Silence

Вы когда-нибудь задумывались о тех, кто молчит? Да, молчит. О том тихом парне, что смотрит в окна с каким-то полупустым-полуостервенелым взглядом? Или о той девушке, что сломала уже не одну пару наушников, чтобы ничего этого не слышать? А я задумался. Потому что я — один из них. Это я. Тот, от которого вы никогда и не надеялись этого услышать. Сложно сказать наверняка, когда это началось. Со школы, с нелепых попыток здоровой социализации или раньше, куда раньше? В раннем детстве, скажем. Да, думаю, нужно начать с него. Жизнь не баловала нас с самого начала моего в ней появления. Заставляла платить за один факт существования, о котором я её, в общем-то, не просил. Мир, в котором я умудрился появиться на свет, вообще ни у кого никогда не спрашивал, заслужили ли мы всего того, что с нами здесь происходит. Он просто учил нас быть теми, кем вы нас знаете. Скажу только — позже я научился быть ему за это благодарным. Мы голодали, мы страдали от холода, нас ограничивали в самом необходимом. Но было у меня одно преимущество. Это незамысловатое «мы». Я никогда не был одинок. С самого рождения я был окружён вниманием одного существа, чью кровь я до сих пор не могу оттереть от своих рук и о чём не особенно сожалею. Вы уже догадались, о ком я? Конечно же, догадались. Это был он, мой старший брат Санс. Сколько себя помню, он всегда был где-то поблизости. Какое-то время мы жили в стенах лаборатории нашего придурка-создателя как его подопытные. Он сам нас сделал, представляете, собственными руками! Нелепые субстанции, отдалённо напоминающие людей и настолько же отдалённо напоминающие монстров. Проблема только в том, что мы никогда не относились ни к одним, ни к другим. Мы всегда были сами по себе, мы всегда были единственными в своём роде. Собственно, поэтому мы никому и не были нужны. Брат научил меня элементарному: держать ложку, ходить, говорить, читать, писать. А самое главное — он был настоящим книжным червём и всё время посвящал в это и меня, читая какие-то незамысловатые детские рассказы, найденные на свалке или придуманные самолично. Он уделял этому много времени, и знаете, чему он меня научил? Он научил меня размышлять. Да. Строить своё личное мнение о тех или иных вещах, персонажах из книг, немногочисленных монстрах вокруг и о жизни в общем. Собственно, тогда он и совершил свою первую и главную ошибку. В один день наши мнения не сошлись.

***

Никто не станет спорить с утверждением, что мы с Сансом не похожи. Ни внешне, ни… Можно сказать, мы прямо противоположны друг другу практически во всём, начиная от предпочтений в еде и заканчивая стилем боя. Там, где я сталкиваюсь с проблемой лицом к лицу и решаю её непосредственно на месте, Санс обязательно постарается увильнуть, ускользнуть и отстраниться, надеясь, что всё как-нибудь само рассосётся, без его участия. Я вряд ли смогу сказать, когда это началось, и не назову причин — он был таким… пожалуй, всегда. Сколько я его помню. В нём на удивление гармонично сплетались серьёзность и несерьёзность, выраженная взрослость и беспечная весёлость. Брат обладал уникальной способностью шутить от отчаяния, шутить до отчаяния, и шутить над отчаянием. Этим он меня завораживал. Этим и раздражал. Там, где он находил бесконечные поводы для бесчисленных чёрных каламбуров, я не находил абсолютно ничего забавного, хмурясь почти до слёз тогда, когда он буквально захлёбывался смехом. Мне снова и снова становилось жалко бедняжку Салли из всем известной «тук-тук»-шуточки. И в такие моменты прекращал смеяться Санс, бросая на меня серьёзный взгляд и заводя очередной разговор на тему, вызывающей у нас кучи и кучи споров и в которой мы ещё долго не могли найти согласия или хотя бы подобия на компромисс — он поднимал тему милосердия. Она то и дело всплывала на страницах потрёпанных комиксов, книг и цветных журналов. Она была в них чем-то самим собой разумеющимся, чем-то первостепенным, чем-то правильным. (По крайней мере, именно так оно и звучало из его уст. Какое-то время.) А потом он смеялся и только. Я успел убедиться, что понятие