Пропасть

Гарри дышит прерывисто и судорожно. Прохладный воздух кладбища застревает в груди болезненным комком, доставляя мальчику неимоверные страдания: кажется, что еще чуть-чуть, и он задохнется. Дрожащая рука слабо бьет в грудь, пытаясь нормализовать дыхание, и ребра тут же отзываются острой болью. Он падает на тело Седрика. Вывихнутую ногу насквозь протыкает едва выносимыми иголками, но мальчик только крепко сцепляет зубы, хватаясь за запястье умершего друга. Пальцы обжигает холод его кожи, в голове пульсирует единственная мысль. Одна-единственная мысль. «Осталось совсем чуть-чуть». Между Гарри и Волан-де-Мортом — расстояние в одно надгробие. — Отойдите! Я убью его! — впивается в уши, и мальчик судорожно хватается за свою волшебную палочку. Ночной сумрак и сеточка слез размазывают очертания кладбища и Пожирателей, но там, слишком далеко, чтобы дотянуться — светлое пятно Кубка. В горле пересыхает, сердце бешено стучит после безумного бега, но Гарри знает: осталось совсем чуть-чуть. — Он мой! — хрипит Воланд-де-Морт, заставляя испуганных Пожирателей сделать шаг назад. — Акцио! — одновременно с ним кричит Гарри, и Кубок летит навстречу… Но вместо знакомого рывка под ложечкой — всплеск невыносимой боли в спине. Из груди вырывается болезненный крик, когда боль впивается в каждую косточку и змеей оплетает все тело. Рука обессиленно опускается, врываясь пальцами в сырую землю, но Кубок все же падает к Гарри, и он цепляется дрожащими пальцами за маленькую блестящую ручку. Холодный ветер швыряет в лицо удушающие потоки воздуха; вихрь красок перед глазами подзывает ком тошноты к горлу. Яростный крик Волан-де-морта заглушает фонтан боли, искрами клокочущий в согнутой спине. Кажется, что ветер бьет в лицо целую бесконечность — становится просто невыносимо; рука Седрика выскальзывает из ослабленной хватки Гарри, а виски прорезает острая, словно наточенный нож, пульсация. Свист ветра постепенно сменяется взрывными аплодисментами, и Гарри падает лицом на землю. «Хорошо, что не на спину», — проносится в мыслях, но тут же угасает под новым потоком отчаяния и боли. Слабо доносится запах травы, и мальчик утыкается в нее носом: первая слезинка аккуратно стекает по бледной щеке, оседая на дрожащих губах. Новая волна боли в спине, казалось, сводит с ума, но пульсирующее в голове понимание, что Седрик мертв, причиняет страдания еще больше. Гарри хочется подползти к телу, которое откинулось на несколько десятков дюймов при падении, но не может. Слышатся мягкие шаги, — кажется, идет Дамблор, и отчаяние становится еще больше и невыносимее. Он медленно пытается подняться на ноги. «Волан-де-Морт жив», — врезается в помутневшее сознание, но губы отказываются шевелиться. Перед глазами — белый туман и новая волна боли в спине, заставляющая крепко зажмуриться. Он падает, не успев подняться, тошнота подбирается все выше, а беспокойный голос Дамблдора врезается в уши. — Гарри! Он чувствует, что отдаляется, что туман въедается в сознание и озябшую кожу; голоса становятся все слабее. — Седрик мертв! Дамблдор, мальчик мертв! Боль заполняет каждую клеточку тела. Еще с мгновение Гарри жадно хватает ртом воздух, а затем проваливается в звенящую темноту.

