Silence

Я любил холод. Отрезвляющий, неумолимый, пробирающий до дрожи. Выйдя наружу, я почувствовал кратковременное облегчение. Будто что-то ужасное осталось позади, осталось, чтобы больше никогда меня не преследовать. Мне почти жаль, что это неправда. Не разбирая дороги под собой, я дошёл до твоего поста. Тесный и нескладный — ты всегда любил такие помещения? Словно в настоящем гробу, ха-ха… там нам с тобой и место. Чёрт дёрнул меня заглянуть за прилавок. Там я обнаружил несколько знакомых пакетиков и утерянный красный шарф, который я уже и не надеялся когда-либо отыскать. Моё лицо скривилось в оскале. Сложить два и два оказалось несложно. Все эти вещи, перемотанные вместе, родили во мне нездоровые фантазии по поводу твоего «рабочего досуга». — Долбаный извращенец. Теперь я был полностью во всём уверен, и мысль обожгла стенки черепа новой дозой лютой ненависти к тебе. Презрения и ненависти. Ты слабак и трус. Я боюсь представлять, сколько лет ты уже этим занимаешься. Если во мне и оставались жалкие клочки уважения к тебе, то теперь я смело мог выбросить их из головы. Я ненавижу тебя. Я всегда ненавидел тебя. Мне не хватит словарного запаса, чтобы выразить это тебе, но я заставлю тебя это прочувствовать иными методами. Я всё обдумывал свой последний шаг, но предоставленная тобой картина подала мне куда более интересную идею твоего «наказания». Несколько непечатных фантазий пронеслось в моем разрушенном мозгу, пока я закутывал шею в любимый шарф. После недель расставания он показался мне небывало тёплым. Неужели всему виной — этот горько-сладкий аромат, что я когда-то учуял на тебе? Запах горчицы? Или твой собственный? Мне не терпелось это выяснить. Я молча вышел из-за прилавка и направился к дому, ведомый раскалённо холодной решимостью. Где-то из глубины леса веяло животным страхом. Я почти уверен, что слышал крики со стороны Руин.