жалости было для брата не более, чем пустым звуком, бесполезной тратой времени. Но я ещё не знал, до какой степени. И счастьем было этого не знать. В те годы я практически не выходил на улицу под предлогом «там слишком опасно, сиди дома», поэтому весь круг моего общения ограничивался братом. Не хочу делать выводов о том, как это могло повлиять на меня в дальнейшем, но факт остаётся фактом. И признаю, он весьма недурно держался, удовлетворяя мою страшную потребность говорить без умолку и отвечая на множество странных и обыденных вопросов, коими я неугомонно засыпал его. Он то и дело говорил о необходимости быть сдержаннее и жёстче, но сам будто забывал об этом, находясь рядом со мной. В такие моменты Санс абстрагировался от тысячи своих повседневных дел, в подробности которых он не спешил меня посвящать. Словно защищал от чего-то? От действительности, от истинного положения вещей, от других монстров, от… всего вокруг? Вот уж не знаю — забота это или паранойя. Во всяком случае, вынужден признать, он хорошо справлялся со своей работой. …пока я сам не нарвался. Если и были у нас с братом общие черты, то первой и самой главной из них я назову упрямство. Природное, неумолимое и абсолютно тупое. Вторая — панический страх друг за друга. Мы не однажды влипали в огромные неприятности, когда две эти черты причудливо переплетались друг с другом, объединяясь в нечто абсолютно безумное, сея во всей округе неразбериху, хаос и разрушения. Примерно по этим причинам я и оказался на улице в тот день совершенно один. По сути, я ничего не делал. Но ведь необязательно делать что-то для появления сложностей. Они с невероятной скоростью находят нас сами. — Эй, придурок! — послышалось из-за спины. Я не ответил, потому что знал, что отвечать незнакомцам плохо. Особенно, когда те не так уж и приветливы, — эй, мы с тобой разговариваем! — я продолжал сохранять молчание, надеясь, что они просто отстанут. Поверьте, я не хотел зла. Ни себе, ни другим. И если бы я знал, что будет происходить дальше — я бы уже рванул с места, но… — Ты что, язык проглотил, чудила недоразвитая?! — Да у него даже языка нет, ребят! — смеялся один из них. — Жалкий утырок. Ты знаешь, что бывает, когда нас не слушаются? — И-извините. Я просто задумался… — Извините? Ты что, совсем опух, недомерок? Кто тебя учил таким манерам? «Те, кто не научил им вас», — пробормотал я, не сдержавшись. — Что ты там шепчешь? Может, нам стоит поучить тебя, как общаться со взрослыми, м? — протянул один из щенков. Да, они были школьниками ненамного старше меня. И наличие у них уровня не на шутку перепугало меня. Только тогда до меня дошло, насколько сильно я, блять, влип. Из последних сил я старался не подавать вида, не проявлять страха. Говорят, собаки как никто другие чувствуют такое. Тот случай научил меня тому, что никто здесь ничего не чувствует. — Р-ребят, успокой-! Но договорить мне не дал один точный удар под дых и чужие лапы, схватившие меня за руки сзади. Я честно старался вырваться, но… — Давай, вмажь этому мудаку! …но безуспешно. Чужой кулак чётко попал под глазницу. Я ощутил, как над костью хрустнули чужие костяшки… …ни черта это были не костяшки. — Останови-! — он ударил ещё раз. И ещё, И ещё. Вы удивитесь, но я не хотел давать отпор. Я знал, что не хочу уподобляться им, что я выше их бессмысленной агрессии. Книги реально учили меня быть справедливым, учили, что ответом на зло я буду создавать ещё больше зла. Видят звёзды, я не хотел этого. Я хотел другого… Но этот мир научил меня давать сдачи. …в дальнейшем. Боль продолжала разноситься по всему телу с неимоверной периодичностью. Глазницы застилал алый туман: моя собственная кровь лилась по внутренним стенкам черепа, и по ощущениям это было неприятнее тысячи ударов, что этот мудоёб смог бы мне нанести. Когда меня повалили на землю, он приготовился к продолжению веселья, но… — Чёрт! …для него уже всё было кончено. Острая кость прошла насквозь, пронзая заднюю лапу, и нападавший рухнул сам, подвывая от боли. Из-под густой серой шерсти выступила кровь, комкавшая её. Я