свинском бардаке, с которых началась одна из их первых ссор, видеть комнату, превращённой в пыльный заброшенный гараж было не только странным, но и пугающим. Кажется, в самом Муками что-то сошло с положенных мест. Юма лежал на кровати, раскинувшись звёздочкой, и даже не повернул голову к Луке, на мгновение застывшей в проходе. — Ну… Как ты тут? — буркнула Ороку, закрывая за собой дверь. — Ты пришла. — промямлил Юма. Вышло так устало и скомкано, что Лука не сразу поняла, что именно Муками сказал. Подойдя ближе, она почувствовала, как под кожей пронёсся морозный ветер — она смотрела на труп. Кожа на лице, руках и груди, не закрытая одеждой, была сине-зелёной, казалось, готовой вот-вот покрыться струпьями и начать гнить, белки глаз обвивали сплетения лопнувших сосудов, радужки поблёкли, щёки впали, и даже волосы потеряли свой тёплый, рыжий отлив. Ороку пару раз моргнула, решив, что сходит с ума — ещё сегодня за обедом она видела Юму таким же здоровым, громким и живым, как в их первую встречу. Прогнать жуткий образ не получилось и после того, как Лука усиленно потёрла глаза, и тогда, от осознания, резко упавшего на плечи, Ороку и сама почти рухнула рядом с Юмой на кровать. — А ты как будто второй раз умер. — попытавшись, как водится, отшутиться, Лука вздрогнула, услышав собственный осипший голос. — Когда ты в последний раз ел? — поинтересовалась она, прокашлявшись. — Мы вместе обедали. — Ороку слышала слова, но без того побелевшие губы Муками шевелились так незаметно, словно он передавал мысли сразу Луке в голову. — Да я про кровь. Неужели ваши запасы совсем не нажористые? — нервно хохотнув, Лука скомкала в руке одеяло. — Я ничего не брал из запасов. — на выдохе произнес Муками. — Ни у кого ничего не брал. — с еле-слышным усталым стоном, он повернул голову к окну. — Погоди, хочешь сказать, что ты уже две недели на сухом пойке? — Лука вскочила и перевалилась через Юму, попытавшись заглянуть ему в лицо. — Волнуешься? — выдавив смешок, больше похожий на кашель, Муками поднял глаза на Ороку. — Честно? Есть слегка. — продолжая испуганно глядеть в блёклые, раскрасневшиеся глаза напротив, Лука не нашла в себе сил отпираться. — Мне казалось, всë нормально… В плане, в школе ведь ты был таким же, как и всегда? — в собственных словах она уже была не уверена. В голове начинался ураган из мыслей о том, что она что-то упустила, не заметила, слишком глубоко зарылась в собственную обиду и умудрилась проморгать то, как Юма превратился в собственное полумёртвое подобие. Более полумёртвое, чем присуще ему по природе. — Есть много способов на время скрыть голод. Повисло молчание. Юма снова отвернулся, а Ороку продолжала сверлить его взглядом, в котором даже не старалась скрыть испуг. Понимание того, что Лука и не могла увидеть состояние Муками, позволило опасливо выдохнуть, но мысли в голове продолжали зудеть, словно сотня открытых вкладок, пока Ороку не выцепила, наконец, самую нужную. Сев, Лука осторожно протянула Муками подрагивающую руку. — Держи. — зато голос не дрожал совсем. Юма тяжело вздохнул, продолжая смотреть в окно. — Я не буду тебя кусать. — Да ты на зомби похож! — воскликнула Лука, вновь засуетившись и подскочив. — У меня и раньше было с ними много общего. — снова кряхтящий смешок. — Пей, а не шутки шути! — внутри горели страх и злость, и чьё пламя было сильнее Ороку не знала. Как он мог так долго молчать? Как он мог довести себя до такого, если она всё ещё рядом? А главное, как он мог отказываться сейчас, развалившись полумёртвым мешком костей, неспособный даже нормально от неё отвернуться? — Я не буду пить твою кровь. — во всё ещё тихом голосе Юмы послышалась железная твёрдость. Бешенство всколыхнулось внутри Луки с таким размахом, что она еле сдержала желание задушить Муками к чертям. Гудевшая только что голова отключилась, не оставив способности мыслить вообще, и с языка начали слетать слова, смысла которых Ороку не понимала сама, словно до неё доносился голос иностранки вместо собственного. — А я даже знаю почему! — крикнула она, вскочив с кровати и нелепо дёрнув руками. — Потому что не так уж тебе и плохо на самом деле! А может, ты вообще