Роза в клетке рёбер

Насколько хороши те или иные отношения — лучше судить не по удушливо-жарким, страстно-нежным, на выдохе надрывным ночам, которые, по сути, мало что значат, но по утрам — светлым и пасмурным, счастливым и отчуждённым, меркантильным и искренним. Это утро идеальное, думает Франциск, придавая будущему завтраку щепетильно-последние штрихи. Просто потому что Артур дремлет в его кровати, не торопясь свалить через три минуты после секса, просто потому что у них будет целый совместный день. Просто потому что мысли об «этой Эмили» — вполне реальной для Артура дамой и образом всего самого наидерьмовейшего для Франциска — посещают их реже обычного. Ненадолго — разумеется, ненадолго, — но они могут притвориться, что всё в порядке вещей. Благодать и роскошь, роскошь и благодать, не правда ли? — Придурок, — сонно и почти нежно похрипывает Артур, принимая поднос с булочками, кофе и фруктовым салатом. Ну, что ж, это его способ сказать «спасибо», и Франциск почти что привык. Всё в порядке, пока никто из них не переходит черту. [Знать бы, где эта грёбаная черта и где предел] Они едят, целуются, разговаривают — прямо в кровати, грязня одеяло крошками и кофейными кляксами, дополняющими кое-где белеющие следы подсохшей спермы. Как два грёбаных подростка. -…и как ты не толстеешь?! — Франциск уже даже не помнит, на что Артур отвечает и отвечает ли. — Постоянно жрёшь! — Еда во Франции — это религия, mon cher, — он улыбается. — Когда-нибудь мы проведём там достаточно времени, чтобы ты понял, — продолжает плести свои до одури очевидные путы, строя планы несуществующего и, наверное, невозможного будущего, окружая Артура слишком плотно-удушливо, возможно, заставляя задыхаться. Артур только проходится по нему долгим взглядом, но ничего не говорит. Как не говорят ребёнку, что Зубной Феи и Санта Клауса не существует. И, чёрт возьми, лучше бы послал. — А французская диета проста — разнообразная еда, разнообразный секс и никаких стрессов! — Вместо «Свободы, равенства, братства» — «Трахайтесь, жрите и не нервничайте» — это ваш девиз? — ухмыляется Артур, и Франциск целует его в уголок губ. — Ну, можно и так сказать. Все мы в большинстве своём убеждённые гедонисты. — Это значит извращенцы, м? — Напрашиваешься на демонстрацию гедонизма? — Может быть. И завтрак приходится отложить. Идеальное утро. Поздний вечер буднего дня — на окраинном кладбище ни души. Франциск, разумеется, не берёт в расчёт бездушного сэра Кёркленда, парящего вокруг одного из надгробий. Он паркуется рядом с витиеватым ограждением и, не медля, выходит из машины, хлопая дверцей. Под подошвами скрипит снег, вечерний свет льнёт к ногам, закат столь же красив, сколь неуместен. Артур ничего замечает, и Франциск замирает в тревожном оцепенении на расстоянии, когда можно ясно разглядеть всё до особенностей взгляда и того, насколько не причёсаны чужие волосы. Артур пугает его. Артур восхищает его. Артур поливает долбанное шипастое гадство в груди, удобряет и ухмыляется, зная, прекрасно зная, насколько это, чёрт возьми, летально. Что это самая мучительная, тягуче-сладкая из всех смертей. Он безумен. Это мысль впервые посещает Франциска, когда он замечает, отсутствующий взгляд потухших изумрудных глаз, еле слышное бормотание в землю, хождение из стороны в сторону, разливание сублимированного бреда и бреда реального окрест себя, будто отмечая территорию неистовым сумасшествием. Он так мёртвенно-бледно прекрасен посреди всего этого чёртового белого безмолвия, усыпанного, будто нарывами, гранитными плитами и семейными склепами эконом класса. С летними волосами и глазами, чарующе-болезненной худобой и блёклостью кожи, в тёмном пальто с такой же бутылкой в дрожащих, длинных, жилистых, словно