Единственно верный

Два года назад Уилл

Ганнибала не было. Вообще. Нигде. Уилл обошел весь дом дважды, почти теряя сознание от слабости, но не нашел ни самого Ганнибала, ни каких-то признаков его пребывания здесь. Ни вещей, ничего. Полки были покрыты ровным слоем пыли, скрипящей на пальцах, когда он стирал ее ладонью просто для того, чтобы убедиться, что он не спит и не бредит, что этот дом не привиделся ему, что все происходит на самом деле. Пыль осыпалась на пол, кружа в воздухе, подсвеченная льющимся из окна солнечным светом, и он бездумно смотрел, как она оседает на дубовый паркет у него под ногами. На какое-то время его охватила паника — липкая, тягучая, сковывающая движения, мешающая дышать и думать. Он прислонился к стене, вдыхая судорожно и нервно, сполз на пол и вцепился руками в волосы. Страшно. Страшно. Он не мог сказать, что ввергло его в этот страх, граничащий с настоящим ужасом: то, что он понятия не имел, где находится, что делать и как выбираться, или то, что Ганнибал бросил его одного. Раненого. Не сказав ни слова. Уилл знал, что ждать бесполезно, но все равно прождал весь день и почти всю ночь. Лежал в кровати и смотрел в потолок, время от времени проваливаясь в беспокойный, мучительный сон и тут же резко просыпаясь оттого, что во сне к нему всякий раз незаметно подбиралась рогатая тень, одним коротким ударом, почти без замаха, вгоняя в плечо нож с острым зазубренным лезвием. В одном из таких снов ему удалось увидеть ее глаза. Светло-карие, цвета темного янтаря, с золотистым ободком вокруг зрачков. Глаза Ганнибала. К середине ночи проклятые рога на стене осточертели ему окончательно, потому что тень от них, четко очерченная на белой штукатурке, возвращала его обратно в мучительные сны. Боль в плече усилилась настолько, что терпеть ее стало невозможно. В ближайшем шкафу обнаружилась аптечка, и Уилл попытался снять повязку, чтобы обработать рану, но стоило ему только увидеть отвратительную запекшуюся кровь и грубые стежки хирургической нити, кое-как стягивающие разорванную кожу, как его скрутило жутким приступом тошноты. Отдышавшись, он вернул повязку на место, подумав невольно, что смерть от заражения крови будет самым бездарным и глупым, что может с ним случиться после всего, что уже он пережил. Нужно было уезжать. Может, добраться до ближайшей больницы, плюя на риск быть пойманным полицией или — что куда хуже — неизвестным преследователем; может, попытаться найти Ганнибала, хотя он даже примерно не представлял, где искать. Но оставаться в неизвестности, понятия не имея, что это за место, не зная, жив ли Ганнибал, и совершенно не веря в то, что он бросил его здесь одного, Уилл не мог тем более. В холодильнике он нашел что-то из консервов (и сразу же отогнал мысль о еде, когда его опять накрыло мучительной тошнотой), во дворе дома — явно знавший лучшие времена «Шевроле» с правым рулём. Долго смотрел на рычаг коробки передач, думая о том, сможет ли управлять машиной, если постараться не тревожить лишний раз раненую левую руку. И в конце концов решил, что должен рискнуть. Одежда отыскалась в том же шкафу, что и аптечка. Пистолет он забрал с собой, ружье прихватил тоже — патронов к нему не было, но кто знает, что может пригодиться в пути: размахнуться и врезать прикладом, если понадобится, — неплохой способ самозащиты. Обработать и перевязать рану он даже не пытался — ему становилось плохо всякий раз, как только он вспоминал стянутую хирургической нитью кожу, перепачканную в буроватой запекшейся крови. Время летело быстро, так быстро, что он практически не заметил, как прошел остаток ночи — пока перебирал аптечку, слонялся по дому в поисках чего-нибудь, что может сойти за оружие, аккуратно, пытаясь не повредить руку, натягивал на себя одежду. Когда перед самым рассветом он наконец вышел из дома, на столе остались только его разбитые часы — старый подарок отца.

