olympic 18'

music: Highlight Reel BTS — 轉

Чонгук бежал сквозь толпу спокойно проходящих мимо пациентов и врачей, скользя по только что намыленным полам городской больницы. Он едва не упал на повороте, чуть ли не снеся проезжающую каталку и двух перепуганных медсестёр. Все были озабочены своими планами и поручениями, никому не было дела до Чона, чьи руки от страха и волнения уходили в настоящий пляс. Он петлял по одинаковым коридорам, натыкаясь то на неопытных студенток, то на не знающих о произошедшем санитаров. — Полчаса назад в эту больницу доставили Мин Юнги, он фигурист! — Гук говорил заикаясь и с одышкой, нервно жестикулируя. — Вы не подскажите, где он? — Простите, я не знаю... — Вы не видели Мин Юнги? — Слышал, что его доставили к нам, но я не знаю, где он. Гук метался с этажа на этаж, пытаясь найти хоть кого-то, кто мог бы ему помочь. На стойке регистрации его попросили уйти, заявив, что только близкие родственники имеют право на получение информации о Юнги и его расположении. В известность не хотели ставить даже тренера Ли, из-за чего девушка продолжала ругаться с дежурными врачами в главном корпусе, пока Чонгук бегал по всем палатам и спрашивал каждого встречного интерна. — Простите, Вы не подскажите, куда положили Мин Юнги? — Я не... не могу сказать, простите, — молодая девушка, запинаясь, постаралась уйти, однако Чон схватил её за руку, не давая возможности проигнорировать его вопрос. — Пожалуйста, молю Вас! Неохотно девушка сообщила, что сперва его отвезли в реанимацию, а после, при лучшем раскладе, он мог попасть в отделение кардиологии. И вот, ноги уже сами несли Чонгука в указанном направлении. Ещё одна лестница, ещё один длинный коридор. Эта больница была похожа на настоящий лабиринт, который не давал Чону выбраться из него и найти необходимую дверь. Неврология, онкология, психиатрия. Чонгук проходил мимо десятка палат, встречаясь взглядами с пациентами, которые с вероятностью девяносто процентов следили за происходящим в ледовом дворце. Кто-то опускал глаза, кто-то кричал что-то ободрительное — Чонгук не слушал. Он в не свойственной для него манере набивал какой-то ритм ногой в ожидании лифта, щёлкая костяшками пальцев. Затем снова бежал, пока не уткнулся лицом в широкую металическую дверь с надписью «реанимация» и «вход строго воспрещён». Чонгуку было достаточно прочитать первое, какие-то побочные предупреждения его не смущали и не отталкивали. Врачей в отделении было много, точно так же, как и одетых в деловые костюмы людей. Чонгук узнавал в этих лицах некоторых членов ISU и олимпийского комитета. Никто из них не метался, как Чон, каждый казался крайне спокойным, но в тоже время весьма настороженным. — Чонгук? — девушка, которую Чон знал как одну из самых успешных фигуристок азиатского региона, Лалиса Манобан, обратила внимание на внезапно появившегося в отделении Гука. Её глаза казались слегка воспалёнными и опухшими. — Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя здесь быть. — Встречный вопрос. Какое тебе дело до Юнги? — Я здесь с дядей, это его воля, — и ведь действительно, Чонгук только сейчас заметил фигуру главного тренера и судьи тайской сборной. — Он сказал мне уехать с арены вместе с ним, там начался настоящий переполох после завершения всех выступлений. — Это сейчас не важно. Где Юнги? — Он уже не здесь...

***

Стараясь откинуть все мысли о Юнги и о провальном выступлении Юзуру Ханью, Чон пытался сосредоточиться на собственном прокате. Однако, если неудавшийся четверной аксель Ханью без каких-либо трудностей уходил на второй план, то воспоминание о падении Юнги перед поклоном в самом финале давило на черепную коробку тоннами захватывающего нервы страха. — Не думаю, что Юн хотел бы, чтобы ты провалил свою произвольную программу из-за него, — Черин, обнимая находящегося на грани эмоционального срыва Чонгука, всеми силами сдерживала трясущегося фигуриста. — Ханью допустил ошибку. У тебя есть возможность опередить его, если ты сосредоточишься и не дашь негативу вылиться в плохой результат. Чон готов был убежать прямиком за уезжающей машиной скорой помощи, но Черин всё ещё напоминала ему об ответственности и цели, за которой он пришёл. — С ним всё будет в порядке. Сделай это ради своей страны. Ради близких. Ради Юнги. После твоего выступления мы поедем в больницу, я обещаю тебе. Я волнуюсь за него не меньше твоего. Чонгук неуверенно выкатился на лёд. Хоть многие, в том числе и зрители, были возмущены тем, что соревнования не прекратили после того, что произошло с Юнги, олимпийский комитет всё же решил завершить подходивший к концу день мужского фигурного катания. Чонгук был последним в очереди, но не последним по значимости. От него зависела судьба как минимум третьего места заветного пьедестала.