произрастающих из запястья пальцев. Словно ходячее надгробие, прелестный символ смерти и бренности одновременно. Франциску же кладбище отнюдь не к лицу. Как и мелочная ревность и желание знать больше, породившее эту чёртову бесцеремонную слежку. Наверное, это личное. Наверное, он должен уйти. Наверное, это не его — «лягушачье» — дело. Наверное. Франциск не двигается с места. [И снова, блять, знакомо-то как. Артур не смотрит на него. У него рассеянный, скользкий, бегающий взгляд, останавливающийся на чём угодно, кроме его, Франциска, лица. Просто прекрасно. Такой далёкий и отстранённый, а потому ещё более фантасмагорически-чудесный, что… Франциск поджимает губы. Ему давно не семнадцать. И всё это не хера ни смешно. Если ему суждено было влюбиться на старости лет, то почему это не обворожительно-красивая француженка [желательно с собственным замком], с которой он мог бы говорить о сортах вина и сыра в перерывах между чтением Пруста у камина и сексом?! Франциск бросает взгляд на исходящего ядом в сторону одной из сотрудниц Артура — нахмурившего свои гигантские брови и ухмыляющегося так, как умеют только первосортные ублюдки. Какого дьявола ему досталось вот именно это? Видимо, когда его переводили в эту чёртову Англию, Господь просто отвернулся! Или это такая шутка. И она не смешная. Определённо. Спустя несколько минут он нагоняет Артура и Альфреда на улице, заруливающих в безвкусный «Макдональдс» и семенит рядом с ними. — …вот я и говорю ему, что Капитан Америка лучше Тони, потому что ему не нужны никакие атрибуты и… Нет, ну вообще-то Тони мне нравится… Просто… Ага, а он мне говорит… — Франциск понимает, что ничего не понимает и хмурится. Он бросает взгляд на Артура и подавляет дикое желание ухмыльнуться от этого самоуверенно-надменно-скептического выражения лица. — Альфред, сколько тебе лет вообще? — он издаёт колкий смешок. — Ой, всё… Да не будь ты таким скучным, Арти! И Франциск хмурится снова. Арти, да? Мило. — Герой всё принесёт, не стоит благодарности! — Альфред удаляется за едой с до тошноты самоуверенным видом. — Я и не собирался, — кидает ему в спину Артур. Они садятся за крайний столик, молча, и Франциск замечает, как старательно Артур избегает смотреть на него. Он ведёт себя странно четвёртый день и выглядит, как оживший труп. Беспокойство колючим комом застревает в глотке. — Что с ним не так? — Франциск не выдерживает молчания и не решается выдавать их близость. — Он американец, — Артур фыркает, смотря в окно. — Тебе не нравится американцы? — Конечно, они ему не нравятся. Ему ничего не нравится. — Моя жена американка, — и вот теперь Артур поднимает на него глаза. Их зелень напоминает кипящее ведьмено варево. Концентрированная злость. Франциск нервно сглатывает — почему разговаривать с Арутром ещё дерьмовее, чем ходить по минному полю? Иногда это восхитительно, а иногда… Можно подумать, у него месячные. — Что я сделал не так? — Франциск выгибает бровь, борясь с желанием схватить его за призрачную кисть, мнущую салфетку над столом. Артур хмыкает, не поворачиваясь к нему. В его глазах, съедая зелёную радужку, отражается серость улицы и проходящих мимо людей. — Ты? — чётко произносит он. — Ничего. Франциск передёргивает плечом — всё сразу так прояснилось, его Артур такой сговорчивый, ух прям. — Хей, а вот и я! — Альфред неожиданно-резко плюхается рядом. Артур кивает и достаёт телефон, что-то судорожно набирая и поднимаясь из-за стола. — Дерьмо, — театрально вздыхает он, кидая на Франциска раздражённый мимолётный взгляд. — Мне срочно нужно идти. Он проходит мимо Альфреда и тот хватает его за рукав: — Чувак, всё нормально? Франциск стискивает зубы. Такое ощущение, что Артур проделывает тоже