Роза в клетке рёбер

Эти волосы раздражают. Боже, он специально не моет голову годами, чтобы тёмно-пшеничные патлы выглядели так безвкусно-растрёпанно? Может, подарить ему какой-нибудь хороший — французский, естественно, — шампунь на день рождения? [Нужно узнать, когда у него день рождения, это просто необходимо] А о бровях лучше вообще молчать. Он явно отращивает волосы не в тех местах. Как можно быть таким самоуверенным хамом вот с этим вот на лице?! [И таким, чёрт возьми, соблазнительным] Интересно, они не давят на глаза? Наверняка же он испытывает дискомфорт. Франциск свято надеется на это. [Но сами глаза — а ещё задница, разумеется, задница — просто прекрасны] Франциска бросает в жар. Опять. В тысячно-миллионный раз. Снова, снова и снова. Он уже устал проклинать себя на чём свет стоит, поэтому весьма благополучно скинул всю вину на него. Артура. Так его зовут. Кошмарное имя, non? Одевается он ещё хуже, чем себя нарекает. Все эти старомодно-сдержанные джемперы, жилетки, твидовые, помилуй господь, пиджаки… Его определённо стоит сводить по магазинам. А ещё перестать так откровенно пялиться — тоже определённо. Лакрично-чёрное сумасшествие разливается по венам медленно, Франциск опускает голову — в совершенстве уложенные светлые локоны свешиваются на лицо — смотрит на часы — до конца рабочего дня больше часа. Эта пытка будет длиться больше часа, его будут игнорировать больше часа, он будет чувствовать себя ничтожеством больше часа, он будет томиться, как утка в духовке — на медленном огне, в ожидании чёрт знает чего больше часа… Продолжать можно бесконечно. Грёбаная Англия с её зверским рабочим графиком. Сегодня ведь пятница — почему бы всем не уйти пораньше, как во Франции? Почему они работают вместо того, чтобы объявить забастовку? Франциск коротко вздыхает, поднимая голову. Чувственно очерченные губы сжаты в тонкую линию. И вот он — разжижено-изумрудный, цепко-прохладный и что-то прячущий на дне зрачков кошачий взгляд. Артур дёргает углом губ, приподнимает бровь: — Уже утомился, лягушатник? — сидит через стол от него в этой грёбаной конторе, потягивается. — Здесь тебе не Франция! И это всё, что он говорит. Сначала он пропадает на неделю, потом делает вид что его, Франциска Бонфуа, не существует вовсе, а теперь вот — старые бородатые шутки на национальное почве. Франциск не отвечает, только смотрит в упор, будто Артур только что прирезал его ребёнка. Ему почти нечего ответить, он сглатывает, когда гибкая фигурка в зелёном жилете — так восхитительно подходит к глазам — проходит мимо его стола, вертя в руках пачку сигарет. Перекур. Франциск — весьма ожидаемо — идёт следом. [Всё началось с его привычки наблюдать за другими людьми. Ох, они поистине интересный материал для размышлений. В Англию он приезжает по работе — его компания объединилась с англо-саксонской «Tea’s World» для организации новой сети кофеен — английский чай и брусничные кексы на пару с французским кофе и круассанами — своеобразное сочетание. Почти каждого сотрудника новой конторы можно разгадать за один день. Артур — настоящее исключение. Весьма интересное и занимательное. Франциск определённо наблюдал за ним и до того, как они сталкиваются в коридоре. До того, как Артур — такой изящный и неловкий — валится на пол, и до того, как он издевательски смеётся — ох, этот его смех — над скоропалительными — и даже искренними — французскими извинениями и над протянутой к нему рукой. — Какое, однако, неприятное знакомство, но ты довольно верно оценил обстановку, — ворчит он, рассматривая Франциска снизу вверх. — Здесь я хотя бы нахожусь на одном с тобой уровне. Артур поднимается самостоятельно, брезгливо отряхивается и проходит мимо, задевая Франциска плечом. И наблюдения становятся куда пристальнее. Образуется точка отсчёта.] Что-то тягуче-медленное и ветвисто-огромное распаляется прямо под рёбрами, причиняя извращённо-сладкую боль. Франциск заходит на балкон, оглядывается, надеясь, что у этого чего-то внутри хотя бы не будет шипов, как на национальном цветке этого грёбаного курящего ростбифа. Артур хмыкает, бросая на него короткий взгляд и выпуская сизую ленту дыма. На его худое с мешками под глазами лицо ложатся вечерние тени, Франциск встаёт рядом, запоминая каждую деталь в этом невозможном человеке, как будто заранее готовясь к тому, что он — всего лишь будущее воспоминание. — Ты не куришь, mon cher. [Тогда они сидели в баре, спорили о политике, пили, чтобы не убить друг друга договорились до того, что по крайней мере их правительства с меньшей придурью, чем в той же Америке, но Англия лучше Франции (разумеется, Франция лучше Англии, о чём этот petit lapin толкует вообще?!) и когда они выходили, Франциск запомнил чётко, как неприязненно-мило Артур, пошатываясь, морщился из-за проходящих мимо курильщиков.] — Ты, насколько я знаю, тоже, — он ухмыляется. Артур так бутафорно самоуверен, что становится смешно. Франциск видит, какими дёрганными движениями он подносит к колким губам сигарету, как смотрит