music: Hiroyuki Sawano — a/z-p1@n0:adlib1

Мелодия изящно скользила вслед за аккуратными движениями Чонгука. Он передвигался по льду с осторожностью, так, будто боялся расколоть его. Меланхоличные вращения шли в один такт звучному пианино, создавая гармонию и единую целостность. Чонгук выглядел так, будто боялся причинить вред этому звучанию и гладкому льду. Он делал намеренные драматичные паузы в хореографии, передавая трагичность своего номера. Возможно, многие фигуристы никогда не осознавали того, что делают, не вникали в суть постановки, музыки, не протестовали с тренером, если им не нравилась программа. Чонгук сам не всегда понимал, по какому принципу ему доставались те или иные темы. По-началу он не задумывался, почему для короткой программы ему поставили хореографию, вдохновленную латинскими мотивам, однако со временем стал осознавать, что ничего лучше ему не подошло бы. Именно поэтому он каждый раз производил фурор как на зрителей, так и на судей. Чего нельзя было сказать о тематике произвольной. Выбранное произведение японского композитора не вызывало у Чонгука никаких чувств. Ему казалось, что он слишком мал для этой постановки, не достаточно драматичен для этой хореографии и что всё это вообще больше в стиле Юнги и его фигурных «эпопей». Эта композиция казалась скучной и непонятной, да и Чонгук всегда был слишком позитивен для глубоких произведений: он не смотрел мелодрамы, предпочитая им комедии и мультфильмы, не интересовался творчеством реалистов и не вникал в проблемы взрослой жизни. Чон Чонгук всё ещё оставался мальчиком, отданным родителями в пять лет в секцию фигурного катания. Он не сталкивался с болезнями, бедностью, его любили близкие и семья. Всю свою жизнь он прожил в теплице, пускай и суровой, наполненной спортивными неудачами, но всё же искусственно созданной уютной теплице. Чонгук не был готов выходить оттуда и избавляться от этого светлого купола. Как-бы то ни было, невозможно вечно избегать реальности и прятаться за розовыми очками. Иногда эти очки разбиваются, открывая их обладателю вид на истинную и неожиданно мрачную картинку. Стоило Чонгуку на миллиметр окунуться в реальность и впервые почувствовать отчаяние, как его произвольная программа начала ему поддаваться. Ранее, подобно роботу, Чон откатывал её почти что механически, сухо, совсем неинтересно. Сейчас же музыка наконец-то проникла внутрь внезапно повзрослевшего фигуриста, крепко зацепилась за сознание и заставила ей подчиниться. Чонгук прыгал выше, приземлялся чётче, без погрешностей и ошибок, крутился дольше, быстрее, пластичнее. На мгновение он перестал ощущать себя на ледовой арене, он оказался где-то далеко отсюда. Рука тянулась вперёд, возможно, в сторону зрительских трибун или судей, но только Чон не видел ничего и никого. Перед глазами вместе с ветром проносилась иллюзорная расплывчатая фигура. Она сопровождала Чонгука, скользила рядом, бок о бок, подкидывая на тулупах вверх, закручивая на поворотах сильнее. С каждой секундой он всё отчётливее сливался с подхватившим его вихрем бурлящих эмоций. Они не были положительными и совсем не напоминали парню эйфорию или