***

Гарри почему-то вспоминается второй курс и квиддич. Веки горячие и тяжелые, поэтому он не спешит открывать глаза. Кажется, что его спина полностью чем-то обвязана; но ноющая боль прорывается сквозь тугое сплетение бинтов и заставляет крепко сжать пальцы. В голове снова мелькают воспоминания двухгодичной давности, и лишь спустя мгновение он понимает, почему: из-за привычного голоса мадам Помфри. Когда-то Гарри полностью лишился костей руки, и мучительно их отращивал. Кажется, боль похожа. Слюна во рту горячая и горькая — Гарри мучительно ее глотает, вознаграждаясь покалыванием в груди. Хочется пить. Тяжесть в веках, кажется, лишь усиливается: на влажные, слипшиеся ресницы словно навесили гири. Ему и не хочется открывать глаза. Темнота прячет его от реальности, что неподъемным грузом наваливается на плечи мальчика. — … не нужно его тревожить, министр, — вырывается из реального мира к Гарри, и он напрягается. — Я всего лишь… Голоса приглушенные, словно Гарри сидит в каморке и подслушивает, о чем разговаривают Дурсли. На мгновение ему начинает казаться, что он действительно там; но вскоре мысль развеивается, как только он ощущает касание безупречно выстиранной подушки. — Тот мальчик, Седрик Диггори. Он мертв… — Гарри ни при чем! — это Рон. Это точно он, встревоженный и испуганный. Мысль, что друзья рядом, немного успокаивает и убаюкивает. Грудь поднимается тяжело, но равномерно, в голове — снова липкий туман, тянущий в звенящую пустоту. И когда голоса вновь проникают в рассудок, Гарри не прислушивается. А затем — длинные часы выедающего насквозь мрака и страшной пустоты, иногда прерываемые болезненным «Не может быть. Этого не мо-жет бы-ть» в помутневшем сознании. И болью. Боль его не покидает ни на мгновение.

***

В глаза врезается солнечный свет и до боли знакомые очертания девичьего силуэта. Цветных пятен становится больше: Гарри медленно протягивает руку, едва сдерживаясь от болезненного стона. В уши врезается резкий, счастливый вдох, затем он чувствует холод от оправы очков — мир обретает четкость. Под глазами Гермионы — синие круги. А еще следы слез. Рон хмурится, и Гарри замечает на его лбу морщины. — Гарри, — Гермиона поправляет одеяло. — Ты очнулся! Кажется, она снова начинает плакать: Гарри жмурится, не желая видеть ее слез. Ему и так хватает боли. — Что произошло? — голос Рона тих и надломлен. Кажется, они не спали. — Прекрати, Рональд, — взрывается Гермиона. — Гарри только очнулся, а ты уже задаешь вопросы. «Нужно сказать, что Волан-де-Морт вернулся» «Что он убил Седрика» «И чуть не убил меня!» Но из груди, которая тут же вспыхивает болью, вырывается лишь тихий хрип. Гарри сжимает руки в кулаки, пытаясь настроиться. — Он… — кажется, это отнимает все силы, но Гарри упрямо продолжает, — у-бил е-го. Когда звенящая пустота расступается вновь, компания собирается менее приятная: министр Фадж, Дамблдор, и сердитая мадам Помфри, постоянно твердящая, что Гарри нужен покой. Он догадывается, что его будут допрашивать: но даже не пытается воссоздать в памяти картину того злополучного вечера. Ему несносно пересказывать все то, что произошло, хоть и боль в груди уже прошла. Гарри упрямо сжимает губы, снова пытаясь провалиться в сон. — Мы используем сыворотку правды, если понадобится, — припечатывает Фадж. — Мальчик… — Корнелиус, Гарри еще слишком слаб, — мягко прерывает его Дамблдор. — И если Вы хотите обвинить его в убийстве Седрика… — Мерлина ради, министр, — влезает мадам Помфри, — мальчику заклятием фактически раздробили спину. Большая вероятность, что он больше не сможет ходить. Поэтому оставьте его сейчас в покое! По спине Гарри бегают толпы мурашек, а желудок скручивается в тугой узел. Дыхание срывается, сердце уходит куда-то в пятки. А еще болит. Очень болит. «Большая вероятность, что он больше не сможет ходить», — врезается в сознание, и мурашки насквозь прокалывают кожу. «Больше не сможет ходить».