самое. — Разумеется. Это срочно, не мог бы ты… — Д-да… Только береги себя, ты же мне потом всё расскажешь, ага? Артур вырывает руку и выходит. Его трясёт. Франциск хочет нагнать его, когда смартфон начинает вибрировать. Сообщение. «Я не хочу тебя видеть» Этого хватает, он остаётся на месте… — Какой-то Арти нервный, да? …только для того, чтобы после работы увязаться за ним на машине, которую ему вместе с доверенностью вручила Элис, знакомая англичанка, уматавшая к их общей подруге в Париж, что весьма и весьма удобно.] Франциск испытывает почти физическую боль, наблюдая за разлёгшимся поверх могилы Артуром. Его, грёбаного ублюдка, должно быть, знатно трясёт от холода, но он не уходит, автоматически подносит горлышко бутылки к губам, отхлёбывая и награждая сгрудившихся на голых деревьях ворон похоронным смехом. Перед тем, как отпить своего пойла, он вытягивает руку вверх, и рукав задирается, обнажая льдистое запястье. Франциск знает, что там в нескольких местах сигаретами припалена кожа. И он чувствует, что больше не может стоять в вакуумном бездействии. — Да пошло оно всё нахуй! — сипит Артур, и Франциск делает шаг к нему. [Он стоит на коленях у кровати, пару тройку мгновений назад сброшенный на пол хихикающим Артуром, и мерно выцеловывает его запястье, свешенное с матраса. Артур играет в долбанную Спящую Красавицу, и получается у него на редкость талантливо. Притворяется, что потерял интерес, утомился и вообще хочет спать. Один. Франциск, ухмыляясь, выводит языком широкую полосу прямо по линии жизни и между пальцев, которые через мгновение берёт в рот. Артур стонет и смеётся. — Фу, — шипит, поглядывая на него сверху, — прекрати, извращенец. Франциск закатывает глаза. — Ты уверен? — Отстраняется и приподнимает бровь. — Мм, нет, — Артур влажным пальцем очерчивает его губы, заставляет приоткрыть рот и осторожно гладит язык. — Сосёшь ты лучше, чем разговариваешь. Франциск урчит и прикусывает его палец, широко улыбаясь, когда Артур одёргивает руку, шипя, как кот, и сонно потирая глаза другим запястьем. Перед взором Франциска снова мелькают эти ужасные отметины. — Я бы уделил внимание и той руке, — осторожно говорит он. Артур не отвечает, его лицо преображается, покрываясь льдом. Франциск забирается на кровать под одеяло и приобнимает его. — Ты мне расскажешь? Артур бросает на него долгий взгляд и дёргает углом губ. — Если ты ждёшь захватывающих историй, то лучше иди книжку почитай. Но только не французскую. Ваши писатели такое себе удовольствие. — Даже Мопассан? — Тем более Мопассан. — Когда-нибудь, — просит. — Не сегодня.] Артур смотрит на Франциска долгие несколько мгновений, нахально, злобно, снизу вверх и притом до одури надменно. Его обветренные губы расползаются в прокажённой болью ухмылке. — Ты здесь. Франциск кивает, нервно облизывая губы, игнорируя как проросшее нечто режет его изнутри. Артур такой потерянный. Почему он, чёрт возьми, такой потерянный? Почему смотреть на него так бесприютно? Почему не смотреть на него нельзя? — Я здесь, — он старается улыбнуться не криво и не переходя на облезлый оскал. — Можно к тебе? Артур пьяно смеётся. Такой острый и беззащитный, в его глазах гуляет ветер — безумие, он отхлёбывает залихватский глоток, пальцы на тёмном стекле мелко подрагивают. Кивает: — Почему нет? И Франциск ложиться рядом, плечо к плечу, но на уровень ниже — Артур на своём могильном троне-постаменте, изрядно осевшем за годы, но всё ещё ощутимом. Слой снежного порошка, разумеется, тонкий-тонкий и когда они встанут — унесут его с собой, оставляя на могиле чёртовых земляных бескрылых ангелов. Если встанут. Бессилие и обречённость захлёстывает обоих. Франциск дёрганым движением, чертовски боясь, что Артур — как