gashina.

Юнги терпеливо ждёт, пока начнётся припев, потому что это очень важно – попасть в такт. Наушники просто заебись – басами глушат так, что из внешнего мира не слышно ни отзвука. Юнги слушает любимый трек последних недель и смотрит весело, откровенно весело и зло. Ещё четыре такта и он победит. В капельке наушника, прямо в мозг, раздаётся характерный щелчок, и Юнги нажимает на курок ровно в бит. Ровнёхонько, сука, по-снайперски: в бит и в голову. Эта песня нравится ему просто невероятно, гипнотизирует и даёт сил жить, точнее, если не фигурально – даёт сил злиться. Без злости тут никак. Юнги смотрит на растекающуюся по асфальту лужу крови из уже бесполезной башки и представляет, что он танцует на сцене, рядом с невероятно красивой женщиной. - Gashina, gashina… - Блять, - говорит Намджун, и Юнги не слышит этого, он знает . Он знает про Намджуна больше, чем всё, и это пугало бы, если бы не было на двести процентов взаимно. Юнги чувствует, как один наушник выскальзывает из уха, и оборачивается направо, только теперь опуская руку и убирая пистолет во внутренний карман чёрного бомбера. - Ты совсем ебанутый? – спрашивает Намджун, и на его лице отчётливо видно возмущение. - Ну, вообще-то, подозреваю, что да. - Придурок, - сердится Намджун и не знает, что делать дальше, - ты зачем ему башку прострелил? Что с телом теперь делать? Ты не мог просто прострелить ему долбаную коленку? – Намджун стонет, возводя глаза к небу. – Просто прострелить коленку, забрать бабло и свалить? - Он видел моё лицо, - Юнги пожимает плечами, когда достаёт из кармана куртки пачку дешёвых сигарет и прикуривает, закрыв огонёк зажигалки ладонью. - Так кепку бы натянул пониже, и не выёбывался, танцор, блять. Юнги курит так спокойно, что Намджуну делается очень скверно на душе. Он бесится невероятно, потому что, блять, у Юнги закидоны, а расхлёбывать им двоим, и труп – это не разбойное нападение. Очередной свиданки с копами совсем не хочется. - Может, мы просто пойдём отсюда? – Юнги курит, спрятав сигарету в ковш ладони, сутулится и смотрит на Намджуна исподлобья. – Просто пойдём отсюда, Намджун. Сам подумай, ну кому на нас стучать? – Он обводит рукой вокруг себя, и усмехается, потому что он прав. – Да всем насрать, Джун, блять, это не тот момент, когда тебе стоит истерить. - Иногда я очень хочу тебя ударить. Они уходят, просто берут и уходят, забрав у трупа кошелёк, часы и золотую цепочку, и так и не прекращая вялой перепалки. Намджун думает, что связался с самым настоящим отморозком. - Я жрать хочу, - говорит Юнги, снимая пальцами табачную крошку с кончика языка. – Давай зайдём куда-нибудь? Наверное, не каждый смог бы думать о еде, убив человека, но у Юнги своя система ценностей, и Намджуну просто приходится принимать это во внимание. Система ценностей Юнги очень проста: всё в мире делится на две графы: «важно» и «не важно». В первой аккуратным почерком записано «Ким Намджун», «сигареты» и «пожрать», а во второй нетерпеливо нацарапано «всё остальное». - Давай купим рамён и дома поедим? Денег не так и много, если честно. Если бы Намджун делал такие же списки, то в первой графе стояло бы только «Юнги». - Я хочу мяса, - тянет Юнги мечтательно, вышагивая по одной из немногих хорошо освещённых улиц, - хотя бы немного, Джун, давай купим мяса? Как же меня заебала эта жизнь. На мясо денег нет, но Намджун соглашается, потому что Юнги так хнычет, как маленькая принцесска, и это трогательно и хорошо. Он иррационально чувствует себя виноватым в том, что Юнги живёт не так, как ему хотелось бы. В Даун-Таун никто не живёт так, как хочет. - Только больше не стреляй людям в голову без особой необходимости, хорошо? Юнги насмешливо фырчит и ничего не отвечает, потому что что тут ответить? «Хорошо, я буду стрелять в живот», или, например «а горло перерезать можно?», или даже может совсем не шутливое «блять, он назвал нас уродами, Джун, он назвал уродом тебя». Намджун бы, наверное, озверел, услышав такое. В их конуре прокурено, и не так, чтобы очень тепло, и мусора, наверное, больше, чем полезных вещей. Из окна вечно тянет сквозняком, как его не завешивай, от этого Юнги вечно шмыгает носом, а зимой кашляет так, что Намджун совсем не может спать. - Надо, что ли, разобрать всё это дерьмо, - вслух размышляет Намджун, пока Юнги разгребает завал на кухонном столе, чтобы начать готовить королевский ужин, - весна скоро. - Мне будет двадцать пять, - бурчит Юнги, пытаясь воткнуть вилку от электроплитки в розетку, - Джун, засунь это мне. Намджун смеётся и тут же идёт трогать старшего за аккуратную маленькую задницу. - Дебил, - говорит