Единственно верный

Два года назад Уилл

— Черт, — прошипел Уилл и откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша. Плечо болело нещадно, будто в нем раздробили кость или вырвали кусок плоти. Впрочем, может быть, это недалеко от истины. Уилл старался не думать о том, что останется от мышц, когда Ганнибал вытащит из него кривой нож с зазубренным лезвием. — Давай, уезжаем отсюда, быстрее, — выдохнул он, наблюдая, как Ганнибал вставляет ключ в замок зажигания и переключает передачу с нейтральной на первую. Медленно, чертовски медленно. Ему казалось, что прошло минут десять или даже больше, прежде чем серый городской пейзаж за окнами сдвинулся с места. Ганнибал бросил на него странный — обеспокоенный? — взгляд и ничего не ответил. Уилл хмыкнул, подумав, что беспокоиться Ганнибал уж точно будет в самую последнюю очередь. Когда уже просто не останется поводов и шансов на другие эмоции. — Как вышло, что нас заметили? — Нас не заметили, — неохотно отозвался Ганнибал, выворачивая руль влево. — За нами следили. — Кто? Ганнибал помолчал, а потом с явным неудовольствием в голосе ответил: — Не имею мыслей на этот счёт. Уилл стиснул зубы. Захотелось выругаться замысловато и грязно, захотелось схватить его за лацканы пиджака и хорошенько встряхнуть, выбить из него это раздражающее невозмутимое спокойствие, которое всегда сквозило в каждом его слове, взгляде, жесте. Уилла не остановил бы даже тот факт, что они на трассе, где скорость за сто, и любое неловкое движение легко могло бы отправить их под колеса встречного авто. Но зато остановил нож, застрявший у него в плече, — стоило ему дёрнуться, как мир перед глазами взорвался болью. Он проснулся от едкого запаха нашатырного спирта. В глазах темнело от головокружения, любое движение отдавало ломотой по всему телу. Боль никуда не ушла, а вот ножа больше не было. Кровь на рубашке засохла бурыми пятнами, неприятно липла и стягивала горячую кожу. Он сощурил глаза, и с его дрожащих губ сорвался тихий досадный стон: — Где мы? — Нам нужно двигаться дальше, — буркнул Ганнибал, закрывая автомобильную аптечку. — Я остановил кровь, но рану необходимо правильно обработать и зашить. Машина снова выехала на трассу, минуя ограничительные знаки. Всю ночь они ехали молча, делая лишь редкие остановки. Уилла лихорадило, тошнило от запаха железа и соленого привкуса во рту. Удары сердца глухо отдавались в висках, и, вцепившись руками в сиденье, он едва сохранял равновесие. После томительной ночи, прошедшей как в бреду, Уилл очнулся уже в кровати. На улице светало, сквозь старое открытое окно доносилось пение птиц и шум листвы. На низком дубовом столике лежал его пистолет и разбитые часы. Светлые стены были украшены оленьими рогами и старыми почтовыми марками, у двери висело охотничье гладкоствольное ружье, начищенное и почти новое. Приподнявшись на локтях, Уилл попытался встать. Плечо и грудь были аккуратно забинтованы, и он понадеялся, что Ганнибалу все же удалось зашить его рану. Голову сдавило, будто тисками, к горлу подступила тошнота, и он согнулся на кровати, судорожно дыша и обхватив себя руками. Жажда и жуткий голод сопровождались сухостью во рту и тошнотой, так что он при всем желании не мог бы ни есть, ни пить — он мог только лежать, стиснув зубы, и бороться с желанием позвать на помощь. Позвать Ганнибала. Произнести его имя, почувствовать, как оно слетает с языка, как звуки складываются в слово… Но он не стал этого делать. Кое-как придя в себя, он опустил босые ноги на ковер, встал, опираясь на стену, и медленно направился к выходу.