чувство куража, нет. Его толкала вверх горечь и обида, мысли о том, что он делал не так. Сожаление, злость, тоска — собственное «я» Чонгука крепко схватилось за мираж событий, которые в будущем могут и не произойти. Он так и не успел сделать с Юнги совместное видео в парке развлечений, они не навестили его родителей в Тэгу, не дождались нового альбома любимой группы, не купили парные коньки и не засняли на льду кавер на танец, над которым работали в свободное от тренировок время. Нет, это всё произойдёт. Они отправятся в незабываемое путешествие, потратят все выигрышные на богатенькое казино в Макао, опробуют все катки, которые только существуют на этой планете, покорят все чемпионаты и полетят на будущую олимпиаду в Пекин. Они создадут новую историю фигурного катания, сделают невозможное. Вместе, никак иначе. И начинать нужно сейчас. Именно поэтому Чонгук сделал заход. Заход на прыжок, который не удавалось выполнить ещё ни одному фигуристу. Прыжок, при котором Юзуру Ханью совершил непозволительное на олимпиаде падение. Чон Чонгук сделал четверной аксель. Возможно, с не самым идеальным приземлением, но он его сделал. Впервые за всю историю. Но прокат на этом не заканчивался. Энергии, которую Чон вычерпывал из себя хватало на весь зал и на каждую сидящую здесь душу. Гук не останавливался и не расслаблялся. Один элемент — одно представление о счастливом будущем. Весь негатив медленно начали заполонять мысли и фантазии о Юнги. Создавалось ощущение, что эти события в голове Чонгука уже происходили когда-то раньше. Во всех из них Мин Юнги улыбался, отвечал на шутки с добрым сарказмом, как он это обычно делал, иногда позволяя себе скорчить дурацкую рожицу или повалять дурака. Гук представлял, как после очередных сборов в какой-нибудь корейской провинции, он будет наблюдать за тем, как сладко и невинно спит его обожаемый фигурист из взрослой лиги. Юнги будет как раньше собирать младшему сумку, дабы тот ничего не забыл, контролировать его нагрузки и следить за лишним переутомлением. Юнги будет не только его парнем, он заменит ему брата, тренера и лучшего друга. Он всегда это делал и продолжит делать. Чонгук так и продолжал бы мечтать о будущем, исполняя свою произвольную, но окончание музыки выкинуло его в реальность. Вместо неё пришёл огромный галдёж и мысль о том, что нужно срочно направляться в больницу. Новость о том, что он опередил Юзуру Ханью и первый в истории исполнил четверной аксель — не была ключевой. Чонгук намеревался как можно скорее отправиться к человеку, благодаря которому он только что совершил невозможное. Благодаря тому, кто всегда был и будет рядом. По крайней мере, он на это надеялся. Всем сердцем надеялся, что всё это воплотится в реальность, станет настоящим и подарит Чону самые ценные воспоминания, которые не окажутся всего лишь выдумкой или сказкой. Что ж, Чонгук вновь надел свои розовые очки и забился в тёмный угол своей иллюзорной теплицы, отдаляясь от правды как можно дальше. К сожалению, жестокий мир вокруг его радужного и светлого мирка никуда не исчез, заставив Чона навсегда и окончательно избавиться от своих детских и глупых надежд.

