То, что называется любовью

А Паулаускас, в отличие от возвышенного Сергея, не анализировал ничего, не перечислял все время детали, хотя, безусловно, замечал их. Просто однажды он понял — влюбился. Он даже не стал задаваться вопросом как, почему, для чего. Бесполезно. Модестас слишком хорошо знал себя, чтобы заниматься самоанализом. И, если уж быть откровенным до каждой клеточки души, Белов понравился Модестасу с первого взгляда. Нет, не как мужчина, а, скорее, как человек. Паулаускаса никогда не привлекали мужчины. Особенно русские мужчины. Когда он впервые явился на тренировку, предварительно поссорившись с небольшой группкой баскетболистов, Модестас готов был обругать каждого, сорваться на любого. И да, он вновь опоздал, а потому игроки уже успели разбиться на пары и тренировать классические приемы. Модестас уверенно шёл вдоль площадки, пробираясь сквозь вечно пинающих мяч баскетболистов. Паулаускас уже успел грубо толкнуть некоторых хлипких ребят, пока внезапно не наткнулся на чужое плечо. — Твою мать, поаккуратнее, — зло прошипел он. Модестас готов был в ту же секунду оттолкнуть игрока в сторону, если бы чужая ладонь не легла ему на плечо. — Извини, — спокойно ответил незнакомец. — Слушай, ты тот самый Модестас? Паулаускас вздрогнул. Впервые русский правильно выговорил его имя. Он поднял на него удивленный обескураженный взгляд и вздрогнул. Перед ним стоял худой, выжженный, с темными, аккуратно уложенными волосами мужчина. Он добродушно улыбался и сверкал иссиня-серыми глазами из-под темных бровей. — Сергей Белов, — представился незнакомец и улыбнулся шире. Его большая теплая ладонь сильнее сжала плечо Модестаса, и это прикосновение он желал чувствовать чаще и чаще. Для Паулаускаса Белов — это крепкая ладонь, сухие пальцы с выпирающими венами, переплетающимися синеватыми дорожками, это забота и преданность, это ощущение тепла, чего-то родного. Модестас тяжело переживал разлуку с Литвой. Ему было до жути некомфортно находиться среди русских, чужих, а потому он часто срывал на них свою детскую обиду. Однако с появлением в его жизни Белова он перестал чувствовать всё так остро. Конечно, вспышки ненависти и злости продолжали возгораться в нем, но стоило появиться рядом Белову, поймать на себе укоризненный взгляд голубых глаз, услышать это знакомое: «Модя, хватит», и Модестас утихал, успокаивался. Сергей был для него другом. Сначала. На первых порах. А потом что-то пошло не так, будто крепкий лёд треснул, и он стал тонуть в сизых омутах Белова. Влюбился, черт побери. Ведь, несмотря на поддержку, заботу и крепкие мужские объятия, Белов — это мелкие капельки душа на бледном торсе, это крепкие руки, это сильное, мраморное тело. Это порывистость, горячее громкое дыхание во время игры, шёпот, почему-то немного хрипловатый, заставлявший Модестаса сидеть с замиранием сердца. Белов — это короткое «люблю», внезапно сказанное прохладной ночью. Это подбадривающие улыбки, вечно игравшие на его изящно очерченных губах. Сергей — это всегда стоять рядом, незаметно касаясь пальцами друг друга и сдерживая хохот. Белов — это так смешно, так забавно! Это его холодные, равнодушные взгляды и действия во время тренировок и в раздевалке, и мягкие прикосновения губ к щеке, пальцы на плече — наедине. Это его неизменное, мягкое «Модя», его шрам на левом запястье, родинка за виском, дурманящий запах одеколона, которым Белов любил пользоваться. Сергей — это прогулки вдвоем по городам, где их практически никто не знает. Это его изумленные взгляды, когда Модестас шепчет что-то на литовском (Паулаускас не мог избавиться от этой привычки!). Но Модестас научил Белова некоторым словечкам. И его пробирало до глубины души, до мурашек, когда Сергей повторял за ним слова на литовском. У него не получалось, он выговаривал некоторые звуки с чисто русским акцентом, но Модестас не мог на него злиться, а лишь добродушно усмехался. Белов — это поцелуи на коленях, это всё и сразу в одно мгновение. Это так много и так мало одновременно. Но разве не это люди зовут любовью?