То, что называется любовью

Модестас — это взрывная смесь. Если бы в школе Белов учил химию, он бы, наверняка, вспомнил название и соединил все его черты в одну единую короткую формулу. Но, к сожалению, (или всё-таки к счастью?) Сергей химию не любил и не уделял ей должного внимания. Его душа больше тянулась к литературе, а потому, даже если бы он и знал названия премудрых формул, ему бы все равно больше нравилось описывать те незначительные детали, которые Сергей подмечал в Паулаускасе каждый день. Модестас — это темно-рыжие, цвета меди волосы, которые поблескивают темным густым золотом, когда сквозь них незаметно, робкими лучами просачивается солнце. Это мягкий, южный загар, так идущий его мужественному лицу и подтянутому телу. Это влажные, гладкие мускулы, двигающиеся быстро и слажено. Это резкие, как и он сам, пасы, которые могли бы здорово отбить ладони неподготовленному сопернику. Это протёртые подошвы темно-синих адидасов, которые Модестас никак не мог выбросить. Сергей не знал почему. Точнее, догадывался, но это предположение было довольно глупым и необоснованным. Модестас купил их во время одной поездки за границу, в Эссене, кажется. После успешной игры они с Сергеем решили прогуляться по городу и как-то нежданно-негаданно забрели в огромный, манивший яркими рекламными щитами магазин «Адидас». Они небрежно, вальяжно расхаживали между полок, болтая о чем-то своём и поочередно осуждая Гаранжина и его «неудачников из Спартака». Побродив по этажам, Модестас всё-таки решил примерить белые, дорогие кроссовки. О таких никто не мог мечтать в СССР! Они идеально сидели на его загорелой, с золотистой штриховкой волос ноге. — Идет? — спросил он у Сергея, глядя с таким восторгом и восхищением, словно ребёнок, умоляющий мать купить игрушку. Белов снисходительно улыбнулся и достал снизу ту самую памятную темно-синюю пару кроссовок. — Померяй. Примерив лишь раз, Модестас тут же взял их, молча прошел к кассе и купил. С тех пор на каждой тренировке он появлялся только в них. Но это было лишь незначительным отступлением. Для Белова Модестас был не только красивым загорелым юношей в протертых адидасах. Паулаускас — это еще и грубый литовский мальчишка, не упускавший возможности напомнить всем, кто он такой. При чем, не только игрокам команды, но и самому Сергею. Но это забавляло и трогало Белова до глубины души. Невольно в нем просыпалась странная нежность, когда он видел кривую, до безобразия обаятельную усмешку, хмурый взгляд карих, пропитанных литовским солнцем глаз. Сергей обожал привычку Модестаса грубо острить, возмущенно передергивать плечами, словно девчонка, в тихой злобе топать ногой или со всей силой ударять мяч об пол. Однажды именно так он заехал по лицу несчастному Ване. Все тут же кинулись к Едешко, но когда убедились, что с ним все в порядке, обратили взгляды на Белова, чтобы тот разобрался со взрывным, прямо-таки термоядерным литовцем, подступиться к которому не решался никто. Тогда Сергей передернул плечами и направился в раздевалку, в которой заперся Модестас. Белов нерешительно открыл дверь и вошел внутрь. Паулаускас сидел к нему повернувшись оголенной спиной, упругой, истинно мужской, покрытой блестящим слоем влаги. Сергей бесшумно подошел к нему и коснулся горячей рукой мягкой гладкой спины. Модестас выгнулся и откинул голову назад. — Я не хотел. Прости, — пробормотал он. Белов провел ладонью ниже, сколнул по слегка выпирающим позвонкам. — Ничего, но надо сдерживаться. — Не могу. Сергей устало вздохнул, сел рядом и привалился к Модестасу. Как ему хотелось остаться с ним. Здесь. Сейчас. Точнее, навсегда. Ведь Модестас — это еще и тёплые губы, чье прикосновение он почувствовал совсем недавно, но о котором мечтал давно, только не признавался себе в этом. Это горячие руки литовца, ложившиеся ему на плечи вечерами, это его пальцы, заботливо перевязывающие колено Белова и помогающие ему с уколами. В зале слышится бесконечный стук мячей о пол, и кто-то зовет Сергея. — Пойдем, — шепчет Белов на ухо Модестасу. — Обойдутся. Им вполне хорошо без нас, — презрительно фыркнул он. Однако Сергей встал и пошёл тренироваться дальше. Но перед глазами мелькал калейдоскоп. Медные волосы, руки с пряничным загаром, напряженные мышцы, упругая спина и этот взгляд: все время манящий, зовущий Сергея к себе. Белов каждый раз вдыхает глубже, вспоминая влажные чёрные ресницы и темные омуты, глядящие на него из-под полуопущенных век. Модестас — это бесконечное влечение, горящая глубоко в сердце страсть, но пылающая только для одного. Ради одного. — Сергей! — отвлекает его своим криком Гаранжин. Да, Белов опять промахнулся. Спасибо Модестасу. Сергей обреченно глядит в проём раздевалки, из которого, облокотившись на дверной косяк, выглядывает Модестас. Как всегда ухмыляется и качает головой. В такие моменты Белов понимал окружающих: иногда так и хочется встряхнуть этого вечного хулигана. Но Сергея отягощало одно маленькое обстоятельство. Именно оно не позволяло ему высказать всё в лицо наглому литовцу, послать его куда подальше. И это обстоятельство называлось любовью. Ведь Модестас — это любовь.