Дыши со мной.

Дыши со мной! Отражая тени — мы танцуем под водой. Дыши со мной! Может быть, когда-то мы увидимся с тобой… Серебро – Дыши Те, кто мечтает о разном, все равно расстанутся. Те, кто мечтает об одном, — обязательно встретятся. Эрих Мария Ремарк

Сперва всё произошедшее казалось будто в тумане. Я не понимала, что говорят вокруг люди, не могла осознать себя. Будто бы тело было здесь, а душа всё ещё находилась там… в эпохе Сэнгоку. А возможно, я просто отказывалась это принимать. Ведь происходящее медленно, но верно стало превращаться в сон, от которого я не хотела просыпаться, несмотря на пережитый ужас. А возможно, просто не могла принять того факта, что Банкоцу умер на моих глазах. Наверно самым правильным решением будет принять случившееся, как кратковременную кому, будто и не было этих полутора месяцев, проведенных в другом мире… Тогда проще будет смириться. Но проблема была в том, что я не хотела мириться. Первым делом, добравшись до отеля, я спешно зарядила телефон. Сейчас гудки казались такими длинными, будто и не было тех недель разлуки. А когда в трубке послышалось такое нежное, ласковое и бесконечно родное: «Да, доча?», – я разревелась, как маленькая девочка. И, кажется, изрядно напугала родителей, которым никогда не приходилось слышать и видеть меня плачущей. Разве что в раннем детстве, поэтому к слезам у нас в семье относились с подозрением и ужасом, не зная, что с этим делать. А я всё плакала и плакала, и не могла остановиться даже для того, чтобы сказать, насколько сильно я соскучилась, насколько сильно рада слышать мамин голос. Кажется, даже отцу с его военной выдержкой стало плохо. Часа полтора я никак не могла взять себя в руки и успокоиться, а когда, наконец, шмыгнув носом, тихим, хриплым, сорвавшимся голосом, прошептала: – Ма, когда я приеду, хочу яичницу с томатами и… и грибами. Тут расплакалась уже мама. Мы разговаривали по телефону часа три, говоря обо всем на свете. Я болтала с сестрами, слушала наставления отца и поучения бабушки о том, что леди так себя не ведут, но дурацкая улыбка никак не желала сползать с лица, а бесшумные слезы так и продолжали скатываться по щекам. Как же я была рада тому, что мои полтора месяца злоключений обернулись лишь десятью секундами пребывания под водой… Никто из них не успел испугаться и поволноваться как следует. А может, мне действительно всё это лишь только приснилось? Ну там… кислородное голодание, удар головой о дно и так далее? Затем я позвонила подругам по видео-связи, разбудив их и выслушав то, какая я стерва и что совершенно не пекусь об их здоровье. Но, видимо, увидев моё бледное, осунувшееся лицо с красноречиво распухшим носом и красными, отечными глазами, замолкли. Но лишь за тем, чтобы заявить, что я отвратно выгляжу, и начать расспрашивать о том, что со мной приключилось, кто виновник моего плачевного состояния. От тем я вертко уходила, но проболтали мы до самого утра. Так я и уснула, со спутанными волосами, в уличной одежде, поверх не расстеленной кровати. И со слезами на глазах… Проспав почти двое суток, поняла, насколько же сильно у меня ломит всё тело, как бы намекая на то, что ни черта это был не сон. Сердце болезненно сжалось от этого факта, а разум упрямо, но тихо твердил о том, что это невозможно. Тем не менее, Банкоцу умер. Три раза. И последний раз из-за меня… Прошла неделя, вторая и третья… Прошло полтора месяца, и я фактически смирилась с тем, что проще воспринимать произошедшее, как сон. Но каждый раз, засыпая с включенным светом, утыкалась в подушку, чтобы избавиться от образа парня, которого, с моей подачи, протыкает насквозь гигантский клинок. И тогда становилось страшно засыпать… Я исхудала, почти перестала есть и спать. Нахлынула депрессия. И всё, что я могла делать, это только работать над своей курсовой работой. Но каждый раз садясь на дневник, бездумно смотрела на те страницы, которые заполняла ещё в том мире. Они были пусты. Идеально чистые, без единой кляксы… Тогда просто закрывала его и откладывала в сторону, не в силах написать что-то ещё. Когда я вернулась, то на своих местах осталось всё так, как было до моего эпичного ныряния в пруд. Лишь пропали фотографии мамы Кагоме и её брата, да сама фотография Кагоме с Инуяшей. Хоть я и помнила, что клала их в сумку, с каждым днем в сознание закрадывался смутный червячок сомнения: а были ли вообще фотографии? Что если их никогда и не было? Набравшись смелости, я вновь наведалась в храм Хигураши. Мне обрадовались, как родной, но увидев мой осунувшийся вид, задали соответствующий вопрос: что случилось? Сжимая в руках ремешок сумки, спросила про фотографии. И едва не лишилась рассудка, услышав положительный ответ. Наверное, моё лицо было более, чем красноречивым, потому что меня тут же затащили в дом, поставили чашку чая и велели рассказывать. Ну я и рассказала. Всё и без утайки. Смотрела перед собой невидящим взглядом, сжимая дрожащими руками нетронутую кружку чая, и говорила. Закончив свой путанный рассказ, подняла взгляд на Хигураши и её сына. Женщина сидела, зажимая ладонями рот и глядя до того печальными глазами, что я смутилась и опустила голову. – Вы мне не верите, да? – прохрипела, отпивая немного чая и чувствуя, как живительное тепло разливается по всему уставшему телу. Стало немного легче. Вместо ответа, Сота подлетел ко мне и крепко-крепко обнял за шею. Женщина, взяв себя в руки, тяжело вздохнула и плеснула ещё чай. – Конечно же, верим, потому что знаем этот мир и знаем, на что он похож. И мне правда жаль, что тебе пришлось пережить нечто ужасное. – Не надо было тебе рассказывать об алебарде, – расстроенно произнес Сота, отпустив мою шею. – Это моя вина… – Нет! Нет-нет, не извиняйся, – схватив мальчика за плечи, слегка встряхнула его. – Ты никогда не должен жалеть и извиняться за это, понял? Пусть таким образом, но я усвоила важный урок: никогда не бывает света без тени, как и не бывает тьмы без солнца. Мир не делится на черное и белое, как и не делится на плохих и хороших. Даже в таких ситуациях важно сохранить свою человечность и иметь способность подарить её другим. – Аделина, девочка, послушай меня внимательно, – с другой стороны села мама Кагоме и, слегка приобняв за плечи, тихо произнесла: – Человек по-настоящему умирает лишь тогда, когда умирает последнее воспоминание о нем. Ты дала Банкоцу шанс исправиться, и он отплатил тебе за твою человечность, оставшись в твоих воспоминаниях тем, кем ты хотела его видеть. Если судьбе будет угодно, то она ещё не раз сведет между собой людей, которые однажды разминулись. Если вы столкнулись однажды, будь уверена… вы встретитесь снова. Возможно, что уже не в этой жизни, но когда-нибудь однажды. Не скажу, что эти слова меня полностью успокоили, но мне и правда стало чуточку легче. Возможно мне и в самом деле удастся когда-нибудь сказать ему простое и человеческое «спасибо». Музей, где хранился Банрю, всё ещё ремонтировался, и я не могла сказать, что случилось с обломком алебарды теперь. Вот так вот за полторы недели мне пришлось смириться и со своим положением, и с тем, что проще было воспринимать это сном. Страшным, пугающим, но бесконечно грустным и незавершенным сном…