украдкой с каким-то залежалым страхом, как мелко подрагивают аристократичные, тонкие пальцы. О, эти пальцы. На самом деле Франциск считает, что Артур максимально идеален. Другой бы и не смог разрывать его сердце на части мимоходом, с выражением лица «в этом нет ничего удивительного», одним своим пронзительным до одури взглядом. [Они пьяны до усрачки (вообще-то, это выражение Артура), Франциск не спускал с него взгляда дней десять, они без перерыва швыряли друг в друга хлёсткие слова и тяжёлые вещи и проводили вместе слишком много времени, так что да, он не видит ничего удивительного в этой влажной, отсырелой кирпичной стене. К которой он прижимает хрипло — восхитительно — хихикающего Артура. — Что ты собираешься делать, фигляр?! — Артур запрокидывает голову, опираясь о стену, даже, чёрт возьми, не думая вырываться, и лихой взгляд Франциска всецело прикован к этой чёртовой тонкой молочной шее с подрагивающим кадыком. — Кажется, ты хочешь… — он икает, — подтвердить моё невысокое мнение о тебе… — Франциск хмыкает, его ведёт, он жалеет, очень сильно жалеет, что не встретил этого человека раньше. — Мм, ну и какого же оно, mon amour? — он проводит языком от выступающей ключицы до мочки уха, выцеловывая влажную дорожку, вырывая такой потрясающий стон. — Ты такой чувствительный. На какое-то время Артур становится серьёзным, даже трезвеет и бьётся под ним, что-то неразборчиво шепча. Франциск тут же отстраняется, заглядывает в глаза, те на мгновение кажутся лихорадочно-безумными. Франциск так безудержно хочет его, но ещё больше — чтобы Артур желал того же. Чтобы не вырывался. — Эй, что случилось? — он дотрагивается до чужой щеки. Артур расфокусированно моргает, хмыкает, всё ещё тесно прижатый к влажной стене: — Франциск, это ты? Тот поджимает губы: — Dieu, ну, разумеется, это я. Кто же ещё? Артур смеётся почти так же, как тогда, первый раз в коридоре, только пьянее, развязней: — Надо же… До чего я докатился… Ты слащавая лягушка, знаешь об этом? — заводит старую шарманку. — Ты действительно хочешь, — как будто нельзя просто продолжить, не уточнив в стотысячный раз кто есть кто, — поговорить об эт..? Но Артур не даёт договорить. Всё ещё посмеиваясь — всё ещё восхитительно — приближается к его губам, тесно, жарко, невероятно, опаляет отчего-то таким уместным запахом виски, касается губ и сразу сплетает языки. Они целуются тем способом, который во Франции называют «по-английски», а в Англии — «по-французски». Артур холодными пальцами проходится по его горячей шее.] Теми самыми пальцами, которые зажимают тлеющую дешёвую отраву сейчас. — Так и что ты здесь забыл?! — он выдыхает последнюю струю дыма, бросает ленивый взгляд на подёрнутое тьмой небо, приподнимает бровь. Франциск чувствует, как напряжена его узкая спина, когда пытается обнять Артура сзади. Тот шипит и вырывается — реагирует настолько ярко и остро для взрослого человека, что Франциск мгновенно приходит в восторг и возбуждается. Чёрт побери, давно с ним такого не было. А именно такого — никогда вообще. — Перестань, — и он слышит в своём голосе раздражённые, властные нотки, будто имеет право делать с Артуром всё, что заблагорассудится и ждёт безотказного подчинения. Будто имеет право… Хотелось бы. — Где ты был неделю? Ты мог хотя бы предупредить? Он готов продолжать этот разговор до бесконечности, в перерывах оставляя на так удобно подставленной шее красные следы, но Артур, по-видимому, думает иначе: — Не твоё лягушачье дело. Силы у них равны, и Артур юркий, как чёрт, так что Франциск не успевает уследить, как он оказывается в двух шагах позади него. Зато мелкая дрожь, сотрясающее всё хрупкое тело бросается в глаза сразу же. Он смотрит на Франциска странно-серьёзным, откровенно-оголяющим взглядом и уже открывает рот, чтобы что-то сказать, когда в его кармане звенит телефон. Франциск приподнимает бровь — так неожиданно-резко теплеет чужой голос: — Привет, Эмили… Он говорит ещё минуты три, отвечая односложно на какие-то вопросы, улыбаясь. Франциск мысленно стискивает кулаки и хмурится. Потом спрашивает, стараясь звучать нейтрально: — Кто это? Артур ухмыляется. Мрачнеет, тускнеет, позволяет промелькнуть чему-то неведомому в колдовском взгляде, но всё же ухмыляется. — Моя жена, — говорит просто и тут же выходит за дверь. Франциск смотрит ему вслед. Всё-таки у этого чего-то определённо есть шипы. И сейчас они вгрызаются в него изнутри, кроваво-остро прорастая в органах, мешая дышать. Прошло чуть больше пары недель. Они всего-то целовались пьяные чёрт знает где. Но Франциск думает, что уже не сможет выкорчевать из себя ни одну шипастую ветвь. Ему больно, и он опоздал. Аня, как обычно, до невозможности честна, язвительна и прямолинейна — Франциск вовсе не уверен, что ему это нужно сейчас. Они сидят в одном из кафе торгового центра, он пьёт кофе, она промышляет [такой себе промысел, честно говоря] чисткой его мозгов. Оба занятия совершаются с попеременным успехом. — Милый мой, — задушевно начинает с видом опытной, повидавшей