слышал, как каждый из этих уродов получал по заслугам, как ловко он уворачивался от чужих атак и наносил свои, попадающие точно в цель, пока все, кто мог, не разбежались врассыпную из эпицентра этого урагана насилия, закончившегося так же спонтанно и быстро, как и начался. Щенок, что не смог убежать из-за проникающей раны, беззащитно оставался на месте… к своему несчастью. Я не успел среагировать, когда кости брата ловко пронзили все остальные его конечности, намертво пригвоздив нападавшего к земле. — последние слова, — послышался его угрожающе вкрадчивый голос. — Н-не надо! О-отпусти меня! П-п-прошу! Он рассмеялся настолько жестоко, что я почувствовал в воздухе запах металла. — а сам бы на такое повёлся? ублюдок! — со злостью прошипел он. — Санс, не надо! — изо всех сил прокричал я, но… — сдохни! …не успел. Град костей вонзился в его хрупкое тело. Треск разрывающихся тканей до сих пор иногда проносится оглушающим звоном в моей голове. Капли крови, попавшие на Санса, его безумный оскал и безжалостный взгляд, смотрящий на искорёженную болью и смертью морду, ещё долго снились мне в кошмарах. Я сидел на земле, оцепеневая и наблюдая, как непослушный ребёнок тихо рассыпался в прах. У него уже никогда не будет возможности осознать свои ошибки и исправиться, попытаться стать лучше, хотя я верил, искренне верил, что он мог. Я был глуп. Омерзительные частички пыли прилипали к крови на моём лице. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь избавиться от ощущения этой грязи, от понимания, насколько я погряз в этой грязи, утопая в ней добровольно и уже не прося о помощи никогда. В этот день я впервые потерял дар речи. Он взял в руки горсть снега и попытался смыть с лица ещё свежие кровавые подтёки, но получилось у него не очень. — идём домой, папирус. — Санс, зачем ты это сделал?! — мне страшно представить, сколько ужаса выразило тогда моё лицо. — дома поговорим, — с гробовым спокойствием произнёс он и схватил меня за руку, утягивая за собой прочь. — С-стой! — кричал я, пытаясь вырваться, но безуспешно. Брат продолжал тащить меня за собой, пока мы не повернули в сторону дома, где уже практически не было чужих глаз. — Никуда я с тобой не пойду! Во мне говорили лишь страх и отвращение. — не пойдёшь, говоришь? спрашиваешь, что я сделал? а что ты сделал, папирус?! я у тебя спрашиваю — что ты, мать твою, сделал?! — Ничего я не сделал! — вот именно! — вспыхнул он наконец, — ты нихуя не сделал! не подоспей я вовремя, они бы убили тебя! — Они бы успокоились и ушли! — нет, папирус! — рявкнул он и сник, будто лишившись сил, — они бы не оставили тебя, понимаешь? они замучили бы тебя до смерти, глумились настолько, насколько хватило бы ума. ты хотел, чтобы я позволил этому случиться?! — Этого бы не случилось! — это почти случилось, бро. они бы убили тебя, если бы ты не убил их, — твёрдо произнёс он, отворачиваясь, — таковы правила. законы этого мира, слышал о таких? всё просто — убей или будь убит. расправься, пока не расправились с тобой. стань сильнее, пока они не стали сильнее за счёт тебя, — вот и вся арифметика. — Я… — я не мог отойти от шока и взять себя в руки, как ни пытался, — я не хочу становиться сильнее так! Я не хочу быть таким же, как они! — тебя никто не спрашивает, приятель, — тихо прошипел он в ответ, — не услышишь меня — умрёшь. всё ясно? — он глянул на меня в последний раз и ушёл прочь, в сторону дома. Всё, что я смог тогда, — бесцельно побрести за ним вслед. В горечь и пустоту той его части, что он не хотел бы показывать мне. Я шёл по его следам, а вокруг становилось всё темнее, и тише, и тише... В тот день в нас обоих действительно что-то сломалось. Но я понял одно: ты всегда был таким же, как они. Твой суд всегда был категоричен и жесток. Я не видел в тебе защитника, вопреки всему. Только горечь и отвращение. Я видел в тебе того, кто точно не имел права так поступать. И лишь спустя годы я понял, что эта твоя «защита», это «возмездие» — самая большая слабость, которую ты только мог себе позволить. Ведь ты не думал, что когда-то смогут осудить тебя.