притворяешься, а?! Решил устроить цирк для местной дурочки?! Если тебе кровь даёт Хигари — так и скажи! — и только в тишине, зашумевшей в ушах после разодравшего горло крика, Лука начала понимать, что сказала, а вместе с тем — моментально жалеть. — Лука. — после паузы, показавшейся вечной, позвал Юма. — Что «Лука»? — всё ещё недовольно буркнула она. — Уходи. — и снова эта мерзкая твёрдость, дающая понять, что он этого действительно хочет. — Я так и знала. — с досадой прошептала себе под нос Ороку, опустив голову. — Что, что ты знала? Что у меня сейчас разорвется пополам голова от твоих криков? — в голос Юмы начала возвращаться чёткость, звуков он больше не проглатывал и говорил не так безбожно тихо. — Что это только Кира считает, что нам нужно помириться. — не меняя тона, словно случайно обронила слова Лука. Она продолжала злиться, только теперь совсем не на Муками — пришла помириться, а в итоге лишь устроила очередной скандал, как всегда испортив всё, что начиналось относительно неплохо. Стоило ей развернуться, как Юма бросил ей в спину: — А я две недели бегал за тобой просто так? — и угли почти потухшего костра злости вновь дали искру. — Ты сам виноват! — резко развернувшись, выпалила Лука, и вперила взгляд глаза в глаза Юме, соизволившему развернуться. — Виноват! Только ты же даже не даёшь мне это признать! — Муками взревел и вскочил так внезапно, что Лука отшатнулась и ударилась спиной о дверь, но Юма почти сразу рухнул назад, вновь раскинувшись на кровати пластом. — Лучше бы я окончательно умер. — простонал он в потолок. Лука почувствовала, как в глазах встают слёзы от той злости, что уже начала разрывать изнутри тело. Злости на него, за то, что всего за один день он заставил её прекратить верить в собственную адекватность и понемногу сходить с ума всё больше после каждой попыткой помириться, которая казалась очередной ловушкой. Он снова обманет её, если она купится, Лука была в этом уверена настолько же, насколько хотела поверить ему, несмотря ни на что. Потому что в каждой этой попытке он умудрялся казаться ей до омерзительного искренним. Но ещё сильнее она злилась на себя. Потому что она не знает, что рядом с ним делать, разрывается пополам, до сих пор не в силах составить план действий и реакций, теряет контроль над голосом, телом, головой и скребущимся в глубине грудной клетки сердцем, превращаясь в непостоянную истеричку. Сколько не силится держать себя в руках — не может. И все циничные остроты пропадают с языка, сменяясь желанием сказать что-то несвойственно сладкое, и все силы препираться сводятся к односложным «не хочу» и «уходи», и весь фундамент из напускной грубости и неуязвимости, который она так старательно строила под ногами, уходит из-под них в секунды. И ведёт она себя рядом с ним как дура, которой однажды уже была, словно забыв, чем закончилась подобная история в прошлый раз. — Ну выпей. — тихо просит Лука, вновь осторожно протягивая Муками руку. — Не буду. — так же тихо, но уверенно противится он. — Вот ты!.. Уперся, а кому от твоего упорства лучше? — подбоченясь, Ороку недовольно вскинула брови. — Это у меня ты спрашиваешь? — усмехнулся Юма. Надо было признать, за такое осуждать и впрямь было не ей. Фыркнув, Лука огляделась в надежде совладать с желанием вновь начать спорить, и её взгляд уловил светлый блик на полу. Приглядевшись, Ороку поняла, что недалеко от неё валялся осколок стекла. И не один. В голове блеснула идея. — Не надо. — с опаской предупредил Юма. Видимо, сдержать лёгкую ухмылку у Луки не вышло. Она метнула в сторону Муками подозрительный взгляд, с вызовом спросив: — А то что? — Ты не понимаешь. — не меняя тона, слегка покачал головой Юма. — Знаешь, что я понимаю? — вскинув голову, Лука почувствовала себя немного лучше. Решимость, взыгравшая в ней, оказалась сильнее, чем ярость и страх, казалось, до краëв заполнявшие тело ещë секунду назад. — Что однажды придёт день и мы должны будем помириться, как пообещали Кире. И ты до этого дня должен дожить. — Муками не успел даже дёрнуться в её сторону, и, быстро подхватив самый крупный осколок, Лука без сомнений вскрыла без того изрисованную шрамами руку. Кожа