многое на своём веку женщины, что для них в порядке вещей, — я думала тебя-то, тебя-то не нужно учить двум главным премудростям в жизни: не влюбляться в гетеро, не влюбляться в женатиков. Не влюбляться в гетеро-женатиков. Всё просто. Как тебя угораздило?! Франциск грациозно отпивает ещё один глоток кофе. — Я вовсе не… — пытается сформулировать мысль, но безуспешно. — Он вовсе не… — дважды безуспешно. Он смотрит на эту необыкновенно красивую, статную по всем параметрам женщину, и его начитает тошнить. Анна не виновата. Анна — золото. Но Франциск понимает отчётливо-ясно, что, чуть ли впервые в своей долбанной бурной жизни, не хочет ничем делиться. Вообще. Он жаждет оставить всё только между собой и Артуром. Делить только с ним. Хранить вместе, даже если в загашнике окажется сплошная утрамбованная пустота. Даже если на самом деле это что-то — явление временное и вообще только кажется, причём, только ему. Он определённо не хочет об этом говорить. Увольте. Она не мастак в чтении мыслей (тем более французских, здесь двойной выверт души), поэтому продолжает с мрачным русским упорством: — Эти ваши гомо-штучки… Но ты же даже не гей, найди себе девушку, заведи уже семью, как тот парень и… Он не слушает. Его взгляд прикован к мужчине и ребёнку, заходящим в кафе. Они улыбаются, стряхивают редкие снежинки, о чём-то задорно говорят. Франциск сглатывает тяжёлый, дерущий глотку ком. Мальчик светловолосый, звонкоголосый и шибутной. Очень похож на отца. Тот держит его за руку, указывая на какие-то сладости за стеклом витрины. Франциск оглядывает его узкие чёрные джинсы, такие же шарф и расстёгнутое пальто, светлый пуловер не скрывает жилистую худобу, ничто не оттеняет прекрасные зелёные глаза. Франциск срывается с места, игнорируя очередной шип, царапающий рёбра. У него нет прав, боже, разумеется, он не должен приближаться ни к Артуру, ни к его чудесному ребёнку. Но… — Bonjour, — произносит, торопливо — и возможно, невежливо — хватаясь за рукав приятного на ощупь нефтяного, как хитиновая пластина, пальто. Артур замирает, Франциску передаётся вся его скованность и напряжение, но он даже не думает отходить. Артур бросает взгляд на сцепившую его руку, стискивает зубы, хмурится. Франциск чувствует, что сейчас последует нечто язвительно-оскорбительное, в разы невежливее любых жестов, но притом лицемерно-шутливое и исконно английское, оно уже впивается в тонкие прекрасные губы, желая быть произнесённым, вот только… — Па-а-ап, кто это? — мальчик хлопает своими большими, синими, как море в шторм, глазами. Франциск заворожено смотрит на него, это грёбаное «па-а-ап» всё с грохотом усложняет, но — да, верно — не рушит, он складывает губы в неестественной полуулыбке и ждёт ответа. Действительно, кто же он, чёрт подери, такой. Артур вырывает руку, за сквозящим раздражением — изрядно ему свойственным — переливается неизменно тёплый тон: — Что ж, малыш, это человек с папиной работы. — Он гладит мальчугана по волосам. — Мой друг. Франциск приподнимает брови — «друг» звучит куда лучше, чем он ожидал. — О, — мальчик хмыкает. — Так вы — француз. — Oui, — машинально отзывается. — Папа ненавидит французов! Он называет их нытиками и говорит, что они из всего делают, как её… Драму, вот! — Питер, замолчи, — тут же обрывает Артур, искоса бросая взгляд на заинтересованного Франциска. — Что ж, было очень приятно увидеться, нам пора. Он хватает Питера — Франциску нравится это имя и — странно — этот ребёнок тоже — за ладошку и собирается идти, но их тормозят и шепчат на ухо еле слышное: — Мы тогда не договорили, хочешь выяснять отношения при ребёнке? Артур издаёт какой-то полувсхлип, дёргается, выцеживает скупое: — Отвали, — и норовит оказаться по другую сторону двери. Как обычно, ничего, блять, удивительного. Франциск вообще решает забить на него и дальше говорит только с Питером: «Но вы же так и не перекусили!» «Как насчёт того, чтобы сесть за мой столик? Заказывай всё, что хочешь!» «Давай я тебе расскажу о том, какой папа на работе, а ты мне поведаешь, какой он дома, хорошо?» «Это моя подруга — Анна, самая прекрасная женщина на свете! Анна это Питер! Питер — это Анна!» «А это… Артур…» Франциск заваливает Питера вкусной едой, Артур отчаянно не хочет скандалить при нём и кисло улыбается, стараясь вести себя естественно. Выходит у него не очень. Анна поглядывает на Франциска с вопросом, но тот только смотрит на неё этим взглядом «Подыграй мне», и она мило улыбается, находя с Питером невероятное многообразие тем, чему Франциск откровенно рад. Он не умеет ладить с детьми. И он, кажется, окончательно слетает с катушек, решив положить руку на Артурово бедро именно сейчас. Он и сам это понимает, но Артур так прелестно дёргается, что может быть лучше? Он хмыкает, встаёт из-за столика, вежливо извиняясь, отходит в туалет. Франциск, будто по привычке, плетётся за ним. И, разумеется, не удивляется, получив выверено-меткий хук справа и оставив отпечаток своего — прекрасного! — лица на раковине. Определённо, этого