***

Очередная поездка по историческим местам Японии была назначена на пять утра. Учитывая, что уснула я в начале третьего ночи, подъем был весьма безрадостным. Зевнув, сползла с кровати и с полузакрытыми глазами пошла умываться. Натянув джинсовые шорты, накинула черную легкую рубашку, закатав рукава до самых локтей и, схватив небольшой портфель, собранный ещё с вечера, вылетела из отеля. Черные полусапожки застегивала уже на ходу. Поняла, что выскочила слишком рано, когда простояла на остановке около получаса. До ужаса хотелось спать, а ещё больше хотелось спрятаться под одеялом и не вылезать из комнаты лет сто. Точно назло моему поганому настроению пошел дождь. Тихо выругавшись сквозь зубы, спряталась под козырьком остановки, нервно постукивая каблуком по лужам. Засунув один наушник в ухо, прикрыла глаза, собираясь ждать до тех пор, пока не посинею от холода. Хорошо, что хоть днем жару обещали, просохну. Да и потом… с некоторых пор, брезгливость – это больше не про меня. Автобус подъехал тихо и бесшумно. Пройдясь по нему безразличным взглядом, мышкой нырнула внутрь, тут же забравшись на самые дальние сидения, где собиралась немного вздремнуть. Всё равно ещё людей будут по округе собирать. Дождь тарабанил по стеклу, убаюкивая и вновь погружая в воспоминания… Прикусив губу, с силой зажмурилась, чтобы хоть как-то остановить рвущиеся наружу слезы. Когда я открыла глаза, уже сияло яркое солнце, и народа в автобусе ощутимо прибавилось. Музыка всё ещё грохотала в ушах, но смысла песен я почти не понимала. Бездумно пролистав несколько песен, заткнула ухо вторым наушником, чтобы не слышать людского гула и смеха. Заиграла песня корейской певицы BoA, которую скачала незадолго до того, как приехать сюда. Подперев ладонью щеку, уперлась локтем в окно для пущей надежности. Ну как называется человеческое качество, когда у тебя паршивое настроение и фактически разбито сердце, а ты упорно добиваешь себя грустной музыкой? Хотя, песня-то красивая…