разошлась, как масло под раскалëнным ножом, по кисти заструилась кровь, горячая, как жидкое олово, казалось, заживо сжигающая запястье, заставляя его пузыриться волдырями и чернеть, не оставляя ни грамма живого мяса на кости. Зашипев, Ороку напряглась всем телом, не ожидая, что будет настолько больно. Хотелось вернуться на секунду в прошлое и отвесить себе пощëчину, а лучше сразу убить на месте, лишь бы эта боль, заставляющая дрожать колени, никогда не оказалась ей знакома. Лука не понимала, почему так хотелось завыть и выцарапать себе глаза, чтобы ни в коем случае не опустить их и не увидеть то, как рядом с ней постепенно разрастается смердящая медью лужа. Она ведь уже делала это с собой и стоило привыкнуть, но этот порез оказался больнее, чем вскрытое Юмой горло, и глубже любого из тех, что она когда-либо оставляла на своём теле сама. И, кажется, не только на теле. Юма подорвался вперëд и намертво вцепился руками в изголовье кровати, скалясь, как озлобленный пёс. Его глаза блестели так безумно, что за долю секунды, на которую Лука позволила себе заглянуть в них, она прокляла своë решение тысячи раз. Кровь растеклась по запястью, ладони, щекотала огнëм пальцы, и по ощущениям игриво сдирала этим с руки цельный скальп, который вот-вот звонко приземлится на пол перчаткой человеческой кожи, предсмертно хлюпнув в кровавой луже. Запах, ударивший застывшей то ли от боли, то ли от ужаса Луке в нос, начал вытеснять из комнаты кислород. И Муками тоже это чувствовал. Только гораздо острее. — Уйди. — Юма, ещё минуту назад говоривший тихо, рычал так, что у Ороку дребезжали кости, а вместе с ними готовы были затрястись и стены. — Только когда выпьешь. — не отступала она, медленно делая пару неуверенных шагов вперёд. Под пальцами Муками ломалось, трещало и выло дерево кровати, к которой он пытался приковать себя собственными руками. Без того красные глаза залило кровью и на фоне мертвенно-бледной, синей кожи они горели так же, как рубины любимого кинжала Луки на солнце. Только они были живыми, и читался в них такой голод, что у Ороку начало сводить живот от страха. Он набросится на неë и уже через минуту выйдет из комнаты, навсегда закрыв дверь, за которой оставит обглоданный скелет с раскиданными ошмëтками связок и сухожилий. — Ты никому упорством лучше не делаешь! — в его потустороннем рëве она еле различала слова. Сердце пробило с тысячу ударов за ту жалкую минуту, что она мялась у двери, и готово было вывернуть рëбра наизнанку, руку продолжало жечь, и Лука осмелилась предположить, что этим огнëм и пытают в Аду, потому что казалось, что проще вырвать себе предплечье, чем терпеть это дальше. — И это ты говоришь? — просипела она, подходя совсем близко. С тихим «ухом», совпавшим с, кажется, последним ударом сердца, на белоснежную мятую простынь упала тяжëлая горячая капля, а вслед за ней на кровать мешком песка повалилась и Лука. По телу снова прошëлся разряд, от которого свело каждую мышцу, а вслед за ним — облегчение, какого Ороку не чувствовала никогда. Юма вгрызался в разрезанное — нет, разорванное — запястье, под его клыками хлюпала не утихающая кровь, а кожа всë сильнее расходилась по швам, но мысль о том, что это не зря, что он глотает с наслаждением, которое невозможно подделать, со всей копившейся жаждой жизни, разрешала забыть о боли, как незначительной, никчëмной издержке. И в этот момент она понимала, что готова отдать ему всë. Ему, так быстро разбившему еë сердце, солгавшему в момент еë слабости о том, о чëм не врут даже самым сильным. Не только протянуть окровавленную руку, чтобы он вновь вернулся таким, каким был, но и душу вывернуть наизнанку, если это понадобится, чтобы он продолжал быть рядом, пускай мозоля глаза и бередя раны. — В другом месте… — прохрипела Ороку, поняв, что от боли впрямь можно онеметь. — Что? — Укуси в другом месте. — выдавливать слова приходилось со всей силой, что ещë осталась в теле, напрягаясь с каждым слогом всеми мышцами в надежде не развалиться. — Руку разорвëшь. — зарывшись носом в растрëпанные волосы Юмы, Ороку умудрилась сдавленно хихикнуть. Она была уверена, что разрывать уже нечего, что кожа сошла лоскутами, а