Пропасть

— Послушай, Дамблдор нас всех защитит… Гермиона делает пару глубоких вдохов, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Она сидит на самом краю кровати, уцепившись пальцами в подолы своей мантии; на щеках виднеются следы от слез. Они с Роном только вернулись из Большого зала — и сразу поспешили в больничное крыло. — Где же был Дамблдор, когда Волан-де-морт пустил в меня костедробящее? — губы не желают шевелиться, но Гарри все же выдавливает из себя болезненные слова. — Гермиона, меня пытали круциатусом. У нас… — грудь вспыхивает терпкой болью от нехватки воздуха. — У нас… была дуэль. Рон, стоящий возле кровати, вздрагивает. Спина чуть сутулая, в глазах мелькают огоньки страха. — Сам-Знаешь-Кто вправду вернулся? — выдыхает он сухим, бесцветным голосом. Ведь он уже знает ответ. Отвечать и не нужно. Но Гарри кивает, касаясь ладонями разгоряченного лба. Во рту пересыхает. — Я уже не чувствую себя здесь полностью защищенным, — продолжает он после долгой, мучительной паузы. — Разве я участвовал бы в Турнире в противном случае? Гарри снова чувствует искрящую боль в спине и сжимает губы. На один короткий миг ему даже хочется, чтобы друзья ушли — и он смог уткнуться в подушку, пытаясь заснуть. Забыться. Ускользнуть от гнетущего осознания непоправимого куда-то в пустоту. — Но ты ведь расскажешь Дамблдору, что Сам-Знаешь-Кто вернулся, правда? — Гермиона судорожно глотает спертый воздух, подсаживаясь ближе к Гарри. Тот, слегка помешкав, утвердительно кивает. — Профессор говорил о тебе во время прощальной речи. Что ты проявил необычайную смелость и храбрость… перед непредвиденными обстоятельствами. — Смерть Седрика объяснили несчастным случаем в лабиринте, — кивает Рон, тоже садясь на кровать. Веки Гарри снова горячие и тяжелые, но он не желает их закрывать, а лишь часто моргает, ухватившись за белоснежное одеяло. Ему нужно рассказать о том, что слышал Добби — но слова застревают где-то в горле. — Завтра все уезжают? — пустая болтовня, главное — не о важном. Не о том, что так несносно грызет душу. Все это — позже. Гарри не знает, почему. Не сейчас. — Да. Я надеюсь, тебя не будут здесь держать долго и ты поедешь с нами, — отвечает Рон, и Гарри выдавливает из себя легкую улыбку. Нет, не сейчас. Гарри оттягивает время осознания того, что он обездвижен и абсолютно беспомощен. Ему кажется, что время остановилось — а как только Рон и Гермиона увидят всю его беззащитность, то боль хлынет с удвоенной силой. Но Гермиона первая хватается за нить, душащую Гарри — и тянет. — Гарри, здесь… Здесь были медики из Мунго. Мадам Помфри не справлялась, и… Они, кажется, оттягивали этот момент, как и Гарри — и обо всем догадывались. — Все серьезно, — кивает он куда-то в пустоту, стараясь не смотреть на друзей. — Добби рассказал, что мне готовят… средство передвижения. — Какое-то навороченное, — едва слышно подтверждает Рон. — Ты сможешь даже летать на нем. Вечером обещали доставить тебе в палату. Послушай… Гарри находит в себе силы посмотреть на Рона — и натыкается на взгляд, полный сострадания и грусти. Его друзьям тоже больно. Гермиона, кажется, не выдерживает, и по влажным щекам начинают ползти новые крупные слезинки. Прямо к дрожащим и бледным губам. — Он мог пустить в меня Аваду Кедавру, но не стал, — шепчет Гарри. — Видимо, решил поиграться со мной. Помучить. — Все будет хорошо, — Гермиона тихо обнимает лежащего Гарри, и тот чувствует, как на его кожу капают ее горячие слезы. — Мы будем рядом, мы… Боль внутри неодобрительно шевелится и покалывает.