обычно — отстранится, стискивает его руки, чтобы согреть. Тот только хмыкает и кривится, едва елозя своей долбанной башкой по земле, словно всё отрицая. — Чья это могила? — Франциск оборачивает лицо к Артуру, так что его нос близок к чужому виску, в который наверняка отчаянно долбиться густая, горячая кровь. Артур не смотрит на него, его глаза отражают хмурое небо. — Какого-то мертвеца, очевидно, — голос дрожит, и Артур, спохватившись, отчаянно-развязно хмыкает. — Очевидно. Франциск, не отпуская его пальцев, быстро целует пшеничные волосы и приподнимается на локте, чтобы прочесть надпись, выбитую в граните. Артур никак не реагирует, но Франциску кажется, что он что-то говорит. Биение собственного сердца всё заглушает. Он раздумчиво ложится назад. Думая, что они с мертвецом одногодки — оба немного старше Артура. — Скотт? — выдыхает Франциск. Он не знает, имеет ли право спрашивать. Наверное, нет. Всё равно. Артур снова отхлёбывает из бутылки — по запаху какой-то дешёвый виски — и морщится. — Такое себе имечко, не правда ли? Почему они сразу не назвали его Ублюдок?.. Артур смеётся стеклянно, и этот смех скребёт Франциска изнутри. — Мне кажется, тебе уже хватит? Он забирает бутылку, но Артур притягивает её к себе, как младенца. — Тебе кажется. — Я могу быть твоим собутыльником, если хочешь, — Франциск полагает, что для Артура приемлемее поделиться алкашкой, чем позволить забрать её у себя. — Вообще-то, я могу быть кем захочешь. — Ха, мне хватит и собутыльника, — Артур тычет бутылкой ему в щёку. — Вперёд. Сегодня прекрасный день. Мы должны выпить за это! Франциск не считает прекрасным ни этот день, ни ситуацию, ни вульгарное бухло, но обворожительно — натянуто — улыбается [потому что Артур соизволил бросить на него взгляд] и отхлёбывает, стараясь уже допить это разжиженное дерьмо и откинуть склянку подальше. Когда Франциск разделывается с виски, Артур засыпает с гримасой чего-то неудобоваримого на лице, вырывая из него полуоблегчённый вздох. Он ждёт пару минут, надеясь, что сон Артура окрепнет, и садится, осторожно подтягивая его к себе. Тот бормочет тихо и не связно, и Франциск встревожено шепчет: — Всё хорошо, mon amour. Я с тобой. У него кружится голова и не хватает дыхания, когда он бережно укладывает Артура на заднее сидение. Интересный факт: этот дрыщ намного тяжелее, чем кажется. Он садится за руль, заводит двигатель и вздрагивает, когда скрежещущий голос Артура прорезает воздух: — Повезёшь меня к себе, и я наблюю тебе в салон. Самая страшная угроза, которую ему когда-либо доводилось слышать. Боже правый, как он это переживёт? — Куда тогда? — спрашивает сквозь зубы. Артур прикрывает глаза и бесцеремонно отчеканивает: — Домой отвези. — Артур, я… — Или оставь меня здесь, придурок. Франциск выруливает на трассу. — Указывай дорогу. [По пути он всё же проблёвывается, но не в машине, а за её пределами. Франциск чувствует усталость. Он больше не уверен, что ему всё это нужно.] Артур усмехается болезно на следующий день, когда видит машину Франциска у чёрных кладбищенских ворот. Он подходит к ней, разгневанная тирада, булькая, бьётся о корень языка, но мгновенно стихает, когда Артур видит Франциска — беспокойно спящего, облокотившегося на сидение с мешками под глазами и не на мгновение ни такого обворожительно-прекрасного, каким Артур увидел его впервые. «Я всегда всё порчу…» Артур кладёт руку на холодное стекло, но тут же дёргано убирает, обходит машину кругом и через миг теряется среди блестящих на солнце надгробий. — Déjà vu, — произносит Франциск, думая, что попал в грёбаный день Сурка, и снова делая шаг к Артуру. Но сегодня он выглядит трезвым, сидит прямо на гранитной плите и его подошвы касаются ровно-посмертного