сквозь перемолотое в фарш мясо желтеет кость. Юма испуганно встрепенулся, втянул носом воздух и замер. Лука почувствовала, как державшая еë рука Муками задрожала, и его пальцы медленно, боязливо разжались на еë предплечье. — Что я сделал?.. — после грудного рыка он осип и без того тихий шëпот заглушила пришедшая в голос хрипотца. — Что я сделал?.. — Эй, посмотри на меня. — Лука шептала ничуть не более внятно, теряя в дрожащих губах звуки. На секунду зажмурившись, она звучно сглотнула и, коснувшись трясущимися руками щëк Муками, аккуратно подняла его лицо к себе и заглянула в глаза. «Господи, не смотри вниз, умоляю, только не смотри вниз,» — твердил внутренний голос, но Ороку ничего не могла поделать, и как бы старательно она не фокусировала взгляд на заметно побелевших глазах Юмы, боковым зрением видела всë: то, что ещë несколько омерзительно долгих минут назад называла рукой, и его измазанные в постепенно подсыхающей крови подбородок, губы, кончик носа и щëки. Казалось, что нижняя половина его лица раскурочена не меньше еë запястья. — Всë хорошо. Правда. — Ороку улыбнулась так нежно и мягко, как могла. Юма смотрел на неë с животным ужасом, будто потерял память, выискивая в глазах ответ на вопрос о том, как он посмел сделать ей больно. — Просто укуси в другом месте. — продолжая улыбаться, Лука медленно перевела взгляд на губы Муками и осторожно провела большим пальцем по его подбородку, стирая очередную норовившую упасть на бельë каплю. Стирая с такой нежностью, словно это была лишь тоненькая струйка, и у Юмы не было залито еë кровью лицо. — Нет. — он ответил уже жëстче, но силы в голосе всë ещë не хватало. И не хватило бы, потому что отступать после того, как она вскрыла себе вены, было уже поздно. — Юма, пожалуйста. — Мне хватит. — он начал было отползать, но Лука подалась вперëд вслед за Муками, не убирая рук. — Я не могу… Правда не могу сделать ещë хуже. — Всë хорошо, слышишь? — продолжала шептать Ороку. — Я сама захотела. И я могу дать тебе ещë. — и она даже не врала. То ли от адреналина, пытавшегося спасти еë тело в состоянии очередной опасности, в которую она себя загнала, то ли из-за начавшегося недавно обращения, силы действительно были. Несколько мучительно долгих секунд они сидели, касаясь лбами и глядя друг другу в глаза, пока Юма не зашептал: — Ладно, сумасшедшая, — они с Лукой синхронно усмехнулись, — Постарайся не напрягать мышцы, хорошо? Будет не так больно. Слегка касаясь похолодевшей кожи, Юма убрал волосы Луки с плеча, притянул еë ближе и аккуратно прокусил над ключицей. Лопаясь под клыками, кожа хрустнула, а Ороку зажалась от лëгкого разряда боли. Муками опустил руку ей на спину, аккуратно поглаживая, как бы напоминая о том, что нужно делать. Глубоко вдохнув, Лука расслабилась на выдохе, насколько возможно, окончательно обмякнув и почти повиснув на Юме. Он пил гораздо спокойнее, не врезался в её плоть клыками, видимо, постепенно отходя от наваждения собственной жажды, не боясь проронить хоть каплю так давно желаемой крови. Лука почти не чувствовала место укуса, на фоне продолжавшей пульсировать болью кисти всё меркло, но и это ощущение становилось всё слабее, затихая и превращаясь лишь в неприятное покалывание. — Ю… Юма… — надрывно позвала Ороку ещё пару минут спустя, почувствовав, что головокружение начинает граничить с обмороком, — Кажется, хватит. — Прости. — Юма отстранился сразу же, виновато потупив взгляд. Лука не понимала, почему наконец утолённая жажда не сделала его довольным, ей даже казалось, что отпечаток страдания на его лице был сейчас больше, чем когда он лежал пластом, одинокий, балансирующий на грани окончательного окоченения и подступающего некроза. — Да ничего, — попытавшись встать, Ороку почувствовала, как голова камнем потянула её вниз, и Луке не осталось ничего, кроме как обессиленно сползти Юме на грудь. — Я только полежу немножко, ладно? — кажется, она себя немного переоценила. Он потеплел. Даже через кофту, Лука заметила, что тело Муками постепенно нагревалось всё сильнее, вены потихоньку прятали свою болезненную синеву, кожа будто стала плотнее, медленно наливаясь цветом. Подняв глаза, Ороку столкнулась