следовало ожидать. — Я тебе уже говорил: отвали от меня, — Артур проходится по нему брезгливым взглядом, размеренными движениями включает воду и умывается, всё его лицо горит то ли от гнева, то ли от ещё чёрт знает чего. — Не смей трогать Питера. Франциск сплёвывает кровь в ближайшую раковину, умывается тоже. Кроме них в мужском больше никого нет. — Ah Dieu, не трогаю я твоё чудесное дитя, — он театрально всплескивает руками. — Ты сам сказал, что я твой друг, так почему я не могу угостить вас? Это — преступление? Артур сверлит его взглядом, в нём сквозит что-то такое родное и болезное, что Франциск, не думая, закусывает губу. Он бы всё отдал, чтобы узнать, что твориться в этой мятежной английской душе. Артур выдыхает, и даже не сбрасывает руку Франциска, каким-то образом оказавшуюся на его плече. — У меня семья, — говорит он. — Жена. Ребёнок. Понимаешь ты? И он так очаровательно-горько хмыкает, будто сам себе не верит. И не дёргается, когда Франциск притягивает его к себе, говоря с той же интонацией: — Но я же не требую, чтобы ты их бросал… Только не нужно меня игнорировать. — Отпусти. Артур легко может вырваться сам. Они оба это знают. Но он ничего не делает, они так рискуют, зажимаясь в грёбаном туалете, но он ничего-ничего-ничего не делает. Это всё слишком непросто, думает Франциск. Это всё такая обыденность. Такое безумие. — Я не могу не игнорировать тебя. Если я не буду тебя игнорировать, то будет… — Артур хмурится. — Вот именно так. Франциск ухмыляется — что ж, это почти победа — и уже хочет произнести что-то вроде: «А чем плохо?», но тут стратегически близко раздаются тяжёлые шаги, поворачивается ручка двери. Артур отскакивает от него, Франциск закатывает глаза и выходит первым, обходя вошедшего и оборачиваясь к Артуру по пути: — Как хочешь, mon ami, но нам нужно договорить. И я умею быть настойчивым. — Ты похож на этого слащавого хре… кхм, главного героя, — бурчит Артур с другого конца дивана, когда вышеупомянутый хрен появляется на экране рядом с длинноволосой девчонкой. Питер хихикает [по-отцовски так], наблюдая за похождениями Рапунцель, Франциск бросает на Артура многозначительный взгляд: — А ты на этого коня, mon cher, — в него летит подушка, и он — почти счастливый — смеётся. [— Просто мы с твоим отцом немного повздорили из-за его мнения о моей великолепной нации, — назидательно-откровенно отвечает Франциск, когда все замечают оттеняющий лиловым синяк под его глазом. — Но ему очень жаль, и он сказал, что искупит вину. — Ты идиот, — шипит Артур еле слышно. — Я знаю.] — Эй, — Франциск кивает на Питера. — Убавь звук. — Что? — Он уснул. Франциск поднимается, накрывает мальчугана пледом и куда-то уходит. Артур скованно сидит на диване рядом с сыном пару минут. Сердце колотится в ушах, сжирая все прочие звуки. Он бросает на Питера странный взгляд, в котором «спаси меня» мешается с «прости меня», и уходит в сторону Франциска. [Питер, думающий, что новому другу отца, отчасти, врезали из-за его упоминания национальностей, даже ни собирается не болтать об Артуре снова: — Мама в отъезде, вчера уехала, а с папой скучно. Он только всё время читает газеты, когда мы дома. А ещё, — Питер понижает тон, не смотря на то, что Артур сидит совсем рядом и, как бы, всё слышит, — папа просто кошмарно готовит. — Питер! — Но это невозможно есть! — Питер, я попрошу тебя… — Решено, — вклинивается в семейную перепалку довольный собой Франциск. Он уже просёк это фишку — если хочешь то, что Артур никогда не даст, нужно просить это у Питера. [Даже если отчаянно хочешь его отца] Пацан всё усложняет и упрощает в разы. Франциск уже представляет, как будет подкалывать Артура, что Питер — единственный нормальный, должно быть, поступок, который он совершил за всю жизнь. Франциск в красках расписывает им свой дом, который, кстати, неподалёку. Свою кухню, на которой он, тоже кстати, сможет сотворить шедевр в любую минуту. Свой домашний кинотеатр, к которому подключены, неизменно кстати, правда чёрт знает зачем, все возможные детские каналы. Так что… Надо ли говорить насколько это не нравится Анне? Надо ли говорить насколько это злит Артура? Надо ли говорить с каким энтузиазмом реагирует Питер? Как же, друг отца, перед которым Артур, кстати, теперь должен заглаживать вину, приглашает их в гости, здорово же! Артур только стискивает зубы, и Франциск шепчет ему беззлобно: — Назвался груздем — полезай в кузов.] — Ублюдок, — стонет Артур, когда Франциск берёт в рот. — Дверь… Он отрывается на мгновение: — Я закрыл, mon amour, успокойся. С его губ стекает прозрачная нитка смазки, голубые глаза, потемневшие до черноты от возбуждения, смотрят с каким-то затаённым, глубинным торжеством. Артур давится слюной и хмыкает. Успокоится. Успокоится? Он, чёрт подери, серьёзно? И пальцы снова накрепко впиваются в худые бёдра, эту асфальтную джинсу, язык выводит узоры по разгорячённой плоти, Франциск продолжает, продолжает, продолжает, не спуская взгляда, ловя каждое движение, каждый задушенный стон, вновь и вновь