***

Настоящее время Куантико, Вирджиния

Остывший кофе источает слабый, едва ощутимый аромат корицы и карамели — сочетание, которое он так не любит, постоянно забывая сказать, чтобы этот кофе ему больше не приносили. Джек снимает очки и устало трёт глаза. Уже почти девять вечера, в отделе пусто, мигают только лампочки в коридорах да качается мерно маятник в старых настенных часах. Джек тяжело вздыхает и тянется к телефону. На экране — последний звонивший номер, и он уже в сотый, наверное, раз смотрит на цифры, пока они не начинают расплываться у него перед глазами. Ему кажется, что он знает этот номер наизусть. «Я видел Уилла Грэма, — снова звучит у него у ушах взволнованный голос из трубки. — Он сидел рядом со мной, я говорил с ним! Он сказал, что живёт здесь два года и приехал сюда не один. У него нет одного глаза и жуткие шрамы на лице, но это был он, я уверен! Он… он назвал меня Фрэнсисом. Зубную фею звали Фрэнсис, не так ли?» Рик Роджерс, бывший студент, проваливший практически все тесты и отчисленный перед самым выпуском. Рик Роджерс, отчаянно мечтавший работать в ФБР и не имеющий к этому никаких способностей — ровным счётом никаких, кроме способности заговорить до смерти кого угодно… Джек мог бы допустить, несомненно, мог бы допустить, что этот парень просто хочет привлечь к себя внимание, наболтать с три короба, чтобы к нему прислушались и, если повезёт, дали ещё один шанс; но совпадений слишком много, и нельзя их игнорировать: два года, за которые о Ганнибале не было слышно ни слова; имя «Фрэнсис», навязчиво звучавшее в разговоре; шрамы на лице Уилла и «потерял много крови» в отчётах экспертов... Маленькая комната, залитая кровью так, что не видно цвета стен, снова встаёт перед глазами. Джек жмурится и с силой трёт пальцами веки. Два года прошло, а он никак не может забыть тот день. Телефон лежит на столе, навязчиво светя дисплеем. Джек смотрит то на него, то на часы, задумчиво перебирает материалы дела двухлетней давности и снова глядит в экран. Номер чернеет тонкими очертаниями цифр, давно уже отпечатанный на сетчатке. Посоветоваться не с кем. Алана в бегах, Зеллеру и Прайсу глубоко плевать, а Кейд Пурнелл даже не станет слушать — сразу вышлет оперативную группу. Иногда Джек с горечью думает, что ему чертовски не хватает Беверли Катц. Он всё-таки берет телефон в руку. Нажимает кнопку вызова. И выдыхает, услышав голос. — Да? — Рик, это Джек. Добудь мне доказательства. Фото, видео, чек на имя кого-то из них — не имеет значения. Я должен убедиться, что Ганнибал где-то рядом с Уиллом. — Понял. — Перезвони мне завтра в это же время. Имей в виду: если я не дождусь звонка, для меня это будет значить, что с тобой что-то случилось. — Хорошо. Я понял. Я все сделаю. Джек кладет трубку, и на лице его застывает мрачная решимость.