с пристальным недовольным взглядом Юмы и гулко выдохнула, легонько улыбнувшись — сеть капилляров растворилась, вернув белкам их привычный цвет, каре-зелёная радужка больше не казалась прозрачным подкрашенным хрусталём, даже зрачки, казалось, стали чернее, словно готовились поглотить весь свет в комнате, погрузив Луку в кромешную тьму. — Зачем же ты это сделала? — бурчание Юмы было почти неразличимым, потому на вопрос, брошенный в пустоту, Ороку отвечать не стала. Хотелось только одного — устроиться на потеплевшей груди Муками как можно удобнее. — Так с собой нельзя, дурочка. Так с собой нельзя. — Юма продолжал задумчиво шептать, осторожно поглаживая руку Луки. Когда его пальцы добрались до запястья, он аккуратно приподнял его и потянулся к тумбочке. От неожиданности Ороку слегка с него соскользнула, заворчав, но в ответ получила не менее недовольное цыканье, а вслед за ним обжигающее прикосновение к рваной ране. — Ай, больно же! — в ответ на её возмущения, Юма лишь грустно усмехнулся. — Сейчас уже не время думать о боли, тебе не кажется? — он держал её руку с такой нежностью и трепетом, с таким теплом во взгляде стирал уже местами засохшую кровь, что у Луки пропало всякое желание спорить. Она следила, как заворожённая, за каждым движением Муками, иногда тихонько шипя и теряясь во времени. — Почти всё, я только… — замолчав на секунду, Юма перевязал рану платком, который достал из всё той же тумбочки, — Готово. Ороку всматривалась в его лицо, задирая голову всё сильнее, чтобы уловить каждую чёрточку, понять, о чём он думает. А он продолжал поглаживать её запястье, из которого, судя по проступающим на светлой ткани пятнам, продолжала сочиться кровь. — Дай я аккуратно встану, нужно сходить к Руки за лекарством, у него была какая-то бурда, чтобы зажило быстрее. — завошкался было Муками. Он вёл себя так осторожно, так бережно касался, так спокойно, вкрадчиво шептал… Почти так же, как в тот день, когда он говорил ей о любви. Только сейчас она заставляла себя ему не верить, внутренний голос твердил, чтобы она не смела вновь вестись на это, и она правда очень, очень-очень старалась. — Не надо. — Лука остановила Юму, который уже почти выполз из-под неё. — Всё заживет само, честно. Меня папа научил. — на секунду они оба застыли, и Ороку кожей почувствовала, что за немой вопрос повис между их телами. — Останься. — и он притянул её ближе, несмело обняв. — Никогда так больше не делай, слышишь? — прошептал Муками, но несмотря на несвойственно тихий тон, голос звучал куда увереннее, чем в те моменты, когда его невозможно было перекричать. — Только если пообещаешь больше не доводить себя до такого. — пробурчала Ороку. Она лежала, прикрыв глаза, зарываясь носом в шею Юме, греясь в его руках, как пуховом одеяле, и даже не думала о том, что в очередной раз делает глупость, позволяя себе сейчас слабость. Почти не думала. А его, это мерзкое, дребезжащее на задворках сознания чувство, можно было и заглушить. За последние две недели она только его и слушала: начать подозревать всех в неладном, строить теории заговора, думать о безопасности, обращении, внезапно сорвавшемся с места Шу, обещании помочь Райто с Хигари, отце, сторониться каждого шороха, бояться, бояться, боятьсябоятьсябояться… Она только и делала, что боялась и лезла из кожи вон, чтобы никому этим страхом не сделать хуже, найти способ его в себе убить, потому что он был совсем некстати, потому что сейчас ей нужно было быть сильной. Самой сильной. Крупная слеза сорвалась с прикрытых ресниц и Лука поняла, что плачет, только тогда, когда она защекотала щёку, скатываясь вниз. За ней следом вторая, третья, но Ороку казалось, что это неправда: тело не дрожало, она всё так же размеренно выдыхала Юме в шею. Юме, мысли о котором красной нитью тянулись через все её страхи, о котором некогда было думать, но и выкинуть которого из головы было нельзя. Он всегда был внутри, высеченный под веками, выжженный клеймом на изнанке черепа, никуда не пропадал, заставляя сознание стоять на краю обрыва. И непонятно было, что было нужно ему больше — столкнуть в пропасть или удержать от бесконечного падения в собственную