***

Гарри встречает теплый июньский ветер, приятно обволакивающий лицо. Он всегда любил суматоху последнего школьного дня: легкая печаль, приправленная пронзительным гудком поезда и улыбками друзей; осознания, что он обязательно вернется, и что Хогвартс всегда его ждет. Сейчас же Гарри желает, чтобы привычно спешащие школьники, толкающие свои чемоданы, исчезли. На него направляются все взгляды, сопровождающие гробовой тишиной, а затем — перешептыванием. Конечно. «Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, — беспомощный инвалид». Вчерашние события словно развеялись под едва терпимым ураганом боли, оставаясь в памяти жалкими обрывками. Гарри помнит Сириуса. Помнит крепкие, такие необходимые объятия в пустой палате, когда сумерки начали заползать в распахнутое окно. Помнит черного пса, выскальзывающего рано утром в просторный школьный коридор. А еще — миссис Уизли. Кажется, она плакала; водила рукой по его непослушным волосам, и Гарри засыпал, укрываясь холодным потом из-за слишком реальных снов. Был Дамблдор. Через очки-половинки виднелись голубые глаза, полные усталости и печали, и Гарри не выдержал. И даже не стыдился горьких, одиноких слез, стекающих к дрожащим губам. И он говорил все, от начала до конца: искрящийся котел, Хвост, режущий ножом его руку, холод и отчаяние, пробирающие до самых костей. Возрождение Волан-де-морта. Боль. Страх. Пожиратели, один за одним появляющиеся в едва освещенном лунным светом мраке. Родители. «Приори Инкантатем, Гарри». Много слов о том, что Гарри проявил чрезвычайную храбрость, а затем — известие, что он должен провести лето у Дурслей. Что так будет лучше. Безопаснее. — Гарри? Голос Гермионы вырывает его из потерянных мыслей. В уши бьет смех и возгласы школьников, и Гарри крепче сжимает побелевшими от напряжения пальцами ручку инвалидного кресла. Гермиона наклоняется, и делает то, что никогда не делала раньше — целует в щеку, щекоча его непослушными локонами. — Гарри, — по щекам снова бегут слезы, и она поспешно смахивает их дрожащей рукой. — Нам так жаль, Гарри… — Мы обязательно скоро заберем тебя к себе, — Рон пытается ободряющее улыбнуться, но мышцы лица словно сводятся судорогой. — Только немного подожди. Гарри совсем пусто, словно где-то рядом, прямо за спиной — дементор, впитавший в себя все эмоции, которые он может или должен чувствовать, словно внутри — нет ничего, кроме тупой, надоедливой боли. Словно отчаяние и безысходность прячутся где-то в глубине души, чтобы через время вспыхнуть с удвоенной силой. Размеренный стук поезда навевает сонливость, но Гарри не хочет спать, впившись взглядом в проносящиеся за окном пейзажи. В купе нависает молчание, сильно расстраивающее Рона и Гермиону, но слова словно застревают в горле, когда они смотрят на своего беззащитного и измученного друга. — Как там Виктор Крам? — Гарри первый нарушает тишину, переводя взгляд на друзей. Гермиона вздрагивает, не ожидая такого вопроса, но Рон незаметно сжимает ей запястье — все правильно, Гарри нужно отвлечься. — Хорошо, — она быстро берет себя в руки, стараясь справиться с новой волной слез. — Попросил писать… Но беззаботный разговор не клеится — Гарри снова переводит взгляд на пеструю полосу пейзажей за окном, а Гермиона потерянно опускает глаза. — Гермиона, — Рон пытается наладить ситуацию, — расскажи Гарри, что ты узнала. — О, — в глазах девочки на мгновение проносится триумф. Гарри невесело улыбается, но заинтересовано смотрит на подругу. — Рита Скитер! — произносит Гермиона. — Рита Скитер — незарегистрированный анимаг! В сознании Гарри медленно всплывают образы. Прытко-Пишущее перо, мелькающее ярким зеленым огоньком, фальшивые драгоценные камни, усыпающие оправу ее очков, статья, после которой Гермиона получала гневные письма, и даже повредила руки гноем бубонтюбера, — и внутри что-то неприятно сжимается. — И… кто же она? — Гарри постепенно начинает привыкать к своему новому, тихому голосу. На ум приходит мысль, что друзей, должно быть, это тревожит; пытается откашляться, но грудь прорезает тупая боль, ползущая по всему телу. — Она превращается в жука, — выпаливает Гермиона. — И весь год беззаботно летает по Хогвартсу! — Малфой знает об этом, и даже давал ей интервью. Там, у дерева, помнишь? — Рон радостно подхватывает завязавшуюся нить разговора. — Помню, — кивает Гарри. — И ты… — Да, — подтверждает Гермиона. — Я поймала ее в банку и запечатала заклятием Неразбиваемости. Выпущу в Лондоне, и пусть только попробует врать в своих дурацких статейках. Спустя время Хогвартс-экспресс замедляет свой ход, и платформа заполняется постепенно рассеивающейся сероватой дымкой. Ощущается вечерняя прохлада, нависшая над Лондоном. Гарри выезжает на перрон последним. Впереди — серое и ужасное лето со своими родственниками. Волан-де-морт вернулся, а Гарри — прикован к инвалидной коляске. Кажется, что осознание своего ужасного положения приходит постепенно; с каждой минутой впивается в сознание острой иглой. — Гарри? Он направляет коляску в сторону звука — и видит рыжеволосую девочку из Пуффендуя, смущенно сжимающую бледные пальцы. Сьюзен Боунс. Гарри встречал ее в команде поддержки Седрика, и от этого понимания внутренности скручиваются болезненный узел. Она будет спрашивать, как он умер. Гарри не… — Я… я всего лишь хотела пожелать тебе удачи, — Сьюзен, видимо, замечает его растущее напряжение. — Спасибо, — выдавливает Гарри. Взгляд девочки натыкается на Фреда и Джорджа, направляющихся к ним, и Сьюзен, слегка улыбнувшись, скрывается в толпе. Сквозь пелену боли внезапно пробивается воспоминание — мешочек монет, лежащий на тумбочке возле кровати, видимо, небрежно брошен министром. Гарри помнит, как долго он смотрел на свой выигранный трофей, который насмешливо проглядывался сквозь вечерний сумрак; и когда близнецы подходят к друзьям, он уже знает, что будет делать. Вернон и Петуния Дурсль получают письмо прежде, чем Хогвартс-экспресс успевает домчаться до вокзала Кинг-кросс. Печальное известие сопровождается семейной ссорой о возможных тяготах с беспомощным племянником. Гарри встречает гробовая тишина — его молча садят в автомобиль. В уши бьет резкий звук закрывающейся дверцы. Он пытается найти хоть каплю сочувствия в глазах дяди Вернона, отражающихся в зеркале водителя, — но замечает лишь раздражение. И когда мальчик попадает в свою темную, неуютную комнату, последняя иголка отчаяния протыкает насквозь его сознание. Затем — смешивается с привычным здесь чувством одиночества.