имени этого Скотта, которого Франциск заочно терпеть не может. — Проснулся, — Артур поднимает на него глаза. — Привет. Он встревожен, смущён, расстроен, Франциску кажется, что ещё немного и в потухшем голосе послышится эхо проржавелого рыдания. Он подходит ближе и становится сбоку, нерешительно цепляя Артура за бок, как будто если его касаться — чувствовать ткань пальто под подушечками пальцев — всё будет нормально. Хорошо. Правильно. Под контролем. — Привет, — эхом звучит Франциск. У него тоже есть претензии, у него в загашнике боли и непонимания столько, что хватило бы на все поколения, но сейчас, рядом с Артуром, его переломанным где только можно Артуром, он проглатывает всё до последней капли, он хочет быть чем-то устойчивым и не тянущим на дно в его жизни. Греть, не прося ничего взамен. [Хотя он бы не отказался от самого Артура со всеми потрохами, чтобы его не нужно было делить с жёнами, детьми, американцами и мертвецами] — Я не собирался идти сюда сегодня, если хочешь знать, — Артур вздыхает и немного прислоняется к нему, хотя, может, Франциску просто кажется. — Тебя не было дома, и я подумал… — Что я вылавливаю твой тощий зад на кладбище? — Франциск хмыкает ему в волосы. Артур издаёт свой фирменно-колкий смешок и обращает на него свой чёртов печальный взор. — Хреново выглядишь, — говорит он. — Поверь мне, ты не лучше, mon cher. — Нам надо перестать, — выпаливает тем же тоном, всё так же заглядывая Франциску в глаза. — Ага. — Так мы… Франциск хватает его за плечи, одна рука соскальзывает на талию, другая на затылок, он притягивает Артура к себе и впивается в его рот, бесцеремонно-резко, гладит своим языком его, покусывает губы, не оставляет между ними и миллиметра. — Нихрена подобного, — говорит Франциск, отстраняясь, чтобы набрать в грудь воздуха, — пока ты мне отвечаешь, я никуда не уйду. Артур смеётся, цепляясь за него — искренне и по-настоящему со сгущённой горечью на самом грёбаном дне, запрокидывая голову и до слёз. — Прекрасно, — проговаривает он. — Дерьмо собачье. — Что? –Франциск оглядывает его. Артур стучит костяшками пальцев по надгробию и смотрит в бездонно-ясное небо: — Смотри, блять, прошло семь лет, и у меня всё просто прекрасно, и я не считаю это неправильным. И мне заебись! Его трясёт, он прячет лицо в волосах Франциска, и тот чувствует его горячие слёзы. — Сначала я думал… что с тобой мне будет так же больно, как и с ним, что это один ёбаный замкнутый круг. А теперь… Теперь я чувствую себя им. Теперь я больной ублюдок, и я причиняю тебе только боль. — Прекрати, — Франциск стискивает его в объятиях. — Ты — самое лучшее, что было и есть в моей жизни. Артур вырывается из его хватки и целует сам — солёно и грубо. — Значит, у тебя очень дерьмовая жизнь, — говорит он, отстраняясь. Ох, но разве он — матерящийся, красный, как рак, с похмельем и залитый слезами — не самый прекрасный человек на планете?.. Франциск докатился до того, что позволяет ему курить в своей постели, зная, что всё это дерьмо не выветрится за один день и будет прочно ассоциироваться с Артуром в будущем — последнее, чего ему хотелось бы. Артур выдыхает дым в изгиб шеи Франциска и посмеивается от вседозволенности. Они лежат в обнимку в полумраке из-за задёрнутых штор, и Артур с трепетно-насмешливой покорностью отвечает на вопросы. -…Сейчас я думаю, что он просто был болен, а тогда он казался просто говнистым ублюдком. У него были жуткие перепады настроения и приступы агрессии, так что я не удивился, когда мне сообщили о его блядской кончине. — Самоубийство? — Перерезал себе глотку. Наверное, считал, что вскрывать вены — это по-бабски. Франциск сглатывает подступивший к горлу ком и прижимает Артура к себе теснее, шепча