Сколько же ещё слёз мы должны пролить, Чтобы каждое сердце смогло стать честным перед собой? Кому же мы должны передать свои чувства, Чтобы каждое сердце стало удовлетворённым? В страхе перед долгими-предолгими ночами, Я молилась далёкой звезде.

Гид что-то продолжал вещать, прохаживаясь туда-сюда по автобусу, чтобы его лучше было слышно. Краем зрения заметила, что он несколько раз останавливался возле меня и долго, упорно смотрел. Было неловко, и я уже сожалела о том, что не надела худи с капюшоном. Сейчас бы он мне точно не помешал.

Среди нескончаемого круговорота времени Мы все ищем свою любовь. Мы хотим быть всё сильнее и сильнее, Поэтому и сегодня мы смотрим на далёкое небо.

Ситуация стала ещё более неловкой, когда наушники случайно отсоединились от телефона. Громкая песня, нарушившая идиллию, привлекла всеобщее внимание недовольных пассажиров. Отчаянно краснея и мечтая провалиться сквозь землю, начала сбито извиняться то на немецком, то на японском, то и вовсе на английском. Наконец мне удалось отключить эту чертову музыку, путем снижения звука. Уткнувшись лбом в сиденье напротив, выругалась сквозь стиснутые зубы.

Какую улыбку мы должны повстречать, Чтобы каждое сердце смогло сделать шаг к своей мечте? Люди выходят за пределы своей печали — Каждое сердце находит свой покой в счастье. Чтобы однажды когда-нибудь каждая душа Смогла обрести свой покой…

Беззвучно шепча слова песни, краем уха слушала голос гида. – Через пять минут мы сделаем небольшую остановку, на которой вы сможете самолично увидеть редкий природный катаклизм. А пока немного углубился в историю…

Среди нескончаемого круговорота времени Мы все живём, познавая что-то новое. Порой мы смеёмся и немного плачем, Но и сегодня мы всё так же продолжает идти вперёд. В уголке детских воспоминаний Находится тёплое место… и такое сладкое. Будущее, о котором нам рассказывали звёзды, Было всегда таким сверкающим… и таким блестящим.

Когда мы стали подъезжать, я в ужасе округлила глаза, буквально прилипнув к стеклу. Это место… Черт возьми! Быть того не может! Автобус мягко остановился, позволив нам выйти. Чуть ли не растолкав людей вокруг, первой подбежала к самому краю выжженного поля. – Интересное явление… Это не рисовое и не цветочное поле, на нем никогда не росли культуры, а теперь вряд ли вырастут. Кто знает, послужило ли сожжению какое-то природное явление или состав почвы… Но вот уже на протяжении пятисот лет данное место сохраняет за собой такой внешний вид. Японские ученые ни раз проводили следственный эксперимент, пытаясь высадить здесь деревья. Увы, но всё посадки погибали еще на зародыше. Насколько известно, то здесь не обитает даже привычных кольчатых червей. Зато в лесу, который вы видела чуть дальше, огромное число лекарственных растений. А также… А я будто вновь увидела то, что собиралась забыть вот уже на протяжении нескольких недель. Словно я смотрела на всё со стороны… Видела себя, Банкоцу, пылающий Ад вокруг, который, казалось, никогда не прекратится. И не могла поверить, что та жуткая шаровая молния – это я сама. А то, как Банкоцу пытался приблизиться ко мне, не взирая на все его кровоточащие раны. Ад… Самый настоящий и самый страшный Ад…

Среди нескончаемого круговорота времени Мы все ищем свою любовь. Мы хотим быть всё сильнее и сильнее, Поэтому и сегодня мы смотрим на далёкое небо. Среди нескончаемого круговорота времени Мы все живём, познавая что-то новое. Порой мы смеёмся и немного плачем, Но и сегодня мы всё так же продолжает идти вперёд.*