темноту. Его руки крепче сжали её в объятьях, а слёзы всё катились и катились из глаз, оставляя солёные следы на коже обоих. — Иди сюда. — скользнув по кровати чуть ниже, он почти неощутимо повернул лицо Луки к себе. Она не могла открыть глаза, не хотела, не должна была смотреть на него, потому что так боялась и одновременно так жаждала найти в них беспокойство, и просто молча роняла на постель слёзы. Рука сама потянулась к щеке, прижимая к ней ладонь Юмы: тёплую, как после долгого сна, настолько большую, что лицо Луки полностью лежало на ней. Она боялась, что, стоит ей шелохнуться, он отпрянет, только вернувшееся тепло его тела пропадёт, а обеспокоенный шёпот не коснётся больше ушей, но всё равно отважилась переплести их пальцы, зная, что не может сейчас позволить ему отдалиться. Ей нужна всего лишь ещё минутка. Всего минутка и она возьмёт себя в руки и прекратит всё сама, вытрет слёзы, соберёт непослушно раскидавшиеся по кровати волосы в низкий хвост и пойдёт дальше. Думать и бояться. — Ты не одна. Ты миновала самое страшное. — Что?.. — Ороку всё не осмеливалась открыть глаза, и шёпот Юмы в темноте был особенно пронзительным, забирающимся под кожу, волной тепла разливавшимся по позвоночнику. — Что бы ни случилось, никогда нет ничего страшнее, чем оказаться одной. — пояснил Муками и прижался губами ко лбу Луки. — А ты не одна. Даже если тебе кажется, что тебе этого не хочется. — Было бы лучше, если бы я была одна. — пролепетала Ороку, понимая, что в эту мысль она пугающе сильно верит. — Для других так… — Не решай за других. — тяжело вздохнув, Юма продолжил: — Посмотри на меня, маленькая, открой глаза. — и Лука, забыв о сковывающем её страхе, повиновалась. — Тебе было бы лучше одной? — она прошептала ответ одними губами, оставив все звуки застрявшими в горле. — Я тоже думаю, что нет. — Я устала… — Ороку почти не различала, что просипела. Слёзы с новой силой хлынули из глаз. — Поплачь, маленькая. — гладя Луку по голове, Муками вновь прижал её к груди. — Столько, сколько нужно. Ороку всхлипнула и подняла лицо к Юме, удобнее устраиваясь в его объятиях. Он посмотрел на неё в ответ, так тепло, что внутри что-то сдалось окончательно и, может, завтра этот барьер и встанет на место, но сегодня она уже не в силах бороться за подступы к своим чувствам. Сегодня она уже плачет, не о нём, но рядом с ним, зная, что больше нигде, даже с самой собой, она быть свободной не может, что она обязана даже воздуху пустых комнат быть сильной, грубой и умеющей собрать в кулак всё, что так жаждет рассыпаться. А ему она ничем не обязана. Они поцеловались почти неощутимо, внутри у Луки всё превратилось в тончайший, готовый треснуть фарфор — она боялась, что что-то вот-вот сломается, заскрипит, задребезжит и рухнет прямо ей на голову. Но ничего не случилось. Они посмотрели друг на друга одинаково напуганные своим же синхронным поступком, пару секунд помедлили и коснулись друг друга снова, продолжая осторожничать. Когда Ороку Лука пожалеет об этом будет уже неважно. Потому что пожалеет та, другая, закутанная в ржавые цепи, носящая металлоконструкцию вместо неустойчивого позвоночника, а та, что сейчас, не жалеет ни капли. Подрагивает только, как лепесток увядающей розы, но что ей этот трепет в сравнении с тем, как колотит обычно. — Мы потом поговорим обязательно. — Лука виновато потупила взгляд, услышав это. Казалось, что нужно сейчас, что нужно послушать, объясниться, но она не могла выдавить из себя ни слова о том, что чувствует и чего хочет. Как минимум потому, что не простила, как максимум потому, что убедить в том, что прощение было бы хорошей идеей нужно не только ту Ороку, что позволяет себе чувствовать сейчас, но и ту, что завтра будет себя корить. — А пока перемирие. — Это как? — усмехнулась Лука, заправив за ухо прядь. — Это мы перестаём забиваться друг от друга в углы и просто ведём себя, знаешь, нормально. — Юма особенно выделил последнее слово. — И чем это отличается от того, чтобы помириться? — Ороку нахмурилась. — Не заставляй меня объяснять, свинка, иначе разговаривать придётся сейчас. — слегка коснувшись губами лба Луки, Муками усмехнулся. — А теперь попробуй