судорожное: — Спустя годы — ты всё ещё не можешь отпустить его. Артур затягивается и морщится. Ему не нравится этот разговор, а Франциску — в скоропалительном приступе эгоизма — плевать на всё с Эйфелевой башни. Иногда правильнее надавить на нарыв, не откладывая в долгий ящик. — Я отпустил Скотта ещё до его смерти, — выдыхает Артур бесцветно. «И поэтому напиваешься у его могилы на годовщину его похорон, non?» Франциск ёжится от фантомного холода. Тушующее душу нехорошей изморозью чувство не даёт покоя — словно прошлое Артура встаёт между ними каменной глыбой, увитой колючей проволокой, словно память Артура — живое, разумное и сжирающее его по частям заживо долгое, долгое, долгое время существо, словно ещё немного и от Артура ничего не останется. И Франциск ничего не сможет сделать. Ни черта. — Расскажи мне о нём, — просит, вытягивая у Артура свеже-дымящую сигарету и спешно затягиваясь. — Потворствовать твоему грёбаному любопытству не собираюсь. — Это не любопытство, мне важно, чтобы ты рассказал, а тебе важно, чтобы я услышал. Артур поглядывает на него и растягивает губы в гаденькой ухмылочке: — Не думай, что знаешь меня. Сейчас мне важно уйти отсюда. Он порывается встать, но Франциск удерживает его: — Ты обещал. — Что ж, я полагаю, ты уже давно должен был сделать пометку в своём французском мозгу — моё слово ничего не значит. Он поднимается, отбрасывая бычок в сторону [бог мой, что за вандализм], и Франциск тут же слитым движением бросается на него, вновь опрокидывая на лопатки и нависая сверху, прижимая запястья к кровати, сидя на животе, посмеиваясь. — Сраная лягушка. — Артур выгибается под ним, но безуспешно. Остаётся лишь зубоскалить и ждать, когда Франциск отвлечётся. Но он и не думает об этом, прожигая насквозь уверенно-неуверенным взглядом. — Я имею право знать. Артур закатывает глаза и дёргает углом губ. — Он делал тоже самое, знаешь? Подавлял мою волю. И его тоже было слишком много. И в итоге я больше не смог смотреть на его грёбаную рожу. Чёртов замкнутый круг. Франциска это задевает, он подозревает в словах Артура провокацию, но тем не менее даёт ей врасти в себя ещё одним прочно-острым шипом. Артур нахально смотрит на него снизу вверх, ожидая, когда хватка ослабнет. И Франциск молча слезает с него, отодвигаясь и ложась в стороне. Артур не тот, из кого клин можно выбить клином. Франциск не хочет перекрывать ему кислород, и терять его тоже не хочет. Это всё с самого начало было безнадёжно, не так ли?.. Сейчас он уйдёт к своей жёнушке или на романтические рандеву с могилой, а потом вернётся, когда захочет удовлетворить себя, будем молчаливым и требовательным одновременно. И отправит Франциска на свалку, если ему такой расклад не придётся по душе. Всё нормально. Ожидание убивает. [— Ты же понимаешь, что это всего лишь интрижка, и никто из нас не должен привязываться? — Ты чувствуешь себя привязанным ко мне, mon amour? — Привязанным тобой к фонарному столбу под твоим домом, если говорить откровенно. — О, это точно был не я. — Почему? — Я бы наверняка привязал тебе к своей постели. — Какая неожиданность. — Полон сюрпризов, хм? А ты боишься привязаться без моей помощи? — Примерно так же, как лев боится апокалипсиса. — То есть?.. — Ты — плохая привычка, Франциск. Рано или поздно я тебя брошу. — Прям как курение, к которому ты вернулся? — У меня нет зависимости. Ни от тебя, ни от сигарет. — Я думаю, что твоя жена — плохая привычка. — Может быть и Питер тоже? — Нет, его я мог бы усыновить! — В своих голубых мечтах.] Артур несколько мгновений не меняет положения, приподняв брови и едва дыша. Затем поднимается медленно, садится и обхватывает руками острые колени, оглядывая замершего в тревожном оцепенении Франциска. Он