***

Настоящее время Где-то на Кубе

Солнце садится. Тёплый янтарный свет льется на землю: на безлюдный песчаный пляж, на набережную со снующими по ней редкими прохожими, на одинокую маленькую лавку с овощами и фруктами, на синее, синее море. Море золотится в солнечном свете, ласково лижет берег. На закате тепло, жара спала, и летнее марево уже не дрожит в горячем воздухе — лёгкий соленый бриз развеял его в прах, унес в наступающий вечерний сумрак, растворил высоко в небе. Завтра жара вернётся: сорок градусов по Цельсию в этих местах — обычное явление, закономерное, давно привычное. От жары можно спастись только под вечер, поэтому людей на набережной куда больше, чем днём. Четверо или пятеро против нуля. А если считать только тех, кто задерживается, чтобы посмотреть на море, — то всего двое. Они стоят, оперевшись локтями на массивное ограждение, и вечерний ветер ласково шевелит их волосы: тяжелые темные кудри одного и светлые, выгоревшие на солнце пряди — другого. Издалека их можно принять за счастливых отдыхающих — широкие поля шляп, надёжно укрывающие лица от яркого солнца, белоснежность рубашек из тонкой материи, красиво контрастирующей с золотистой от загара кожей, неспешность и плавность в каждом движении — так ведут себя те, кто живёт здесь уже давно и не спешит уезжать обратно в серые муравейники мегаполисов. Так ведут себя те, кому некуда спешить. Уилл поворачивает голову, и иллюзия безмятежности осыпается, как взорванная многоэтажка, рушится, разлетаясь песком и мелким щебнем. Он смотрит на солнце, щуря единственный уцелевший глаз — пронзительная синева, такая яркая, что может поспорить с морем — и проводит ладонью по лбу, откидывая мягкие темные кудри. Лицо его рассекают шрамы: резко белеющая на фоне загара грубая полоса на скуле и тонкий длинный след, жёсткой прямой чертой разрезающий бровь и щеку. — Море неспокойное, — тихо произносит он. — Завтра будет штормить. Ганнибал поворачивается к нему, и только теперь можно заметить, как тяжело он опирается на трость и как едва кривятся его губы при каждом движении. — Это значит, что мы не попадем на тот остров, куда ты так хотел, — продолжает Уилл. — Я не поведу яхту в шторм. — Не думал, что для тебя это проблема. — Это и не проблема. Раньше не было проблемой. Уилл рефлекторно потирает плечо — там, где мышцы разорваны зазубренным лезвием ножа — и сжимает пальцы. Незаметно вздрагивает от боли и отводит взгляд. Почти ложится грудью на ограждение, смотрит вперёд, на море, на линию горизонта, где закатное солнце рисует на воде яркую золотую дорожку, на горы в лёгкой сизоватой дымке, виднеющиеся вдали. Ганнибал подходит ближе и кладет ладонь ему на плечо, осторожно гладя через ткань. Уилл, резко дернувшись, стряхивает с себя его руку. — Уилл, — тихо говорит Ганнибал. В его голосе звучит что-то надрывное, что-то печальное и безнадежное, что-то такое, от чего веет холодом, ледяным севером посреди жаркого юга. И последняя иллюзия благополучия падает в пропасть. — Что? — Я не заставлял тебя уезжать со мной. Идти со мной. Никогда не заставлял. — Не заставлял — просто не оставил выбора, — с горечью шепчет Уилл. — Это в твоём стиле — сделать так, чтобы выбора не оказалось. — Выбор есть всегда — просто тебе не захотелось его искать. Они молчат и смотрят на море. Белые чайки парят над ним, рассекая небо крыльями, опускаясь низко, к самой воде, и опять взмывая к облакам. Уилл провожает взглядом одну из птиц, и ему вдруг кажется, что он — тоже чайка. Чайка, которой подрезали крылья. Ганнибал касается его руки — бережно, осторожно, легко скользнув пальцами по тыльной стороне ладони. — Я не говорю тебе, что я тоже устал от всего этого, Уилл, — произносит он. — Но это не значит, что я не устал на самом деле. — Я знаю. — Идём домой. Уилл качает головой ему в ответ, не смотрит на него, будто взгляд может разрушить что-то между ними. — Ты иди. Я буду позже. Ганнибал молчит, и Уилл почти физически ощущает, что он хочет спросить. Сказать. Выговориться. Он ощущает это слишком часто в последнее время. Но Ганнибал не произносит ни слова — молча разворачивается и уходит. За спиной слышится стук его трости, и Уилл невольно бросает взгляд через плечо, наблюдая за его фигурой — прямая спина, лёгкий шаг, струящаяся по телу белая тонкая ткань, почти прозрачная, изящно подчеркивающая цвет кожи, окрашенной ласковым южным солнцем. Он почти не хромает, и только Уиллу известно, каких усилий ему это стоит. Если не знать об этом, можно с лёгкостью не заметить, как отчаянно его рука сжимает трость.