***

Когда я вошёл в дом и включил свет, я сильно удивился. Ты всё ещё сидел на месте, разглядывая что-то в старом телефоне. Фотографии? Книга? Игра? Меня это не интересовало. Ты прищурился от внезапного света и оглянулся. — уже вернулся? — Ты же не заскучал, верно? — как знать, — опустил ты телефон куда-то на пол. Я склонился перед тобой, оценивающе разглядывая твои глазницы. Этот огонь на их глубине… то пронзительно острый, то мягкий, слабый и нежный — и всегда, в любом случае омерзительный. — чего вылупился? где андайн? — Андайн мертва. Я глава королевской гвардии. И судить тебя буду я. — к-какого..? — твои глазницы распахнулись от неожиданности и померкли. Я улыбался, предвкушая. — Скелет Санс, — я медленно снимал перчатки с рук, — ты осуждён за многочисленные преступления против подземного народа, за изготовление и сбыт наркотиков- — так вот, как ты меня вычислил… — Заткнись! — злобно прошипел я. — заканчивай этот цирк и делай уже то, что хотел, — ты протянул ко мне свои руки, закованные наручниками. Неужели ты всегда так легко сдавался? Ты правда думал, что так легко отделаешься?! — Какой же ты тупой, Санс… — я опустился на колени вокруг твоих бедренных костей и, крепко обхватив твоё лицо руками, прижался к твоим острым зубам в поцелуе. Ты попытался вскрикнуть, когда я, воспользовавшись моментом, грубо проник языком в твой рот и орудовал в нём настолько развязно, насколько мне позволяла природа. Я с силой уронил тебя на подушки, умело снимая наручники, чтобы держать твои руки над твоей головой в своей руке, чтобы слышать, чувствовать, как ты сопротивляешься и не можешь, не можешь вырваться. Я знаю, что ты не сможешь телепортироваться один, пока я сохраняю физический контакт. Я с силой прижимал твои запястные косточки к подлокотнику и наверняка уже успел оставить немало следов на них. Ты попытался больно пнуть меня коленом, но я насильно прижал тебя к ёбаному дивану всем своим весом, отстраняясь от твоего лица и грубо зажимая твой рот, когда ты попытался закричать. Теперь я намного сильнее и крупнее тебя, и ты не представляешь, насколько мне это нравится. Ты вопил мне в руку, силясь укусить за пальцы, но я лишь поощрил твои действия, больно кусая тебя за ключицу. Как я и мечтал когда-то — до кровавых подтёков. Ты вздрогнул, как только язык прикоснулся к твоим костям, и начал извиваться всем телом в попытках оттолкнуть меня. Я ненадолго отпустил твой рот, усиленно царапая твои перебитые рёбра, перекрывая твои шрамы своими следами. — чт-… — ты глубоко вздохнул при новом порезе, — какого хуя ты, блять, творишь?! — Заткнись, — я со всей силы ударил тебя кулаком по грудине, на что ты болезненно-трепетно охнул. — Ты ведь сам этого хочешь. Не ломайся. — мы, блять, братья, дебил! — Ого, так ты вспомнил? В лаборатории тебя это почему-то не остановило, — я сжал одно из твоих рёбер и переломил его пополам, на что ты ответил пронзительным вскриком. — И на работе тебя это не останавливало, да? — я сломал тебе ещё одно ребро, слыша уже задавленный крик и упиваясь, упиваясь моментом твоей боли. — Я нашёл шарф, Санс, не заметил? — с-сука, — озлобленно всхлипнул ты подо мной, едва сдерживая слёзы. — Я ненавижу тебя, — проговорил я прямо над твоим предполагаемым ухом, прежде чем впиться зубами в твои шейные позвонки и постараться не перекусить их пополам. — Ты разрушил мою жизнь. — Я сделал очередной укус. — Ты лишил меня всего, что было мне дорого, и ты за всё заплатишь, ублюдок! — я сделал последний, самый сильный укус на ещё не тронутой стороне шейных позвонков, вырывая из тебя столь желанный стон. — б-бро, послушай… — Я твой Босс, Санс! — я сжал твою шею в руке до предела, надавливая на наиболее повреждённые места. — А ты — похотливая блядь, которая может разве что беспомощно задыхаться кайфом от касаний любимого братика. Какая же ты мразь, Санс. Беспринципная и грязная. Мне противно даже прикасаться к тебе, слышишь? — я ненадолго освободил тебя, уже оставившего попытки сопротивляться. Ты сильно взмок то ли от страха, то ли от возбуждения, и я едва сдерживался, чтобы не начать жадно слизывать твой пот, слёзы, вырывающиеся из глазниц, продолжая вбирать в себя твой запах, пытаться запомнить его как можно ярче и отчётливее. Запах костей, запах горчицы, снега, хвои, чужой пыли, застывающей крови — и каждый из них такой знакомый, такой родной, что тянуло блевать. Я толкаю тебя на грань и сбрасываю с края. Что-то больно и часто бьётся на глубине грудной клетки, и мне остаётся только дышать через раз. Задыхаться и захлёбываться в твоих вздрагиваниях, в твоих хрипах и вздохах. Я хочу знать, на что мы ещё способны, хочу испробовать всё за один раз. Я тону, я тону в тебе, и я не хочу спасаться. Твои руки бессильно лежали на подушке, как обрезанные нити куклы-марионетки. При виде тебя, такого задыхающегося и абсолютно беспомощного, во мне лишь сильнее разгоралось желание унизить, поглумиться, разрушить тебя до основания, как разрушил меня ты. И то, что я могу сделать это прямо сейчас, лишь сильнее заводило меня. То, с какой болью ты дышал с перебитыми рёбрами, буквально сносило мне крышу. Я начал стягивать с тебя куртку, когда увидел, как