поспать. — Какая-то сделка с Дьяволом, а не перемирие. — фыркнув, Ороку всё же устроилась поудобнее, чтобы уснуть — голова после плача вновь стала тяжёлой. — Она самая. Правда, скорее для меня. — Не смешно. — недовольно буркнула Лука Муками в грудь. — Прости-прости. — тихо рассмеявшись, Юма бережно обнял Ороку крепче. Пререкаться даже в шутку не хотелось, в груди теплилось ощущение безопасности, а тело было лёгким, словно Лука из пыльной гостевой переместилась под лучи мягкого весеннего солнца. Она надеялась запомнить эти чувства на физическом уровне, прожить расслабление каждой клеточкой, вбить себе на подкорку что-то кроме постоянного страха, впитать в себя такой редкий в последний месяц покой. И у неё бы получилось, если бы в момент, когда веки почти закрылись, не раздался гулкий удар в окно, синхронно с которым напрягся Юма. Заворочавшись, он выпутался из объятий Ороку и повернулся в сторону шума. Лука поднялась вслед за ним и уставилась на то, как по ту сторону стекла балансирует на тонком подоконнике почти ненормально огромная чёрная птица. Юма встал осторожно, словно боясь спугнуть ворона, подкрался к окну и резко открыл створку, за которой тот сидел. Птица кубарем повалилась внутрь комнаты, оглушительно каркнув и глухо ударившись о пол. Лука дёрнулась, зажав рот рукой. Ворон неуклюже перевернулся на живот, поднял голову, оглядывая комнату, и, совсем не по-птичьи завизжав, начал ползать вокруг себя, размахивая крыльями, с которых слетали пыль и пух, и размазывая по полу что-то чёрное, маслянистое, издали походившее на нефть. И оторвать взгляд от этого единоличного хоровода не получалось: в нос бил вновь заполнивший комнату резкий запах ржавчины, смешанный с трупной вонью, в ушах стучал звонкий загробный вой, и ворон кружился почти по-человечески, словно с криком и кровью из него выходила вселившаяся в массивное птичье тело измученная душа, адски хохочущая, предвещая близкую встречу с преисподней. Лука чувствовала, как немеют от ужаса руки, а в лёгких кончается воздух. Тело надрывно сдерживало порыв подорваться с постели и попытаться помочь птице, собственной кровью чертящей на дереве пола круги, а в голове напалмом поверх оглушительно гогочущего предсмертного визга стучала мысль о том, что это, чем бы оно ни было, точно не стоит трогать. За те несколько секунд, что Лука, не моргая, следила за птицей, она, кажется пережила все знакомые грани ужаса. Когда Юма сгрёб её в охапку, закрыв собой обзор, стало легче, но шорох крыльев, замогильный рёв и начавшую булькать смердящую кровь было ничем не перебить. Ороку никогда не видела своими глазами смерть. Она лишь читала новости, сопереживала чужому горю и слышала жуткие сказки о том, что убила, родившись, мать Хигари, но на её глазах ещё ни из одного тела не утекала жизнь. Все ломки, когда человека выворачивает наизнанку, все приходы, когда из неё самой словно вырывали кости и содержимое желудка, всё, что когда-то казалось ей страшным, в сравнение не шло с тем предсмертным танцем, что исполнял всего в паре метров от неё полутруп. Шум казался бесконечным и абсолютно целостным, единым, обволакивая Луку, как огромное желе, и цепляться в его скользкой массе было не за что. Было страшно, потому что Ороку понимала, что влетающие в стёкла полумёртвые вороны — дело не будничное, и объятия Юмы, похожие теперь не на пуховое одеяло, а титановые доспехи, идею только подтверждали. Вот она и поиграла в детектива, вот и выяснила пугающую деталь происходящего, с размаху ударившую по мозгам совсем не метафорически. Лука рассчитывала, что новая информация поможет ей успокоиться, прояснить образ реальности, но в итоге лишь подтвердила фразу «меньше знаешь — крепче спишь». Стенания умирающей птицы пришлось слушать от силы минуты четыре, но гул так бил по мозгам, что ощущение времени пропало. Стоило ворону в последний раз предсмертно каркнуть и затихнуть, как тишина, в которой не было ничего, кроме дыхания Муками, стала для ушей мёдом. — Это что за чёрт такой? — на удивление спокойно спросила Лука, глядя на распластавшийся на полу труп, потерявший свои вороньи черты и походивший на бесформенную кучу чёрных перьев. — Сиди