***

В дымном, прокуренном баре шумно, пахнет табаком и алкоголем, нечем дышать. Уилл допивает своё пиво, уже тёплое оттого, что он слишком долго держит стакан в руке, и шарит по карманам в поисках зажигалки. Ее, конечно, не находится, и он с растерянным видом и зажатой в зубах сигаретой оглядывается по сторонам, высматривая, у кого бы прикурить. Ответ не заставляет себя долго ждать. — Позвольте… — бармен протягивает ему пафосную зиппо с демонстративно откинутой крышкой. Огонек дергается от беспокойного движения воздуха, колышется и дрожит, и Уилл смотрит на него зачарованно, пребывая почти в гипнотическом трансе. Он встряхивает головой, прогоняя сковавшее его на миг оцепенение, и подносит сигарету к зажигалке, затягиваясь глубоко, вдыхая ароматный табачный дым. Одновременно пламя освещает его лицо, и он замечает, как нервно вздрагивает рука бармена — огонек от этого дёргается ещё сильнее, а потом снова прячется под крышкой. — Простите, — бормочет бармен — парень лет двадцати семи, с грубоватыми чертами лица и длинной светлой челкой. — Я… не хотел… — Не хотели так реагировать? — усмехается Уилл в коротких перерывах между затяжками. — Бросьте. Я это наблюдаю чаще, чем себя в зеркале. Бармен почему-то кажется ему знакомым. Будто они уже виделись где-то, когда-то давно, в прошлой жизни, когда его лицо еще не расчертили шрамы, и когда он смотрел на мир двумя глазами. Он думает, что мог бы вспомнить, потому что вдруг этот человек тоже знает о нем, вдруг это угроза их с Ганнибалом безопасности, угроза тому хрупкому спокойствию, которое они с таким трудом обрели здесь, в этой душной солнечной глуши, в этом маленьком мирке, будто бы оторванном от всего остального мира. Он мог бы вспомнить — какая-то из комнат в его дворце памяти точно хранит в себе и это простоватое лицо, и светлую челку, падающую на глаза. Но вместо этого он вспоминает Ганнибала — и горькая злоба заполняет все его мысли. — Простите, — снова бормочет бармен. — Что с вами случилось? — Профессиональная травма, — быстро отвечает Уилл. — Задели ножом на тренировке… За два года он научился произносить эту фразу машинально, не задумываясь даже, что прячется за словами. Как это вышло? На какой тренировке? Обычно вопросов никто не задаёт, а ему ни к чему придумывать ответы, которые он никогда не озвучит. Бармен молчит, протирая очередной бокал, и Уилл забывает про него. Докуривает и уже собирается уходить, выложив на стойку деньги за пиво, как перед ним ставят какой-то стакан со льдом и странной мутноватой жидкостью. — Я не заказывал… — За счёт заведения, — перебивает его бармен. — Останьтесь ещё. Он думает всего секунду, прежде чем снова устроиться на высоком барном стуле. — Как вас зовут? — бармен отставляет бокал в сторону и принимается за следующий. В зале становится как будто бы не так шумно, гудящая музыка почти не бьёт по барабанным перепонкам, и даже воздуха словно больше — Уилл оглядывается в поисках открытого окна или двери, но ничего такого не видит. — А это имеет значение? Он слегка приподнимает свой стакан, салютуя бармену, и отпивает мелкими глотками. Язык и горло обжигает, как от водки, и он невольно морщится, втягивая носом воздух. Мутноватая жидкость — сладко-кислая на вкус, и он ловит себя на мысли, что не хочет знать, из чего сделан этот коктейль. — Все имеет значение в своё время. — Тогда называйте меня так, как вам кажется более подходящим для этого времени, — Уилл ставит стакан на стойку, опирается на нее локтями и кладет подбородок на предплечья. — Ричард? — Почему Ричард? — Так звали мою любимую собаку, — смущённо улыбается бармен. Уилл одобрительно кивает, щуря глаз. — Тогда ты будешь Фрэнсисом. Так звали человека, который меня убил, — он смеётся, не отдавая себе отчёта в том, насколько зловеще это звучит. Рука