***

Настоящее время Где-то на Кубе

Ночь укрывает темным мягким бархатом горячую землю, забирает ее тепло, впитывает в себя. Ночной свежий бриз треплет рубашку и волосы, забирается под тонкую ткань, ласково гладит тело. Уилл идёт по набережной, стараясь не смотреть по сторонам, опасаясь, что посторонние вещи собьют его с мыслей. Его слегка пошатывает от выпитого, и он совершенно точно знает, что Ганнибал не будет в восторге, хотя и не покажет вида. Уилл вообще не собирался возвращаться домой этой ночью. Но что-то в том полубессознательном разговоре в прокуренном баре заставило его передумать. Мягко щелкает дверная ручка, и он входит в дом, зловещий и темный. Ещё во дворе он заметил, что свет не горит в окнах, но это его не насторожило — в конце концов, уже поздно, и Ганнибал вполне может спать или уйти гулять на набережную, как он всегда делает в те ночи, когда больная нога не беспокоит его слишком сильно. В длинном, узком коридоре темно, и двери во все комнаты закрыты — почти ничего не видно, кроме лестницы, ведущей на второй этаж и освещаемой только слабым светом уличных фонарей, льющимся из высоких окон. Уилл шарит рукой по стене — за почти два года этот дом так и не стал для него родным, и хотя он точно знает, где находится клавиша выключателя, но почему-то никогда не может найти его в темноте сразу. Пальцы натыкаются на гладкую поверхность, он уже рефлекторно щурится, чтобы яркий свет не ударил по зрению, — и в этот момент сильный удар сбивает его с ног. От неожиданности он не может даже вскрикнуть, и прийти в себя ему не позволяют — чьи-то руки давят на грудь, прижимая его к полу, тяжесть на бедрах не даёт сдвинуться с места. Он чувствует холод острого лезвия у своего горла и судорожно втягивает ртом воздух — лезвие упирается ему в кадык, рассекая тонкую кожу, и он в панике впивается пальцами в руки, безжалостно вжимающие его в пол. — Ганнибал… — хрипит Уилл, безошибочно узнав нападавшего. Даже в кромешной темноте, даже вслепую, не касаясь руками, не чувствуя запаха, не слыша дыхания и голоса, он бы его узнал. По одному только ощущению его присутствия — так ярко отличавшемуся от любого другого. — Ганнибал… — хрипит Уилл, задыхаясь. Его руки лихорадочно сжимают чужие запястья, скользят по предплечьям, по теплой коже. Уилл пытается вдохнуть, одновременно силясь сбросить с себя Ганнибала, но сделать этого не удается. Ганнибал молчит, и его молчание пугает сильнее приставленного к горлу ножа. Сильнее недостатка кислорода. — Ганнибал, зачем? — из последних сил выдыхает Уилл, и в следующее мгновение тяжесть исчезает, забирая с собой убийственную остроту лезвия. Снова возвращается возможность дышать. Он запрокидывает голову назад, прижимая ладонь к окровавленной шее, и судорожно втягивает ртом воздух — такой умопомрачительно сладкий, живительный… Он слышит, как Ганнибал уходит из коридора — все так же молча, не говоря ни слова. Порез на шее неприятно саднит, в голове туман, перед единственным уцелевшим глазом пляшут разноцветные круги на черном фоне. Уиллу с трудом удается подняться и сесть на полу, закрыв лицо руками и опустив голову. Он сидит так несколько секунд, приходя в себя, не в силах отдышаться. А потом вдруг краем уха слышит тихий, едва различимый щелчок затвора где-то за окном. Он замирает, все ещё сидя на холодном паркете и прижав руку к кровоточащему горлу. Этот звук не предвещает ничего хорошего. У него осталась ненависть к фотокамерам с тех времён, когда нос рыжей журналистки Фредди совался слишком часто в его жизнь. — Тихо, — доносится до него приглушённый шепот. — Нельзя показать, что мы его заметили. — Ганнибал… — шепчет Уилл в ответ, и темная тень возле лестницы машет ему рукой. — Камера со вспышкой, — продолжает Ганнибал. — Есть шанс, что фото не вышло, потому что вспышку он не включил. Но нельзя надеяться на это. — Что нам делать? Кто бы это ни был, он явно пришел сюда не просто так… Даже отсюда он чувствует, как расплывается