Они...

Пока Хаширама жив, Тобирама регулярно приходит на кладбище. Привычно касается каменной стелы у входа рукой, чуть склоняя голову в знак уважения, стремительно идёт к дальней ограде, где расположены старые могилы — без тел, но с именами павших. Алый взор лениво скользит по строкам имён, не задерживаясь ни на одном: к чему вчитываться, если Сенджу знает все их наизусть? Выбитые в памяти шрамами, рассказами, воспоминаниями, свои и чужие, знакомые и не очень — не они нужны Тобираме. Он всегда навещает лишь четыре могилы призрачных жертв кровавой войны кланов, могилы тех, кого, быть может, можно было спасти… Четыре старые гранитные плиты с полустертыми иероглифами. Два знака — привычно-резкая «вилка» Сенджу и обманчиво безопасный веер Учиха. Самые старые могилы на всём кладбище… Истинные места погребения их «владельцев» далеко: в Конохе лишь плиты с именами — вечная горькая память. Сенджу Буцума, Сенджу Итама, Сенджу Каварама. Отец и братья. Важные, нужные, и потеря до сих пор сердце рвёт, заставляя вновь и вновь глухо выть ночами. Тобирама приходит к ним, как только удаётся выкроить время между делами и исследованиями, старательно ухаживает за могилами, стараясь никому не попадаться на глаза. Для шиноби сентиментальная скорбь — слабость. Он приносит Итаме стопку собственных глупых рисунков, которые так нравились брату раньше, осторожно опускает листы на землю, придавливая специальным камешком с аккуратно выписанным кандзи «чистота», чтобы шаловливый ветер не унёс их. Привычно кладёт у подножия плиты букет из роскошно-бархатных пионов и ароматных белых лилий, усмехается горько: невинность и отвага — совсем не то, чем хотел бы остаться в памяти других Итама. Смахнуть пыль, не обращая даже внимания, есть ли она, провести ладонью по острым знакам на нагретом солнцем камне… Хищно-чёрные линии на равнодушно-сером пространстве. Тронь — отпечатаются на руке, жадно вгрызаясь в плоть, и потечёт по надгробью алая река крови. Тобирама кривится, отдергивает руку, словно от огня, переходит к следующей могиле, похожей на прошлую, как одна капля воды на другую; лишь имя другое — Каварама. Оставить аккуратный свиток с очередной сказкой, услышанной где-то далеко-далеко, положить торопливо эдельвейсы и красные маки, выпрямиться и замереть на пару секунд, вспоминая. Каварама, брат, веселье и храбрость, улыбка сквозь слёзы… Пусть в Чистом Мире тебе будет лучше. Третья могила — отец. Буцума, скала, решительный и безжалостный воин… И такой же родитель. «Всё на благо клана, да, отец?» — чётко вычерченный иероглиф «верность» отправляется на землю, — «Ни шага от правил, как ты и заповедовал… Я помню.» Никаких цветов — лишь лист с кандзи, выверенным до последнего мазка, только так, как положено: технично, мастерски… И бездушно. Всегда, из раза в раз: «Я хороший шиноби, то-сан.» Перед тем, как подойти к последней плите, что чуть в отдалении от других, Сенджу распечатывает бутылочку саке и выпивает залпом. Слишком мало, чтобы напиться… Но в самый раз, чтобы набраться смелости. И, зажмурившись, Тобирама шагает к стылому камню с надписью «Учиха Изуна». Спроси кто, зачем он приходит к врагу, и альбинос не найдет ответ. Привычка? Дань силе? Насмешка? Да какая теперь разница… Он привычно садится на влажную траву рядом с плитой, не заботясь о чистоте одежд, прислоняется плечом к серой тверди, создавая иллюзию удобства. «А ведь твоей стихией всегда были иллюзии, да, Изуна? Ты не меняешься и после смерти, Учиха. " — привычно хмыкнуть дежурной шутке, которую никто и никогда не услышит, и можно начинать. Изуна — единственный, кому Тобирама рассказывает всё. Может, дело в том, что тот мертв… А может, враг действительно стал ближе всех, поскольку понимал и старался понять лучше и полнее, чем иные. Пусть он делал это лишь в стремлении победить, убить, уничтожить, но ведь была, была близость, хоть и извращённая… Бывают дни, когда Сенджу просто молчит и пьёт. Вечно ледяной обсидиан (и где Мадара его откопал?) надгробья Учихи тогда становится удивительно теплым и уютным, сам Тобирама — жутко сентиментальным, а ощущение присутствия понимающего собутыльника рядом — чётким, как никогда. И даже если идёт дождь, альбиносу не холодно: кажется, Изуна заботится о непутёвом противнике и греет душевным огнем, что как бы не жарче Катона его старшего брата. Хотя, быть может, это лишь галлюцинации воспалённого сознания Сенджу… Но чаще Тобирама говорит. Говорит много, долго, отрывисто, захлебываясь словами. Сбивается с рассказов о деревне на описание новых техник, после жалуется на (м)учеников, «, а знаешь, Учиха, Кагами на тебя совсем не похож, а Хирайшингири я улучшил, потому даже не думай воскресать, обратно отправлю…» В тысячный раз пересказывает когда-то найденный сборник хокку о любви, смеётся, доказывает, что нет ни любви, ни дружбы, и вообще, все эти глупые чувства — ложь, жадно повествует о недавно увиденном море — представляешь, Учиха, оно невообразимое, сильное, сильнее биджу! А затем приобнимает нежно ледяную плиту и долго шепчет, как он ненавидит Изуну, какими способами убьёт его ещё пару сотен раз, когда закончит Эдо Тенсей и найдет тело… Тобирама прекрасно осознает, что его выходки у могилы младшего из Учиха Кьёдай ненормальны и безумны, что нужно заканчивать, забыть про алкоголь и темнеющий в дали камень с высеченным именем… Но не получается. Слишком уж вросла эта ненависть в сердце, слишком связала их война — ближе клана, ближе семьи, сильнее любви. Без неё никак, и разум тонет во тьме, задыхается душа в омуте собственных чувств, и нет никого, кто вынес бы всю мощь цунами тёмной ярости — все враги не те, не враги, а лишь противники. Слабые или сильные, но одинаково непонимающие, пустые. Куклы… И остаётся только смеяться, вновь и вновь являясь белой тенью к старой могиле, надеясь увидеть однажды не мёртвую плиту, а чёрный призрак с алыми росчерками глаз и протяжно-насмешливым: «Всё ещё сходишь с ума, Сенджу?» …Тобирама Сенджу действительно ненавидит Учиху Изуну.