бармена замирает над бокалом. — Все в порядке, — хмыкает Уилл. — Это фигура речи. — А что… сделали с ним вы? Уилл на это предпочитает промолчать и отпить из стакана. — Давно вы здесь? — снова спрашивает Фрэнсис. — Так давно, что, кажется, почти всю жизнь. — Это говорят все, кто живёт здесь больше года. — В таком случае, я здесь уже две жизни. Уилл допивает коктейль и, подцепив пальцами, отправляет в рот кубик льда. Бармен Фрэнсис наблюдает за ним украдкой, наполняя новый стакан водкой пополам с какой-то шипящей, едко пахнущей лимоном газировкой. — Спасибо, — небрежно бросает Уилл. — Почему вы все ещё здесь, если вам так не нравится? — Нет выбора. — Выбор есть всегда. Может быть, вы просто его не ищете? Уилл замирает, поднеся напиток к губам, смотрит поверх стакана в глаза бармена. Эту фразу он слышит сегодня уже второй раз, и ему становится не по себе. — Меня ждёт дома человек, с которым я связан обстоятельствами. Обстоятельствами, которые никогда бы не позволили мне оставить его. Сейчас я здесь, но если я решу уехать, он все равно будет со мной. И все повторится. Какой, по-вашему, у меня может быть выбор? — Зависит от тех самых обстоятельств, — Френсис пожимает плечами так, будто тысячу раз уже слышал истории, подобные этой. — Настолько ли они сильны, как вы их представляете? Уилл вспоминает Ганнибала. Его взгляд, голос, руки, мягкость его кожи, скрытой за тонкой тканью рубашки. Его слова. Его мысли. Янтарно-карие глаза с золотистым блеском, светлые, почти жёлтые на солнце. — Они сильнее, — шепчет он. — Сильнее, чем я о них думаю. — Потому что это не обстоятельства вовсе, — улыбается Фрэнсис. — Не то, что происходит или происходило. А то, что вы чувствуете. Уилл поднимает на него взгляд. В голове слегка шумит от выпитого, но видит он ясно, и мысли его тоже ясны. — А если я не знаю, что я чувствую? — А разве это важно — знать? — Я всегда думал, что важно. Фрэнсис качает головой, не глядя на него. — Между разумом и чувствами мы всегда отдаем предпочтение чувствам, даже если делаем это подсознательно. Вы пришли в бар один, потому что устали. Но вы не хотели сюда приходить. Вы хотели спрятаться от себя. Получить подтверждение тому, что происходящее с вами — это ваш выбор. Выбор, который вы сделали, даже не задумавшись о вариантах. — Его сделали за меня, — произносит Уилл, с силой сжав в пальцах ледяной стеклянный стакан. — Потому что вы не были против. Уилл задумчиво смотрит в своё размытое отражение на полированном камне столешницы. На гладкой черной поверхности играют блики, и в отражении не видно ни шрамов, ни остутствующего глаза, будто их и нет вовсе. Будто он — совершенно обычный человек, отдыхающий в баре после сложного дня. Не более того. — А если я ошибся? Фрэнсис улыбается — как-то странно и нервно, но Уилл не замечает этого. — А разве выбор — любой выбор — можно назвать однозначно верным? Уилл смотрит на него несколько секунд, и их взгляды на миг встречаются. Он ловит его мысли, пропуская через себя, как делал когда-то давно, пробираясь в разумы убийц и психопатов, и не видит в нем ничего особенного. Ничего, что могло бы зацепить или заставить лгать, — просто бармен, который делает свою работу. Просто человек, которому приходится говорить со многими людьми — иногда даже слишком многими. — Спасибо, — шепчет Уилл. Выпивает залпом остатки коктейля и, подхватив свою шляпу и солнечные очки, быстрым шагом выходит из зала. Он совершенно не думает о том, почему ему предложили выпить за счёт заведения. И он, конечно, не может видеть, как бармен задумчиво вертит в руках трубку, задумчиво вздыхает, задумчиво набирает номер и тихо, прячась за шумом гудящей музыки, говорит: «Здравствуйте. Я Рик Роджерс, бывший студент Академии ФБР в Куантико. Как я могу поговорить с Джеком Кроуфордом?»