в улыбке лицо Ганнибала, как загораются в темноте его глаза — он уже видит, какой в них светится яркий, холодный огонь. — Это улика против нас. Улики следует уничтожать. — Что ты предлагаешь? Поймать его? — Уилл медленно переводит взгляд на окно. За ним виднеется часть темного силуэта, свет фонарей, льющийся со двора, вырисовывает четкий абрис; лица не видно, но Уиллу уже во второй раз за вечер чудится что-то знакомое в незнакомце. Створка окна распахнута настежь — только это позволило звуку затвора проникнуть в дом. — Он нас видел. Возможно, сфотографировал. Это угроза нашей безопасности, — Ганнибал спускается с лестницы бесшумно, подобравшись, как дикий кот, будто не замечая боли в искалеченной ноге. — Нужно его убить. Или у тебя есть другие варианты? — Нет, — шепчет Уилл, вставая на ноги. Замечает краем глаза, как скрывается тень за окном, и его резко бросает в холод. Если он не успеет, это будет означать провал. Два года, в течение которых они тщательно заметали следы, будут потрачены впустую, и все придется начинать сначала. В тумбе рядом с входной дверью, в маленьком ящике с двойным дном лежит пистолет и пара ножей. Припасенные на случай, если придется бежать через главный вход, если другого оружия не окажется под рукой и надо будет защищаться. Они с Ганнибалом продумали все возможные пути отхода, приготовили все, чтобы иметь хоть какое-то преимущество при любом раскладе. Чтобы, если придется, отдать свою жизнь очень дорого. Но Уилл, как и Ганнибал, всегда считал, что гораздо правильнее не дать случиться непоправимому, чем потом устранять последствия. Царапина на горле больше не кровоточит, он даже не чувствует ее — адреналин, щедро брызнувший в кровь, поглощает все ощущения, и Уилл отмечает про себя, что уже абсолютно трезв. Перед его взглядом маячит темнота коридора, но зрение уже давно привыкло к ней. Одним рывком Уилл открывает ящик, и его рука замирает над оружием. Ножи — это совершенно не его, ножи — это для Ганнибала, такие же холодные и острые, как он сам. Но громкий выстрел привлечет внимание, разорвет тишину ночи, а вместе с ней — и ту новую жизнь, которую они ведут здесь уже два года. Если подумать — то целую вечность. Он чувствует на себе взгляд Ганнибала. Прожигающий насквозь, пробирающий до костей, вопрошающий: «Ну и чего ты ждёшь?» Уилл думает ещё долю секунды и хватает метательный нож. Ночь встречает его южным теплом, лёгким бризом, мягким шелестом листвы. Ночь спокойна, размеренна, неспешна. И только одно выдает в ней напряжение, бурлящее, кажется, и в венах проводов, и в стволах деревьев, и даже в асфальте под ногами, — одинокая фигура, быстрым шагом идущая по тихой улочке. Уилл ловит ее взглядом и направляется вслед, крепко сжимая нож в руке. У него есть только одна попытка. Если он промахнется, им обоим придется уезжать сегодня же. Им все равно придется уехать, теперь уже никуда от этого не деться, но уехать, не оставив свидетелей своего пребывания здесь — вариант куда более приемлемый, чем то, что может случиться, если он промахнется. Острый металл, согретый теплом его руки, успокоительно лежит в ладони, гладкий, шелковый на ощупь. Уилл ускоряет шаг. Он умеет двигаться бесшумно, как Ганнибал, но сейчас ему все равно — он знает, что рано или поздно человек впереди обернется. Уилл бы тоже обернулся. Он вдруг видит, словно наяву, словно наблюдая со стороны, как делает бросок, как летит лезвие, сверкнув в свете фонарей яркой серебряной вспышкой, как фигура впереди вздрагивает от удара и падает вперёд, словно споткнувшись. Словно подстреленное животное, словно птица с подбитым крылом — она падает, и фотоаппарат вылетает из рук, ударяясь об асфальт. Уилл видит это, будто в замедленной съёмке, и во взгляде его отражается крошево пластиковых осколков, медленно взлетающих в воздух и так же медленно оседающих на землю. Он ускоряет шаг ещё, сокращая расстояние, заносит руку с ножом резко, коротко замахнувшись, и… Отпускает.