our hearts beat so fast

      Финн легким движением руки посылает белую пластиковую крышку от бутылки в полет к противоположной стене. Он складывает большой и указательные пальцы и, прицелившись, пуляет её со стола без какой-либо нужды. Она ведь даже не мешает ему. С глухим стуком ударяясь о стену, крышка падает и пропадает из поля зрения Вулфарда, закатываясь куда-то под стеллаж, а сам Финн откидывается на спинку своего стула и пролистывает раскрытый перед собой разговорник.       Мистер Флэнери, консультант по иностранному языку, проводит вместе с Финном сегодня целое утро, исправляя его неправильно поставленное ударение в некоторых фразах и удовлетворительно кивая на изломанный шипящими акцент. Теперь у Финна ярко выделяется звонкая ‘ц’ в произношении и глухие ‘г’ и ‘т’, что тянутся за словами, делая их грубыми и угловатыми. Мистер Флэнери любезно указывает, где именно они должны звучать, и это помогает, но Финну больше нравится, когда тот проводит свои уроки с ним на английском, но с акцентом, которому Вулфард учится.        Первые недели было почти невозможно что-то разобрать, но, чем больше Финн учился, тем легче становилось. Помогали и те редкие уроки, которые Флэнери проводил на чистом русском. Он говорил медленно, и некоторые из слов Финну удавалось понять – реплики из сценария, смысл которых Финн понимал, когда они были написаны, но на слух почти с трудом различал. Сейчас уже было легче, ему даже казалось, что получается у него довольно неплохо произносить какие-то короткие слова на русском. С длинными предложениями такой уверенности не было, но Флэнери, когда выслушивал его, не выглядел так, будто всё слишком уж плохо. Это радовало.       Потягиваясь на своем стуле, Финн глядит на часы – они должны закончить через десять минут, потом у него перерыв в какие-то полчаса, а дальше репетиции в павильонах, специально уже обставленных декорациями. Съемки начнутся через неделю, и в целом за эти дни они успеют отработать все сцены, а сам Финн успеет еще подтянуть язык. Ему хочется верить, что за эту неделю ему еще и удастся разобраться с Ноа и их немым камнем преткновения – сценой прощания Тео и Бориса, – но он пока не уверен, когда лучше стоит поднять с ним эту тему. Он думал заговорить с ним об этом в день приезда, но так и не нашел слов. Теперь он думает об этом сейчас, пока мистер Флэнери подготавливает для него несколько заданий для самостоятельного изучения языка.       – Подтягивай произношение, – произносит мужчина, поправляя галстук и указывая на листы бумаги, что только что протянул Финну. Сейчас его голос ровный, без акцента, но, когда он указывает на слово в задании, тот меняется. – И следи за ударением. Это произносится как «девча́чий», никак иначе, хорошо?       Финн кивает; с транскрипцией ему проще ориентироваться в словах, но с определением ударения всегда возникают трудности – неправильно произнесенное слово теряется, даже если все буквы в нем он выговорил правильно.       Финн благодарит Флэнери и покидает небольшой зал для совещаний, потягиваясь и разминая мышцы. Его мысли неспешно возвращаются к тому, чем он займется в свои свободные полчаса, и тормозят на уже досаждающей ему теме. На решении проблемы со сценой поцелуя. Будет глупым просто подойти и сказать, потому Финн разрабатывает целый план в голове, красочный и без сомнений действенный, но который он с успехом забывает уже ближе к обеду.       О, Финн уже и забыл какое это чувство, когда легкие будто ватой набиваются, а кожа горит так, словно подхватил самый сильный грипп. Он забыл это чувство с таким успехом, что сейчас совсем оказался к нему неподготовленным, и теперь стоит посреди гримерной и короткими вдохами старается вернуть себе возможность вновь дышать. Ноа глядит на него из-под челки, расслабленно пережевывая обсыпанный сахарной пудрой крендель, и пальцы в липком сиропе облизывает так обычно, словно это какой-то пустяк. Но это и есть пустяк – Финн напоминает себе уже в четвертый раз, но отвести взгляд всё равно не может.       – Хочешь?       Голос Шнаппа доносится будто издалека, и Финн поднимает, наконец, взгляд от его пальцев выше, на его глаза, спрятанные за роговыми очками. Ноа почти не похож на себя, и эти очки ему не идут – Финну хочется сказать ему об этом, сказать, что его собственные очки идут Шнаппу куда больше, но он молчит. Лишь смотрит на него озадаченно, совсем не уловив смысла вопроса.       – Я спрашиваю, хочешь ли ты булку, – Ноа усмехается, вновь преподнося пальцы правой руки ко рту, и смотрит насмешливо, что Финну кажется, будто его на месте преступления застукали. – То, что ты будешь сверлить её взглядом, не сделает её твоей – нужно попросить.       И вновь это чувство – бесконечное количество ваты в легких, что Финн не уверен, как он вообще еще дышит. И сердце стучит глухо, почти в самом горле. Он не хочет никакую булку, ему нужно на воздух. Ему нужно сейчас быть подальше от Ноа, ему нужен стакан воды.       Финн почти не помнит того, как он покинул гримерку, – кажется, он почти свалился со стула и бедром задел столик у выхода – но он помнит одну лихорадочную мысль, что билась в голове, пока он не вышел. Если он поцелует Ноа сейчас, то наверняка почувствует подтаявшие песчинки сахарной пудры на его губах.       – Эй, ты в порядке?       Шнапп следует за ним, и выражение на его лице больше не насмешливое, а обеспокоенное. Сдобы в его руках тоже нет – только влажная салфетка, которой он обтирает пальцы. И Финн, наконец, выдыхает – получается с режущей болью в горле, но получается – ваты почти нет.       – Позвать кого-нибудь? – тревога на лице Ноа внезапно такая приятная, что Вулфард ощущает, как тепло греет его изнутри.       – Нет, всё нормально, – он и впрямь уже нормально, чуть штормит из стороны в сторону, но он нормально, потому улыбается и вновь глядит на очки. – Тебе не идет.       Ноа вопросительно вскидывает брови, и Финн лишь на мгновение задумывается о том, что тот выглядит с этим выражением на лице чертовски мило. Даже в этих глупых очках.       В ответ Ноа пихает его легко локтем в бок и поправляет уже привычным движением чуть съехавшие очки на носу. Он что-то гудит себе под нос о том, что Вулфард завидует, и отворачивается, собираясь вернуться в гримерку, когда Финн его тормозит. Сам Вулфард не уверен, что именно заставляет Ноа остановиться – рука, сжимающая его запястье, или слова Финна, которые тот бросает ему вслед, но то, что тот тормозит, приносит облегчение.       – Как насчет того, чтобы отрепетировать пару сцен?       Тот стук, с которым сердце в груди Финна отбивает дробь, кажется, слышен на десятки миль вперед. Сам Вулфард едва ли что-то способен расслышать за ним, и ему кажется, что он не различает ответа Ноа, а лишь по губам понимает, что тот не против. И когда смысл, наконец, доходит до Финна, его словно в пот бросает – Ноа соглашается без задней мысли, он всегда соглашается пройтись по тексту, не имеет значения что это за проект, какая значимости роль и какая сцена. Но не от этой мысли Финн ощущает себя в раздрае – от того, как екнуло внутри из-за его согласия.       – Ты не заболел? – Ноа смотрит на него снизу вверх, сдувает челку, падающую на глаза, и Финн качает головой.       – Всё нормально, правда, – он не врёт – всё и впрямь нормально, лишь легкое ощущение, одновременно похожее на восторг, предвкушение, трепет и нетерпение, сплетает себе гнездо в его груди.       Сейчас получается намного лучше – с законченным образом Теодора, с ломаным, шипящим акцентом Бориса. Они отрабатывают сцену, которую отрабатывали раньше десятки раз, которая, в общем-то, и не требует сильной отработки – разговор об отце Бориса, – и Финн замечает, что Ноа скучает. Он сидит на столешнице в трейлере Финна, качает ногой и ковыряет торчащую из шва нитку своих спортивных штанов.       – Мы можем остановиться, – произносит Финн, и голос его всё ещё грубый и каркающий, отчего Ноа глядит на него растерянно – этих реплик нет в сценарии. – Если ты устал или тебе надоело.       – Всё отлично, – Ноа качает головой и соскальзывает со стола, потягиваясь и разминая мышцы. – Может, просто другую сцену?       Финну кажется, что его колотит, потому что внезапно он знает, что нужно делать. Он потные ладони о штаны вытирает и волосы с глаз назад убирает.       – Ну вот зачем ты уезжаешь именно сейчас? – слова Бориса получаются идеально, так, что даже у Финна перехватывает дыхание, а Ноа глядит на него чуть растерянно, словно потерявшись на мгновение в сценарии, стараясь понять что же за сцена, но уже зная.       Он подхватывает на полуслове, даже стряхивает с себя скуку, и Финн замечает легкую толику волнения на его лице – то ли отголосок чувств Тео, то ли его собственные.       – Приезжай ко мне. Садись на самолет, деньги у тебя есть, – выдыхает Ноа, и голос его пропитан замаскированным отчаяньем, каким насквозь пронизаны любые слова прощаний и надежд. – Я тебе позвоню и скажу, где я. Только не говори «нет».       – Ладно, хорошо, – Финн знает, что это всё равно отказ, Финн знает, что Борис лжет и потому лжет сам, – не скажу «нет».       Они молчат мгновение, глядят друг на друга, но сквозь наспех накинутые образы пробиваются они сами – спортивные штаны Ноа с торчащей ниткой, мягкая фланелевая рубашка Финна.       Вулфард не хотел бы сейчас отыгрывать сцену с порошком, но он отыгрывает – Борис умеет убеждать так, что Тео всегда соглашается. Борис говорит, что будет хорошо и Тео вдыхает наркотик с его рук.       Финн смотрит на то, как Ноа склоняется к нему, зажимая одну ноздрю и делая резкий вдох, и мурашки бегут по его спине. Он смотрит, как очки Шнаппа съезжают на несколько сантиметров вниз по носу, и аккуратно тянется их поправить, вернуть на место. Он касается пальцами дужки и, кажется, забывает, как дышать – Ноа поднимает на него вопросительный взгляд, и он правда слишком близко, настолько близко, насколько они не должны быть сейчас. И Финн отходит – на пару шагов, но отходит, потому что, когда слишком близко, становится жарко, кипит под кожей.       – Слушай, там круто, – у Ноа слова сыпятся карамельными конфетами, сладкими и приятными, преисполненными надеждой и желанием, наивностью детской. – Тебе надо поехать, обязательно. Можем съездить на Брайтон-Бич – это там, где все русские. Ну, сам я там ни разу не был. Но туда метро ходит, это конечная станция. Там огромная русская община, а в ресторанах – копченая рыба, черная икра. Мы с мамой вечно собирались съездить туда, поесть, этот ювелир с ее работы ей про все хорошие места рассказал, но так и не съездили.       Ноа, – или Тео, Финн уже не знает, – переводит дыхание и облизывает губы, и продолжает с таким пылом, что Вулфард согласился бы, не будь выбор у Бориса. Он согласился бы поехать вместе, потому что это Ноа, а он Финн, и ему кажется, что он знает, почему отказывает Борис Тео.       – И еще, правда, у меня же есть деньги на школу, ты можешь ходить в мою школу. Нет, правда можешь. У меня стипендия. Ну, была. Но тот мужик сказал, что если деньги из фонда потратить на образование – то неважно, чье это будет образование. Не только мое. Там нам обоим вот так хватит. Хотя, слушай, государственные школы, государственные школы в Нью-Йорке тоже отличные. Я знаю тех, кто там учился, нормальные это школы.       Он знает, что нужно тормозить, как это знал Борис.       – Поттер.       Ноа глаза на него поднимает, смотрит из-за стекол очков, а Финн делает шаг вперед, руками обхватывая его лицо и губами прижимаясь к его губам.       В голове пусто, будто оттуда выскоблили всё, собрали всё до последней мысли и не оставили Финну ничего – что именно он сейчас делает? Зачем именно так, разве не он хотел сделать всё по-другому? Разве он не хотел поговорить сначала?       Сердце в груди стучит так громко, что, кажется, его слышно даже на соседней улице, не то что в этой комнате, и руки такие холодные, вспотевшие, такие непослушные. Ему кажется, будто он так стоит часы, длинные и необычайно приятные часы.       Финн пальцами в волосах Ноа путается, подступает еще на маленький шажок и целует чуть напористее. А Ноа лишь тихо выдыхает – Финн чувствует его горячее дыхание на своей щеке, – и не делает больше ничего. Впрочем, Финн не знает, чего он от него ожидал – он никогда не представлял себе этот поцелуй детально; лишь абстрактно, лишь поверхностно.       Отстраняется Финн тоже порывисто; выдыхает шумно через нос и жадно глядит на Шнаппа, надеясь понять его реакцию быстрее, чем станет слишком поздно. Но тот лишь глядит в ответ, руками держась за предплечья Финна.       – Вон твоя машина, – пробует осторожно Вулфард продолжить игру, и с небольшой паузой Ноа подхватывает, кивая. Финну кажется, что тому приходится дважды напомнить себе, что происходит, и Финн его не винит – ему самому показалось на мгновение, что он потерялся.       – Послушай, я… – Ноа стягивает с себя очки, и кажется, будто их мыльный пузырь лопается с этим его движением. Финн не чувствует вину за проделанное – они давно должны были пройти эту преграду, но он и не ощущает, что стало легче. Ему кажется, будто груза прибавилось вдвое, потому что губы Ноа на вкус оказались приятными, его запах оказался приятным, его руки на предплечьях оказались приятными.       – Ты застал меня врасплох, давай повторим заново?