здесь. — Юма резко встал, проигнорировав вопрос. — А лучше иди в комнату. И окна закрой на заглушки. — Сначала объясни мне, что это за птичка такая, а там я подумаю. — Ороку поднялась вслед за ним, выжидающе глядя исподлобья, но суровый взгляд Юму не пронимал. Он постоял несколько секунд молча, посмотрел на останки ворона и, сунув руки в карманы брюк, сказал: — Пока достаточно знать, что эта птичка сюда не просто так прилетела. — повернувшись к двери, Муками собрался уходить, но Лука от такого ответа вспыхнула тысячей искр. Перескочив через кровать и уперев руки в бока, она преградила Юме путь, продолжая сверлить его недовольным взглядом и ожидая ответа. Возможно, он был прав, и с неё действительно хватит, но жизнь Луку ничему не учила. — Отойди или я сам перетащу тебя в спальню и закрою снаружи. — Перетаскивай. Только по пути объясни. Пришли они к тому, с чего начали — игре «У кого рога больше». Ороку делала на свои однозначную ставку, в правильности которой убедилась в ту секунду, когда Юма устало вздохнул, понимая бесполезность спора. — В прошлый раз такая гадина влетела в наш дом, за день до смерти одной девушки. Очень важной девушки. И я сомневаюсь, что сейчас вот это, — Муками обвел рукой пятно крови, — нам приглашение на балу покружиться. Скорее, на вертеле. Лука задумалась. Сначала над тоном, которым Юма сказал про умершую когда-то девушку, но почти сразу в её голове возникла мысль куда более важная и, казалось, настолько очевидная, что за то, что она не догадалась сразу, захотелось ударить себя лбу. — Пропусти. Пока это первая птица, нужно сказать Руки, Карлхайнцу и… — в ответ на это Ороку лишь замахала руками, раскрыв глаза от осознания. Надо проверить одну детальку и тогда она будет уверена абсолютно точно. В предвкушении лёгкие отказывались обрабатывать кислород. — Стой. — сипло выдавила Лука. — Свинка, медлить не!.. — Нет, ты не понимаешь! — она подняла на Юму взгляд, надеясь, что он прочитает в нём всю важность создаваемой задержки. Муками замер, и Лука, трепеща, обошла его, приближаясь к окну. Чувствуя, как страх сплетается с ожиданием подтверждения собственной правоты, она осторожно перешагнула через кровавое пятно под окном и, высунувшись почти наполовину, посмотрела на стену. На тёмном кирпиче театрально распластались багровые брызги. — Он не первый. — констатировала Лука больше для себя. К горлу подступил истерический смех. Юма подошёл со спины, положив ладонь Ороку на поясницу, и тоже перевалился через подоконник. — И, судя по всему, не последний. — Лука посмотрела на него и повернула голову туда, куда был направлен как никогда серьёзный взгляд Муками. На перилах сидело еще с десяток птиц. Все они, как одна, смотрели на замерших Луку и Юму, не двигая ни перышком. — Пошли. — ледяным голосом произнес Муками, крепче обняв Луку. — Куда? — на мгновение Ороку забыла даже то, где находится. — Узнаем, какого чёрта никто не сказал о первой сраной вороне. Но сначала… — Юма замолчал, глядя на Луку почти смущённо. — Что? — непонимающе захлопала глазами она. — Можно мы закрепим перемирие? Лука рассмеялась: — Можно, только перед этим тебя надо оттереть. — взяв с тумбочки, в которую лазал Юма, платочек, она начала бережно, почти невесомо оттирать кровь и слегка любоваться. Он наклонялся, но Лука всё равно слегка поднималась на носочки, не столько потому, что не доставала, сколько потому, что хотелось быть ближе. В секунду забылось, чем измазано его лицо, потерял всякое значение так напугавший её ворон, всё, что успело сегодня ударить её поддых, растворилось, оставив ей возможность думать только о том, что для вампира Юма слишком горячий. — Так лучше, — сильнее приподнявшись, она потянулась к Муками и поцеловала, коротко, аккуратно и почти невесомо. Пару секунд они, как завороженные, смотрели друг другу в глаза, и стоило только Луке попытаться смущённо отвести взгляд, как он коснулся ладонями её щёк и притянул к себе, целуя так, как она сама боялась. Совсем не невинно. — Кажется, ты очень рвался к Руки с новостями, — усмехнулась Ороку, когда у обоих кончился воздух. — Рвался и уже иду, — улыбнулся в ответ Юма. — Только еще минутку.