***

Гарри рад, что когда он полностью приходит в себя, то палата оказывается пустой. В окно втекают обеденные лучи солнца, касаясь нахмуренного лица, отчего мальчик закрывает веки: хочется задернуть штору. Гарри делает попытку перевернуться на бок в поисках своей палочки, но вспышка боли бросает его обратно. С последних сил поднимает голову, чтобы осмотреть тумбу возле кровати — цветы, принесенные Гермионой, и открытка, кажется, от миссис Уизли. Палочки там нет. — Я беспомощен, — выговаривает куда-то в пустоту Гарри. Совсем тихо. Едва слышно. — Я… — голос набирает раздраженные, громкие ноты, — я беспомощен. В памяти всплывают ужасные события того вечера. Гарри не хотел вспоминать об этом, но сейчас ему просто необходимо причинить себе боль. Дрожащими пальцами касается шрама, который тут же отзывается судорожным покалыванием — словно разряд тока, пронизывающий все тело. Словно нужно проверить, что все, что заседает в душе грызущей тревогой — не сон. Переводит взгляд на руку, где осталась едва видимая полоска пореза, сделанная Хвостом. Гарри пробирает крупная дрожь. Перед глазами — яркий зеленый всплеск и Седрик, падающий на сырую землю. Хочется плакать, но веки лишь неприятно щиплет, словно все слезы высохли, словно там, где-то внутри, сидит огромный валун, блокирующий дыхание и слезы. Дрожь лишь усиливается, и Гарри крепко закрывает глаза, пытаясь успокоиться. Он видел своих родителей. Это и вправду были они. Он хватается двумя руками за грудь, словно они сейчас там, просто в сердце — и крепко сжимает сухие губы, обессиленно прижимаясь к подушке. Боль в спине разрастается, но внутри Гарри — звенящая пустота, скручивающая в узел сердце и желудок. — Гарри Поттер очнулся, — тоненький, до боли знакомый голосок заставляет Гарри открыть глаза и широко вдохнуть. — Добби? — его же голос сухой и тихий. — Добби поручили ухаживать за Гарри Поттером. Гарри Поттер желает кушать? Гарри находит в себе силы посмотреть на домовика: и видит широко раскрытые зеленые глаза. Испуганные. На нем несколько пар носков и ткань, обернутая вокруг маленького тела. — Нет, — выдавливает из себя Гарри. — Закрой, пожалуйста, штору. — Как Гарри Поттер пожелает, — часто кивает Добби, и быстро щелкает пальцами. На ум приходит торт, которым так удачно эльф-домовик прервал ужин Дурслей. И снова скребущее чувство, что отныне все изменится и не будет так, как прежде. — Где все? — В Большом зале, сэр. Прощаются с погибшим мальчиком. Вы не думайте, что к Гарри Поттеру никто не приходит, о, нет! Возле Гарри Поттера всегда сидят друзья. Гарри вспоминает силуэт Гермионы и обеспокоенного Рона. Знают ли они, что он?.. Знают ли они, что… — Добби? — Гарри внезапно чувствует першение в горле и быстро откашливается. — Ты знаешь, что говорит мадам Помфри? — Добби слышал, сэр… Начинает казаться, что сердце замедляет свой ход, а дыхание — останавливается, оставляя лишь боль. Боль, боль, боль, она впилась в Гарри еще там, на кладбище, и совсем не желает отступать. — Что ты слышал? — каждое слово дается с невероятной сложностью. Добби, кажется, напуган. Его маленькая грудь дышит глубоко и прерывисто, в глазах виднеется страх и сочувствие. Он быстро мотает головой и ищет, чем себя наказать: Добби не должен расстраивать Гарри Поттера. Добби здесь, чтобы помочь. Но его останавливают жестом руки, и он медленно отходит от лампы. — Добби? — кажется, Гарри начинает нервничать. — Я слышал, сэр, как медсестра говорила, что Гарри Поттеру выдадут кресло-каталку… Внутри что-то ломается, рушится с невероятной силой; силуэт Добби расплывается под сеточкой слез. «Не может быть». «Нет, этого не может быть», — стучится в голове острой пульсацией, сметая все чувства острой волной отчаяния, затем — слышатся чьи-то взволнованные шаги. Пахнет сонным зельем, и Гарри проваливается в темноту.