с неё посыпались явственные следы чужого праха. Я не мог сдержать довольной улыбки. — Так я не ослышался? — муркнул я тебе в слуховой проход, — Ты действительно убил эту старую суку, да? — я лизнул тебя в висок, — Хороший мальчик. Будешь таким же послушным — будет почти не больно. — лжец. — А ты проницательный. Одним рывком я стянул с тебя растянутые шорты и недвусмысленно пристроился меж твоих ног, прижимаясь своим пахом к твоему. Чувствуя характерный огонь внутри, я ощутил импульс твоей души, ответивший на мой порыв. Я знаю — сколько бы ты ни вырывался, сколько бы ни кричал и ни плакал, ты хочешь меня. И характерное свечение в тазу только подтвердило мою догадку. — папирус… — Молчать! — я наконец-то вмазал тебе по потному раскрасневшемуся еблу и ненадолго засмотрелся на аккуратную струйку крови, сползающую вниз из носовой пазухи. Какой же ты всё-таки хрупкий. Наверное, стоило быть с тобой поаккуратнее. В любом случае, наша прелюдия затянулась. До этого дня я не знал, сколько боли могут приносить мне мои зауженные брюки. Ловко расстегнув ремень и ширинку, я освободил стоящий колом член и испытал охуительное облегчение. Я потёрся им о твой, наслаждаясь новыми ощущениями. Лишь бы не спалиться перед этим мудаком, что делаю это впервые. Он ядовито сощурился. — а у нас это по любви, или как? — С-с... сейчас я покажу тебе любовь. — папирус, б-бля-! В этот момент я резко дёрнулся и вошёл в тебя на половину, лишаясь дыхания от переизбытка ощущений. Плотные стенки щедро предоставленного тобой отверстия сжимали меня почти до боли. Ты оказался значительно у́же, чем я думал, и я начал двигаться в тебе, толкаясь всё быстрее и глубже, грубо присваивая тебя себе под аккомпанемент из твоих пронзительных воплей. Я боюсь представлять, насколько сильная боль разрывала тебя изнутри. Надеюсь, хотя бы сейчас ты почувствуешь, гнида, как мне было больно все эти годы. Магические импульсы приятно проходили по каждому сантиметру наших тел. Эта несомненная, абсолютная близость, твоё горячее дыхание, крики, переходящие в болезненные стоны, ноги, прижимающиеся к моим бёдрам при каждом новом толчке, твои беспомощные неосмысленные метания по дивану, зажмуренные от боли глазницы и плотно сжатые зубы в попытке вести себя тише, — ты прекрасен в своём страдании. И я обязан был сделать тебя ещё прекраснее, сделать тебе ещё больнее. — Уже кайфуешь, тварь? — проговорил я утробным голосом, почти прикасаясь своей головой к твоему виску, — Нравится, когда тебя имеют на чужих могилах, да? — я жестоко усмехнулся, — Я знаю, что нравится. Это твоё личное кладбище. Это ты во всём виноват, — я размазал прах бывшей королевы по твоим оголённым плечам под порванным свитером, — только ты! Я заметно ускорился, быстро ориентируясь, что нужно делать, и буквально втрахивал тебя в этот продавленный твоим ленивым задом диван. Наконец-то я смог воспользоваться им по назначению. И я имею в виду не диван. Я опустился ещё ближе к тебе, вдавливая тебя грудиной в обивку, ощущая своими рёбрами осколки разбитых твоих и слыша в ответ сдавленное шипение, невыносимо ласкающее слух. Ты плачешь и впервые кажешься мне искренним. Я любил тебя горячо и быстро, поспешно. Я чувствовал, как во мне догнивают останки прежнего меня, а на его место приходит нечто новое, неизведанное и знакомое до боли одновременно. Я пресекал последнюю допустимую грань, я ломал тебя физически и духовно, медленно закапывая в тебе остатки моей собственной души. Я ненавижу тебя до разбитых костяшек, до истошного крика, но только тебя я зову на свои похороны. Когда-то ты заставлял меня жить. Неудивительно, что впоследствии ты станешь моей могилой. Я развеиваю свой прах в твоём рваном дыхании. Я стою у собственного надгробия и бросаю на свежую землю охапку увядающих роз, изливаясь прямо в тебя. Ты мой, Санс. Ты мой абсолютно весь, абсолютно полностью и абсолютно навсегда. Подрагивая в болезненном экстазе, ты незамедлительно следуешь за мной и сухо кончаешь на собственный свитер. Меня это почти завораживает. Я отстранился и рассеянным взглядом посмотрел на тебя сверху. Ты всё ещё поджимаешь колени, судорожно вздрагивая от нехватки воздуха. Руки безжизненно распластались в разные стороны, шея напряжённо вытянута куда-то назад. Сперма медленно стекает по стенкам твоих лобковых и седалищных костей, и я нахожу это зрелище прекрасным. Ты прекрасен, Санс. Ты святой и порочный, ты невинный и осквернённый, ты дешёвый и недосягаемый. Мне на секунду кажется, что в другом времени и при других обстоятельствах всё могло сложиться иначе, но… Если у нас и были какие-то светлые чувства друг к другу, то я похоронил их здесь, на ненавистном мне диване в этом проклятом доме. И я совершенно ни о чём не жалею. Я без стыда смотрю в твои глазницы и растворяюсь в их тьме. Я растворяюсь в тишине.

***

скажи мне, что я больше не буду перерождаться. эти сны. они зовут меня к себе. я хочу к ним. и не хочу убегать. что будет, когда я проснусь? не легче просто привыкнуть и оставить всё так, как есть? жить мало, но в своё удовольствие. чтобы грачи трубили о моей незабвенной кончине. я хочу умереть на перепутье сознания и больше никогда не существовать.