поражаясь [упиваясь] этой сладкой почти невинной отзывчивостью. — Блять… — на выдохе, с каплями пота по восхитительно-пунцовому лицу, запрокидывая голову, закусывая губу. Франциск облизывается, обводя растрёпанность Артура взглядом ещё раз. — Сочту это за комплимент, — посмеивается. И теперь он оказывается прижат к стене, с острым коленом между ног и таким же языком во рту. Франциска, под тёплым и сильным напором, прошивает вязкая дрожь. Не то чтобы он против. Вовсе нет. Боже, знал бы Артур, насколько нет. — Ты гей, — не спрашивает, разумеется, не спрашивает — утверждает. Артур отставляет свою чашку — Эл Грэй с бергамотом сладко дымит, — хмурится и минуту сверлит Франциска взглядом: «Ты проверялся на умственную отсталость?». — То, что меня не тошнит от твоего пижонского вида вовсе не значит, что… Франциск мягко улыбается, сидит напротив, нежно ловит его кисть в свою (Артур не чужд жестикуляции, а это раздражает) и кивает со знанием дела: — Конечно, значит. Но я не только о себе, mon Angliche. [Франциск с самого начала не рассматривал Артура, как закоренелого натура (он же слишком прекрасен для этого и вовсе не тупой, не так ли?). Причин множество. Во-первых, интуиция Франциска. Во-вторых, такой лёгкий, само собой разумеющийся флирт Артура в сторону сотрудниц. Артур так легко и вежливо подыгрывает наивным идиоткам, выражение его глаз ни на секунду не меняется, а фразы до омерзения чётко-выверены и по-джентельменски галантны. И это — Артур, англичанин — все англичане такие сконфуженные и амёбные, помилуй их господь — который так замечательно реагирует на одни только довольно скромные взгляды Франциска? Ну да. Видно же — девушки не вызывают в нём эмоций вообще. В-третьих, их поверхностные взгляды, задыхающиеся от лицезрения друг друга, как-то скрестились на весьма определённой — мужской — заднице Джонса, это было одинаковое эстетическое удовольствие и заинтересованность своим полом. В-четвёртых, он уже говорил про свою интуицию? Он же бисексуал в чёрт знает каком поколении, помилуйте, он разбирается в подобных вещах.] — Всё это абсолютно ничего не значит, — Артур закатывает глаза, вцепляясь в свою чашку и снова оглядываясь на дверь, будто только и ждёт, пока Питер проснётся, и они благополучно уйдут отсюда, чтобы больше никогда-никогда-никогда не возвращаться. Франциск выдыхает, не спуская с Артура взгляда. Такой домашний и близкий. Такой абсолютно не его. — Поверь моему опыту, дорогой, ты самый гомосексуальный гей, которого мне доводилось видеть. — Он дёргано поправляет причёску. — Поэтому я и удивился… — старается звучать как можно нейтральней, будто ему всё равно, будто они просто развлекаются в свободное от работы время, будто Франциск и не чувствует ничего вовсе. — Поэтому я и удивился этой Эмили, — он не может удержаться, мелочно и искренне произносит её имя, будто проговаривает: «отрава». — И тем более — Питеру. У тебя замечательный ребёнок. Артур застывает, как воск, глядя в откровенное никуда, их руки всё ещё сцеплены на столе. Он открывает рот, чтобы сказать что-то, Франциск знает наперёд, что ему это не понравится, а потому обрывает: — И часто ты проводишь время с мужчинами, пока твоя жена, очевидно, не о чём не догадывается? Артур тут же раздражённо выдергивает руку, потирая запястье, будто стремясь убрать чужие отпечатки. — Ты первый, — говорит он просто, и Франциск понимает — это чистая правда. — Но тогда… Почему? Почему я? Артур хмыкает ехидно и обессилено, избегая смотреть на него, прячется за своей долбанной травяной бурдой (Франциск вообще больше не сможет пить чай из-за него), а затем выдаёт одно-единственное глухое: — Идиот. И звучит это так, будто он толком не знает, кто из них адресат. Франциску хочется закричать: «Скажи, что ты тоже это чувствуешь, скажи, что всё это не просто так, скажи хоть что-нибудь, прошу тебя, пожалуйста, чёрт тебя дери». Но он — естественно-реалистично — остаётся безмолвен. Артур только рассеянно обводит пальцами ободок чашки. — Эй, вы там?! — голосок Питера вдребезги разрывает их плотно-хрустальную тишину. По пути к открыванию двери Франциск смазанным движением целует Артура в щёку, не оставляя ему времени для хоть какой-нибудь реакции. Он и сам не знает, что это значит. Чёртово сумасшествие. — Это не очень хорошо, знаешь ли, — доносится с того конца воображаемого провода, и Франциск закатывает глаза мысленно — будто он не знает. — Ты должен прекратить, у них же ребёнок! Не думаешь, что вокруг и так слишком много матерей-одиночек? — о, Анну эта тема по правде волнует — она росла без отца. — Я тебя прошу, по-дружески, хватит уже играться. Оставь этого парня в покое… — Да стал бы я с этим играться! Как ты выразилась… — Франциск шумно выдыхает осевший на дно лёгких спёртый воздух. — И я не понимаю, ma cheri, почему мы вообще говорим об этом. — Потому что ты всегда обсуждаешь со мной своих любовников и любовниц, — честно, он уже жалеет об этом. — И кстати, в тот раз он был одет вполне прилично. И да, могу тебя