протягивает руку и кончиками пальцев проводит по растрёпанным, далёким от укладки светлым волосам в отдалении. — Мы встречались со школы, — начинает он севшим, надломленным голосом, и Франциск ошарашено распахивает глаза, глядя на него. — В старших классах отношения не были моим приоритетом и, конечно, я не был их инициатором. Мы росли вместе и скорее заменяли друг другу боксёрские груши, чем реально дружили. Но я не удивился, когда он меня поцеловал. Всего лишь два пьяных подростка, помнящих цвет горшков друг друга и того дерьма, что в них было. Я одновременно чувствовал правильность и не придавал этому большого значения. Он берёт паузу, возясь с сигаретами и зажигалкой. Франциск не дышит все эти секунды. — Ну, такое часто случаются. Обычно все делают вид, что ничего не было. — А он предложил тебе встречаться? Артур качает головой: — Куда там. Он всем распиздел, что я — маленький гомик — приставал к нему. Было прикольно, потому что я всё ещё помню его глаза тогда, когда он собирался мне отдрочить. Невинная рыжая жертва, какая замечательная история. — Зачем ему всё это было нужно? — Франциск кривится, не спуская с Артура глаз. — Такой дерьмо-человек. Потом он говорил, что его задело, что я стал избегать его. Ну да к чёрту. В общем, на ту пору в школе пришлось вдвое больше попорченных носов и репутаций, потому что этот мудак не переставал меня бесить, и я делался просто невыносимым. — Ты не был жертвой ситуации. — Конечно, нет. Честно говоря, я стал только популярнее, и ко мне начали клеиться всякие гомоторчки, перекаченные стероидами в вечном поиске кому бы присунуть. И Скотту это не нравилось. В итоге мы подрались в мясо и переспали в один вечер — приятного мало. И он ходил потом и говорил всем долбоящерам, что я — его парень, — его голос дрожит от воспоминаний, и Франциск ощущает себя покинутым, отдалённым от танцующих в душе Артура демонов, чувствуя в который раз грёбаное бессилие. — Было забавно, и я скорее был не против, чем за. В общем… это странное чувство — быть извечным центром чьего-либо внимания, и оно затягивает. Артур замолкает, его сверкающие изумрудные глаза смотрят в его сторону, но не видят. На радужке мелькает ворох ещё не отживших своё воспоминаний. Франциск мягко дотрагивается до его ноги: — А потом? Взгляд Артура проясняется, он промаргивается, хмыкает и рассказывает. Рассказывает всё. И теперь Франциск знает, каково это — испытывать ненависть к мёртвому человеку, которого никогда в глаза не видел. И тем не менее он рад этому моменту вообще. Моменту, когда Артур открылся ему. Во многом становится понятным его поведение: жена — это зона комфорта, как старые уютные тапки, в которых не ожидаешь найти дохлую крысу или кошачье дерьмо, а когда Артур с Франциском — мешается прошлое и настоящее — всё ненадёжно, зыбко, болезненно. Что ж, если дело в этом, то всё можно исправить. Не так ли? По крайней мере, у Франциска есть за что бороться. Артур даже всё-таки рассказывает ему о своих ожогах на запястье. — Эти приступы ненависти к себе и всем остальным, грёбаной сраной вывороченной гомофобии со временем стали только набирать обороты. Он призирал себя за то, кто он есть. Но меня — намного больше. В последние дни, он открыто говорил, что я испортил ему жизнь. Так уверенно, что я сам начал почти что верить ему, — он посмеивается, раздумчиво просверливая взглядом окурок в руке. — Раньше он хотя бы извинялся и клялся, что всё изменится. Знаешь же, как это бывает. «Мама, я больше так не буду», — верещит ребёнок, обдумывая, как бы позаковырестей закрутить соседскую кошку в бараний рог. Ничего никогда не меняется. Потом он даже перестал делать вид. Он орал, чтобы я убирался, и у него была жуткая паранойя, что