В ужасе зажав ладонями рот, на дрожащих ногах отступила назад. Оступилась и его не свалилась на траву, если бы некто не поддержал меня за руку. – С…Спасибо, – прохрипела, смаргивая невольные слезы. Нет… Нет, прошу, Аделина, хватит плакать. – Захватывающее зрелище, не так ли, фея? Замерла, тупо глядя на кончики своих сапожек. Так… Видать месяц на антидепрессантах дает свои плоды, вот уже и слуховые галлюцинации начались. – Даже смотреть на меня не хочешь? – голос звучал напряженно, но насмешливо, словно говоривший еле сдерживает улыбку. Упрямо помотала головой. Нет, слуховых галлюцинаций вполне хватает. Внешних… Тьфу ты блин, зрительных пока что не надо. А нет, уже. Блин, нет, если сейчас посмотрю и увижу то, что хочу увидеть, то снова разревусь. У меня психика и без того испорчена. – Черт возьми, фея, прекратила сырость разводить и живо глаза свои подняла! Нехотя, не без опаски взглянула вверх. Сырость развелась сама собой… – Я всё понимаю, но всё-таки… Как? – рука потянулась сама, чтобы убрать темную прядь волос со знакомых синих, безумно красивых глаз. – Какого вообще черта творится? – взвилась я, от души треснув его по плечам. Блин, сейчас он на полторы головы выше, а плечи всё такие же широченные. – Я чего только не надумала! Думала, что с ума схожу! А ты… Ты! Да о чем ты вообще думал? Проворчав нечто про чувствительных девиц, Банкоцу просто сгреб меня в охапку. Прямо как тогда, когда не вдохнуть, не выдохнуть, но не хочется вырываться. Я даже брыкаться не стала, просто уткнулась ему в грудь и разрыдалась. От обиды, боли и безграничного счастья. Жив, сволочь такая, жив и здоров! – Я проснулся уже таким, – тихо произнес он, гладя меня по волосам и пытаясь успокоить. – Сильно изменился? – Ни чуточки, – улыбнувшись, окончательно размазала потекшую тушь. Красавица, наверное, но чего он только уже не видел. – Если только в возрасте прибавил, да волос лишился. – Мне сейчас двадцать четыре, – поморщился, дернув черную челку. – Знаешь, сколько я ту косу отращивал? – Догадываюсь. Банкоцу знакомо склонил голову к плечу, нахмурив смоляные брови. Ни капли не изменился… Тут только я вспомнила, что хотела поблагодарить его. – Банкоцу… – встав на носочки, обхватила его лицо руками и, притянув к себе, легонько коснулась губами его полуоткрытых губ. – Спасибо тебе. Спасибо, что помог вернуться домой. Судя по его вытаращенному взгляду, он ожидал чего угодно, но не слов благодарности. Ну-у-у… Не думаю, что хоть кто-то благодарил его в предыдущей жизни. Что-то пробурчав себе под нос, поцеловал сам. Мягко, нежно, аккуратно, словно боялся спугнуть. А я знала… С самой первой встречи знала, что он изменит меня. – Тебе спасибо... Что ж, мисс, – отстранившись, он широко улыбнулся. А я уж и забыла, какая у него красивая улыбка. – Давайте знакомиться. Меня зовут Банкоцу, родился почти двадцать пять лет назад, живу ещё дольше. Живу в Токио, работаю гидом и переводчиком, прежде подрабатывал наемным убийцей. И должен признать, что я просто очарован вашей красотой. Вам безумно идут лопнувшие сосуды и растекшаяся косметика. И мне кажется, что лет пятьсот назад вы немножко пронзили мне сердце. Могу я узнать ваше имя, соблазнительница? Я расхохоталась. Вот гад, а! – Аделина, можно просто Адель. Сделав вид, что задумался, Банкоцу махнул рукой. – Будешь феей. Так короче. Естественно, я не возражала. Да и как тут можно что-то говорить, когда тебя подхватывают за талию и начинают крутить, словно маленькую девочку? Ну, ничего-ничего, я ещё успею отомстить за все мои попорченные нервы. А пока я была слишком счастлива, чтобы злиться. Любит, сволочь, и ведь скрывал упорно… – Не забудь мне рассказать о своей жизни, – попросила я, когда он поставил меня на землю. – О какой из четырех? – прищурившись, молодой человек взял меня за руку и повел к автобусу. – О всех. Я хочу знать всё. И кого я должна благодарить за то, что ты можешь дышать… Вместо ответа Банкоцу лишь загадочно прищурился и мазнул губами по виску. Как раз вовремя. Объявляли посадку для дальнейшего продолжения пути.