понять, он… необычный… Он божественен, non?! Брагинская никогда не могла по достоинству оценить его вкус. Что поделать — русская. — Да… — рассеянно соглашается Франциск. — Он либо одевается как пугало, либо как модель. Теперь даже нет повода с прежней уверенностью мечтать ходить с ним по бутикам… Ну что ж, он вправду опечален всем этим. — Скажи, что собираешься это прекратить! Он же сам не воспринимает тебя всерьёз. А если узнает его жена… Хотя бы подумай о Питере… Анну что-то отвлекает, она, торопливо пожелав хорошего вечера, отключается. Франциск устало свешивается с балкона, тот выходит на внутренний дворик, где в перерывах шарахаются сотрудники, и видит, как Артур с этим Альфредом-или-как-там-его Джонсом возвращаются с ланча, весело переговариваясь, смеясь, и пихая друг друга локтями. Просто замечательно. Франциск стискивает зубы. Вот нахрена вообще ему это всё. «Он же сам не воспринимает тебя всерьёз», — да откуда она, чёрт возьми, знает, помилуй её господь?! — И что ты ей говоришь, mon amour?! Работаешь за сверхурочные?.. Франциск не сдерживается. Он не знает, какой это по счёту раз, проведённый вместе — вечерам, после работы, в его квартире, на смятых простынях, они едят восхитительную еду, занимаются восхитительным сексом, поддерживают восхитительные разговоры, но потом Артур хмурится, нарушает всю эту цепь восхитительности и уходит. Неизменно и каждый раз. Анна — она всё никак не отстаёт от него — называет это блядством. Франциск не хочет называть это никак вообще. Теперь он знает, как чувствовали себя его бесконечные любовники или любовницы, делившее его с такими же нескончаемыми бывшими и, в общем, ‘официальными’ партнёрами (на восклицание, что «да ты перетрахал пол Франции», Франциск всегда оскорбляется, потому что, ну, явно куда больше). Он ещё удивлялся: «Неужели у них нет гордости?!». Какая уж тут гордость, когда ты готов его чёртовы ботинки вылизывать, лишь бы этот грёбаный невозможный человек обратил внимание и задержался на минуту-другую дольше. Артур поднимается с постели, пальцами дотрагиваясь до уголков глаз в этом дурацком жесте — «ты меня утомляешь». — Не начинай, ладно? — шепчет. Франциск любуется его приятным румянцем на щеках и подрагивающим, всё ещё неровным после последнего захода дыханием. Не стоило напоминать об Эмили. [Кстати говоря, ту неделю Артур провёл с ней в грёбаном запланированном отпуске] Артур иногда, как будто только вспоминает, что женат — и сразу становится мрачным, критичным, желающим свалить как можно дальше и зарыться в свой кокон, чтобы остаться там навсегда. Франциск вынужден думать, прежде чем говорить и часто держать язык за зубами. Но, помилуй боже, он буквально чувствует, как с каждой такой встречей расстраиваются его и без того редкие нервы. Это напряжение не проходит. Он, чёрт подери, не может вечно сидеть в команде запасных. — Как скажешь, — сладко тянет, пытаясь вернуть и себе, и Артуру прежний настрой. — Почему бы тебе не остаться у меня? — Ты же знаешь, — Артур замирает, когда Франциск приподнимается следом, подтаскивает его к себе спиной, кладёт подбородок на остро-оголённое плечо, — я не могу. Франциск выцеловываетв мгновение покрывшуюся мурашками напряжённую спину и, ну боже, почему он так трогательно-чувствителен с этой нежной молочной кожей? Обычно у всех к этому времени к горлу подкатывает пресыщение, но тут — как второе дыхание. Причём, для них обоих. Франциска слабо-слабо волнует собственное удовлетворение, он может просто часами неторопливо ласкать, вслушиваясь в щедрые всхлипы, которые так не вяжутся с обычным хамовато-резким тоном. Это как играть на скрипке. Восхитительно. Что-то шипасто-болюче-аскетичное продолжает расти. — Ты мог бы сказать, что у нас какой-то очередной праздник компании или акция по защите слонов — в этой кошмарной стране вечно кого-то защищают! — или что мне, твоему лучшему другу, нужна помощь! — Я один раз назвал тебя другом при Питере, не цепляйся к словам. — Ох, ты прав, просто назови меня своим любовником и скажи, что будешь спасать от смермотоксикоза! По-моему, отличная причина, чтобы не ночевать дома, mon amour. — Какое гадство… — Артур оглядывает Франциска через плечо. — Что ты там делаешь? Только не вздумай оставлять следы, дурень. Мда, едва ли он сможет оставить засос незаметно. А было бы просто прекрасно, если бы его жёнушка, заметив это, учинила бы погром и выставила Артура из дома. Он бы орал на него благим матом, но какая разница? Он бы делал это в квартире Франциска, в его халате и тапках — а это поистине милое, прелестное, изумительное зрелище. Но что-то подсказывает, что секс с этой Эмили посредственный, и едва ли она удостоит вниманием его шедевральную, как самый лучший образец искусства, спину. Какая жалость. — Скажи, что меня бросила девушка, и тебе необходимо помочь залить алкоголем моё растерзанное сердце. — Кстати, о нём… — Артур мягко выпутывается из объятий Франциска, щурится, оглядывая спальню в поисках боксёров и, накрывшись простынёй — святая невинность! — садится