Юнги, и смеётся, - я про провод. - А потом? - А потом мы будем есть, - Юнги шмыгает носом, потом чихает в рукав и неприязненно стонет, - как же меня заебало жить вот так вот. - Мы выберемся отсюда, - говорит Намджун тихо-тихо и стоит, обняв со спины тощего вечно простуженного Юнги, и обещает это в какой уже раз, - мы выберемся, обязательно. - Что нам делать в этом грёбаном Хай-Сити? – Юнги обещаниям особо не верит, потому что старается быть реалистом, потому что у него за пазухой пистолет, и он стрелял уже не раз, стрелял в живых людей, которые теперь мёртвые. – Там всё такое чистенькое-вылизанное, что окурок бросить негде. - Откуда ты знаешь? – Намджун усмехается большим заботливым псом, выдыхает смешок через нос прямо старшему в макушку, и тот на миг прикрывает глаза, выкладывая мясо на жаровню. – Ты там не был никогда. - Ты тоже, - Юнги пожимает плечом. – Прикури мне? Намджун чувствует запах жареного мяса, когда ищет сигареты и когда прикуривает сразу две. Запах одуряющий, почти пьянящий, но Намджун заставляет себя не хотеть, потому что Юнги так любит вкусно поесть, что самому можно и обойтись. Юнги курит, зажав сигарету зубами, и колдует с рамёном. Сейчас он, кажется, счастлив. А потом Намджун достаёт кусочки мяса из своей тарелки, и возвращает их слишком тощему старшему, и улыбается как-то так преданно и тепло, что у Юнги колет в сердце. - Ты должен есть мясо тоже. - Я не люблю, ты же знаешь, - традиционно врёт Намджун. - Ну всё равно, - Юнги традиционно делает вид, что верит, а потом просто жуёт, и улыбается так, словно уже попал на небеса. - Мы уедем на Материк, - вдруг говорит Намджун, доедая пустой рамён, и хмуро смотрит в окно, пыльное окно, расцвеченное розовым и голубым неоном вывески мотеля, что стоит напротив. Юнги отрывается от еды, которую мастерски растягивает, чтобы удовольствие длилось подольше, и смотрит на младшего с лицом «любимый, ты, кажется, дал ёбу». - Джун, - шепеляво, но вкрадчиво говорит Юнги, даже отложив палочки, - Джун, окстись, на какой Материк? - На Большой, - Намджун кивает своим мыслям, а потом поворачивает голову и смотрит Юнги прямо в глаза, долго и пристально, так, что старшему не отвернуться. – Ты будешь жить хорошо, Юнги. Я обещаю тебе, ты будешь жить хорошо. В нормальном доме, без сквозняков и насморка, в нормальной одежде, с нормальной едой три раза в день. С каникулами на побережье раз в год, без страха загреметь в клетку, без необходимости стрелять в людей. Юнги смотрит на этого большого доброго дурака, и ему хочется плакать, выть в голос, головой о стену биться. Потому что Намджун любит его так сильно, так сильно любит, что не вообразить, не передать. Юнги готов чёртово мясо ему в глотку запихать силком, потому что невыносимо от такой заботы. От такой искренней веры в светлое будущее. От такой острой несбыточной надежды. - Мне нравится быть бледным, - говорит Юнги, кое-как взяв себя в руки, - зачем нам на побережье. - Не веришь мне совсем. - Верю. - Значит, сбежим? - Значит, сбежим. Врёт, не верит, ничего не выйдет. Но делать вид приходится, потому что так немножечко легче жить. Выживать. Юнги после непривычно вкусного ужина податливый и мягкий, пластичный, как одурманенный кошачьей мятой кот, и Намджун держит его в руках, как сокровище. И любит, любит, любит до дрожи, до слёз, без памяти. Юнги позволяет делать с собой всё, что угодно, даже вот так безмерно нежничать, и долго-долго стонет, блаженно прикрывая глаза. Он умеет быть отзывчивым и нежным, если Намджуну того слишком уж хочется, и получать удовольствие от этого, такое же, как от быстрого и жаркого секса. Если бы у них не было друг друга, они бы не выжили. - Юнги, - зовёт Намджун и гладит по худой спине под одеялом, когда старший ещё дышит тяжело, - Юнги. - М? - Я серьёзно найду денег, чтобы мы смогли. - И где? Где ты возьмешь столько? Денег нужно много, столько, что лучше и не думать вовсе, но Намджун упрямый, как баран, и Юнги немного пугает его настойчивость. - Не знаю пока. - Наркотики, - Юнги знает немного больше о том, какое дерьмо эта жизнь, потому что Намджун вечно смотрит не вокруг, на него, на Юнги, и от этого он словно слепой, - секс и убийства. Этим заработать можно, а больше никак. - Значит, будет так, - Намджун соглашается очень легко, и Юнги кусает его за плечо больно-больно. Младший шипит и дёргается, а потом смотрит обиженно. – Перестань настолько откровенно в меня не верить, Юнги. Вот увидишь, осенью мы будем на Материке. Юнги не отвечает больше ничего, он спит и во сне видит побережье океана, солнечное тёплое побережье и руку Намджуна в своей руке.