я уйду. В последний раз он привязал меня к ёбаной батарее на три дня, и каждый час был полон, кхм, сюрпризов. Оттуда и следы от его сигарет. В какой-то момент это показалось ему забавным. А потом он рыдал, клял меня и весь мир. И даже попытался убить меня и себя. — Что? — Франциск каменеет от злости и иррационального страха. Он стискивает зубы до блуждающих по лицу желваков. — Не будь таким впечатлительным, — Артур проводит тыльной стороной ладони по его щеке, и в какое-то мгновение кажется Франциску раза в два старше своих лет. — Я его оглушил и сбежал. Самое забавное в этом, что я понял, что по-настоящему люблю его, когда в последний раз переступал порог его квартиры. Дело было в Шотландии, там жила моя мать. И я решил переехать к отцу в Лондон — забыть о нём к чертям собачьим. — Но умер-то он здесь? — Переехал вскоре после меня. Но мы не виделись. Потом у него появился кто-то другой, но, как понимаешь, это мало спасло. И он завещал похоронить себя на том кладбище, потому что я тогда жил в двух минутах ходьбы от него. Больной ублюдок. Наверняка считал это романтичным. — И ты всё ещё… — осторожно начинает Франциск. — Люблю его? Не знаю. Но он был для меня всем слишком долго, — Артур тускло улыбается ему. — А из песни слов не выкинешь. — Почему ты терпел его, если тогда даже не был уверен, были ли у тебя чувства? — Он был сумасшедшим. И у него были срывы. И он форменный мудак. Я думал, что это просто период, который нужно пройти, что всё изменится. Но ничего не менялось. Да и… Мне было интересно, что будет дальше, — Артур ухмыляется в его глазах фосфорицирует дерзкое: «Да, я такой, прими или отъебись». Ну и отъёбываться Франциск уж точно не собирается. — Единственное, что удерживает меня от слепой ярости — осознание того, что благодаря нему произошёл этот разговор. И все другие разговоры между нами, — заявляет Франциск. — Он испоганил твою жизнь, а я думаю только о том, что благодаря ему я встретил тебя таким, какой ты есть. — Эгоист. — Я ужасный, правда? Артур нервно-облегчённо хихикает: — Ты тут узнал, что меня мнимо привлекает садизм и решил сменить амплуа? Вообще-то ты слишком хорош. Франциск заворожено моргает и прикладывает ладонь к его лбу: — У тебя жар, mon cher? -…А ещё слишком обыден, глуп, банален, изнежен… Я ещё составлю полный список. — Ах, я рад, что с тобой всё в порядке. Франциск выжидает пока нервы войдут в строй и серьёзнеет. — Сейчас тебе тоже просто интересно? Артур прекращает обнимать самого себя и валиться на кровать, накрываясь одеялом. — Спокойно ночи, — чеканит он. — Почему ты решил мне рассказать? — Отвали. — Я уравновешен, хорош собой и готов дать тебе всё, что пожелаешь. Перестань уже набивать себе цену, — ворчит Франциск. — Прямо сейчас я хочу спать, — Артур бормочет в подушку, голос у него вправду обессиленный. — Ого-го запросы, да? — А что насчёт твоей жены? — Она не ждёт меня дома в этот период, знаешь ли. — Она знает. — Нет. — Ты не сказал? — Ну, раз она не знает, значит — не сказал, представляешь какая неожиданность? Она думает, что Скотт просто мой лучший мёртвый друг и мне грустно. — И она не думает, что это странно? — Чего ты копаешь под меня? Ничего она не думает. — Вообще не думает? — Кроме тебя я ни с кем не делюсь подробностями своей жизни, удовлетворён?! — Артур поднимает голову от подушки, бросая на Франциска ужаленный взгляд. — Вполне себе, — тот ложиться рядом с ним. — Артур я… — Что? Франциск закусывает губу и качает головой, рассыпая по подушке тканевые морщины. — Ничего. Вскоре Артур скажет, что иногда, находясь рядом с Франциском, чувствует себя так, как тогда, в последний раз покидая квартиру Скотта. Тот встревожится, но решит, что это хороший знак. И ошибётся.