на краешек кровати. — Как ты вообще проводишь время обычно? Помимо работы… и меня? — такая милая заминка, наверняка связанная с неуверенностью, что он, Артур Кёркленд действительно — часть жизни Франциска Бонфуа. Причём, самая значимая часть, но знать об этом — уже лишнее. Франциск мягко улыбается, оглядывая манящий изгиб Артуровой шеи, когда тот оборачивается в поисках до омерзения классически-белой рубашки. [Франциск хочет подарить ему изумрудные запонки, чтобы разбавить скучные цвета, и его абсолютно не волнует, что об этом подумает чёртова Эмили-или-как-там-её] — Ничего особенно-интересного. — Раньше он делал наброски углём (всё, что осталось от детской мечты стать художником), много читал и ещё больше пил, сейчас… Вообще-то здесь, в этой кошмарной Англии, кроме Артура его мало что интересует. Но об этом он не говорит, это дико, особенно для него, и он не хочет [боится] показаться одержимым, что, впрочем, тоже часть одержимости. — Иногда приходит Анна — ты её уже знаешь. Мы знакомы давно, она недавно переехала в Лондон, так что мы иногда собираемся, чтобы разделить общее разочарование. Артур фыркает, ну, разумеется, он фыркает. Франциск откровенно усмехается, потягиваясь на кровати. Ну, ладно, Лондон не так уж и плох [но не так хорош, как Париж, естественно], но Артуру и об этом знать не обязательно. [Такие жалкие попытки сохранить остатки собственного достоинства, из кожи вон лезть, чтобы не показать, как он, господи помилуй, очарован, очарован, как никогда в жизни, как он зависим, как он… Как он смешит самого себя] — Она русская, — и Артур кривится, натягивая рубашку, стоя перед ним в одних боксёрах. — Такая варварская нация. Франциск был в России, он знает Анну, как своих пять пальцев, и ни в ней, ни на её Родине нет ничего особенно ужасного (дерьма везде хватает, на самом деле), но он даже не думает возражать. Щепотка русофобии не испортит этот вечер. А вот скорый уход Артура — да. Франциск только смотрит, как мелькают скульптурно-тонкие, резко-очерченные в вечернем свете, пальцы, застёгивая блёклые пуговицы. — Ты с ней спишь? А вот это неожиданно. Артур смотрит на него в упор, как-то даже злобно, дико и притом — до чёртиков самоуверенно. [Именно сейчас его впервые настигает едко-издевательское понимание, прорисованное на холсте до мельчайших деталей. Его прекрасный, очаровательный, восхитительный, неподражаемый Артур — вовсе не ангел. Он из другой братии, и самое ужасное в этом — Франциску нравится, он в чёртовом восторге от этого бахвальски-ревнивого тона и сомкнутых в тонкую линию губ] — А что? — Франциск картинно-невинно вскидывает бровь. — Тебя это волнует? Артур одевается быстрее, стремительно, гротескно-размашистыми, злыми движениями. Конечно, он не может признаться Франциску — а может и себе — что ему не всё равно. Разумеется. Никто не ожидает ничего другого. Малодушная сволочь. — Не подумай ничего, — тянет Артур. — Зная твою натуру… — он жутко ухмыляется, прежде чем, более-менее одетый, выходит к дверям. — Мне просто брезгливо… Франциск кривится: — Серьёзно? После того, как ты приходишь ко мне, вылизанный своей женой, и я тебе ничего не говорю?! Тебе брезгливо?! Vate faire enculer! Salaud… Убирайся, ублюдок, — повторяет — для тупых — по-английски. — Прекрасно, — он вдруг такой спокойный, словно только этого и ждал. И у Франциска даже нет сил подняться с кровати, с этой грёбаной кровати, на которой Артур спокойно себе сидел ещё каких-то пять минут назад. Он просто, чёрт возьми, проваливается и не чувствует ничего. Ничего кроме растерянности: «Он просто искал повод, чтобы уйти?». — Я рад, что это закончилось, — добивает. Где-то в коридоре хлопает дверь. [Это, разумеется, выдаёт настоящие чувства грёбаной глыбы льда под названием Артур Кёркленд, но Франциск об этом не думает, он не думает ни о чём вообще — и даже перестаёт считать шипы] Франциск плавно-лениво, всё ещё с плывущим маревом перед глазами, толкается в него, наблюдая за реакцией на забавно-сосредоточенном лице. Они на диване в гостиной, Артур сидит сверху, держится за его шею, стонет. Нужно записать на диктофон эти даже больше вздохи, лёгкие, как касание лепестка к щеке, но такие невозможно возбуждающие и темпераментные — он настолько яркая личность, что, кажется, его характер проявляется в любом колебании дыхания, пропитывая каждый миг жизни чёртовой английской индивидуальностью. Очередные французские шлягеры могут наскучить, разнузданные симфонии Моцарта могут наскучить, но это, это — никогда. Клянёшься ли ты каждую секунду каждого дня пускать слюни на каждое грёбаное движение этого ростбифа, упорно делая вид, что на самом деле это не так и «Dieu, ты сошёл с ума, mon cher», пока смерть не разлучит вас? Да, боже, клянусь. Клянусь, даже не имея прав клясться, чёрт подери. Честно говоря, не имея прав на этого человека вообще. Артур двигается сам, цепляется за его плечи, запрокидывает голову, улыбается сквозь крепко стиснутые зубы — потому что, вообще-то, он хочет быть менее шумным [но у него ни черта не выходит] — и, конечно, изрыгает проклятья, иной раз склоняясь, чтобы одарить Франциска лёгким или долгим, завораживающим, остро-мягким поцелуем, — и тому только и остаётся млеть от контраста и эфемерного ощущения непропасти— иллюзии, будто он не падает в бездну прямо сейчас — глубже, дальше, темнее, так что прежний свет угасает и беспросветность [безысходность, если хотите] ухмыляется растерзанным углом губ. [И не надо говорить, что он жалок и строит из всего драму, и что у него халатное отношение к работе и кок-кок-кок — всего три дня пропустил, он уже договорился с начальством и купил справку, и отвалите — и про то, что он старый влюблённый идиот — не надо тоже. Это и без того, чёрт подери, ясно, как божий день. «Он называет их нытиками и говорит…», — доносятся слова Питера. Бросает взгляд на себя в зеркало — осунувшегося, с бокалом какого-то мерзостного вина — что ещё можно было ожидать от Англии с её безвкусными пивными на каждом шагу — и банановой маской на лице. Ну, по крайней мере, он не пал духом окончательно, и у него всё ещё есть силы следить за собой. Франциск безобразно фыркает — с недавних пор он каждое своё действие оценивает, как безобразное. Сколько он выпил бокалов? Сколько бутылок? Ээ, сложно сказать. Помилуйте, он француз, а не математик. И он уже просил отвалить? Ах, здесь же никого нет. Он один. Как обычно. Так сколько бокалов?.. Звенит дверной звонок. Отвратительный звонок отвратительно звенит, разрывая эту отвратительную идиллию в его отвратительной квартире на отвратительные ошмётки. А вообще-то всё прекрасно. Он пошлёт Анну — наверняка же это она — к чёрту и продолжит самозабвенно искать истину [никто же не сомневается, что она в вине, non?]. Франциск, изрядно копаясь в замке и бормоча, открывает дверь настежь, натыкаясь на твёрдо-каменную, скользко-нервозную и знакомую до нельзя стену показушно-насмешливого взгляда зелёных глаз. — Что это у тебя на лице?!] Франциск превращается в расслабленное, полупьяное и сонливое желе после этой почти стопроцентной нежности. [И выражается Артур тоже, безусловно, до взрывов гейзеров в адовом пекле, нежно, срывается на скулёж, когда Франциск толкается особенно глубоко, нежно и так же, так же, так же снова ругается, злясь на себя за эту чёртову несдержанность] — Это не честно, — слабо шепчет он куда-то в плечо Артура, — ты скоро уйдёшь, а я сейчас засну. Артур издаёт что-то вроде многозначительного «гм» и наверняка лучится самодовольным выражением лица — Франциск не может сказать точно. — Тебя никто не просил осушать долбанные винные запасы ближайшего супермаркета, тупица, — в угоду традициям уничижения оппонента выдаёт он. Франциск знал, что он это скажет, наверное, ещё тогда, когда заметил призрачно-худую фигурку у себя на пороге. — Думаю, я могу остаться на ночь. Сознание проясняется, будто кто-то смазал заевшие шестерёнки: — Ah bon? — он усмехается. — Mon Dieu, мне это снится… — Действительно, — Артур спихивает его с себя. — Ну, тогда большой погоды не сделает, если я уйду, не так ли? — Ладно, — Франциск улыбается. –Ладно, я всё ещё не верю тебе… Давай спать, боже, мы ведь ещё не спали вместе… И он наваливается на Артура, подминая его под себя, утрамбовываясь вместе на узком диване — до кровати идти нет сил. Артур хмурится, хмыкает, кладёт руки поверх чужой расслабленной спины, бросает взгляд на Франциска, сопящего ему в ключицу, и проваливается в — на самом деле — желанный сон. [— Просто мне неприятно, — в итоге выдаёт Артур, вернувшийся спустя три дня гробового молчания, чтобы продолжить тот же разговор. — Ты флиртуешь со всеми более ли менее не страшными людьми, что мне ещё думать?! — Ты не в том положении, чтобы что-то от меня требовать, — Франциск обманывает и себя, и его, уже наперёд зная, что сделает всё что угодно, чтобы продлить перемирие, чтобы Артур не уходил, всё ещё не веря, что он стоит здесь — хмурый, недовольно что-то ворчащий и настоящий. — И тем не менее я требую! — Артур хмыкает с видом «я чувствую, что ты идёшь на поводу и даёшь слабину, и этим вообще-то грех не воспользоваться» или короче: «ты сам во всём виноват, идиот». — Что у тебя с этой бабой? Этот джентльмен неизменно-редко бывает политкорректным. — А что у тебя с этим Альфредом? Артур моргает рассеянно, зависая. — Каким ещё Альфредом? Мм, он его даже не помнит [все американцы на одно лицо, не так ли?]. Франциск успокаивается — что же такой ответ его вполне себе устраивает. [И он больше не упоминает Эмили] — Ладно, Анна — просто подруга, слышишь?.. Ты просто прекрасен, когда ревнуешь и когда не бежишь от проблем. — Я не… — он вздыхает и мощным движением порывается к Франциску, должно быть, преодолевая внутреннюю дрожь. — Всё-таки ты такой слащавый гомик, — не удерживается снова, бросая косой взгляд на банановую маску. По которой тут же проходится языком, медленно переходя на губы. Это абсолютная обыденность — лезть целоваться с такими обвинениями. Франциск искренне не хочет, чтобы Артур менялся.]