***

Три дня спустя.

Чонгук первый раз видел заснеженный Тэгу. Он был в этом городе в раннем детстве, так что и летнего Тэгу тоже, по-сути, не помнил. Лаконичный город, без пафосного сеульского размаха, с симпатичной традиционной и не слишком вульгарной современной архитектурой. Летом некоторые районы Тэгу, наверное, ещё красивее, чем зимой и Чонгук дал себе обещание обязательно сюда вернуться через какое-то время. Юнги часто рассказывал о своём родном городе, о всех злачных кафешках и живых улицах, о неприятных соседях и о проблемах в школе. Если бы не Юнги, то Чонгук наверняка запутался бы в первую же минуту, но на удивление город казался до безумия знакомым. Именно таким Чонгук его и представлял. Не таким большим, как Пусан и Сеул, но далеко не деревней и не какой-то незначимой точкой. Чонгук проходил мимо торговых центров и жилых районов, обходя все те места, о которых так много говорил Мин. Он направлялся подальше от световых экранов и шумящего города. Он шёл туда, куда, по его мнению, он не должен был попасть в течении ещё многих лет. Он первый раз был благодарен СМИ, которые удосужились не оповещать о месте и времени проведения похоронной церемонии. Если бы в сеть просочилась хоть какая-то информация об этом, то прямо сейчас здесь находилось бы намного больше подростков и чёрных плюшевых кумамонов. Тут и без этого хватало людей и количества чёрного. Чонгук не пришёл на официальную часть, так как не хотел видеть большее из того, что происходит на похоронах: всю эту символику, скорбь, лица плачущих близких и друзей. Он опоздал и пришёл уже тогда, когда все начали расходиться. Чон не сожалел о том, что в последний раз не увидел Юнги, когда закрывалась крышка тяжеловесного гроба, ведь если бы он был там и видел его холодное и бездыханное лицо, то вряд ли бы дал этой церемонии закончиться. — Я опоздал, — в руках у Чонгука находился букет белоснежных лилий, который он с горечью положил прямо возле надгробия. — Надеюсь, ты меня простишь. На Чонгука с фотографии смотрели привычные и до каждого сантиметра изученные черты лица. Та самая редкая лучезарная улыбка была предназначена для стоящего на холме Чонгука, который в данную минуту пытался сдержать приступ подкатывающей истерики. Он помнил, когда Мин делал это фото. Их тогда фотографировали для почётной доски спортивной школы. Чонгуку пришлось ой как постараться, чтобы рассмешить такую царевну-несмеяну, как Юнги. Жаль, что он не помнил, какая шутка всё же позволила произвести такой эффект и добиться от Мина этой незабываемой улыбки. — Я тебе кое-что принёс, — Чонгук расстегнул куртку, снимая с шеи золотой диск. — Некоторые мрази из ISU не позволили присудить тебе эту награду посмертно, поэтому золото досталось мне. Но по баллам я всё равно не смог дотянуться до тебя, Ю, — медаль медленно опустилась возле мраморного постамента. — А ещё в честь тебя теперь назван новый прыжок, ха-ха... Чонгук вытирал краем рукава от куртки уже во всю льющиеся слёзы, пытаясь немного подшучивать. Результата это, естественно, не дало. Лицо Гука от холода и плача покраснело, руки замёрзли, и, наверное, парень на чёрно-белой фотографии выглядел в тысячу раз привлекательнее, чем Чон в данный момент. Чонгук считал его по-настоящему красивым, без каких-либо изъянов. Даже во время и после тренировок он оставался таким же свежим, кукольно-хрустальным и нежным. Юнги может быть и общался со льдом на «ты» только потому, что сам являлся его частью. Твёрдый по большей степени, но под некоторыми факторами он становился подобным воде — таял, проходил через все трудности, обходя мимо них. Никакой вид спорта не мог подойти ему лучше, чем фигурное катание. Именно поэтому эта медаль по праву принадлежала Мин Юнги, и именно поэтому Чонгук уговорил комитет назвать не выполненный никем ранее прыжок в честь него. — Четверной аксель официально зарегистрирован, как прыжок Мина. Думаю, молодому поколению обязательно будут рассказывать о том, в чью честь этот аксель назван, — Гук продолжал пересказывать бездушному куску камня всё таким образом, будто перед ним стоял всё ещё живой человек. Если бы тут находился Юнги, он наверняка возмутился бы, почему Чонгук поступил таким образом, ведь именно Чон исполнил этот прыжок первым. Но Юнги здесь нет. — Это всё моя вина, — Гук упал на колени и зарылся лицом в окоченевшие ладони. — Если бы я заставил тебя взять перерыв, если бы настаивал на отдыхе и не дал выйти на этот злосчастный лёд... Тебе нужен был покой, но ты пахал изо дня в день, держался на одних лишь таблетках и убивал себя с каждым прокатом. Твой организм погибал, а я ничего не делал. Абсолютно ничего, Юнги. Я не знаю, возможно ли простить такое. Я не знаю, как жить с этим, не знаю, как перестать любить тебя и двигаться дальше. Не знаю, как теперь выходить на лёд, понимая, что он убил тебя. Хруст снега предательски выдал чьи-то шаги позади. Чонгук щипнул себя за плечо, надеясь, что ему не послышалось. Он на момент представил, что это может идти Юнги, а могила перед ним — лишь жалкий и страшный сон, но обернувшись, Чон понял, что в его сторону направлялся никто иной, как бронзовый призёр биатлонного пасьюта. — Я очень сочувствую твоей утрате, — Тэхён положил букет алых цветов возле лилий Чонгука и искренне помог тому подняться из ледяного сугроба. — У нас возникло недопонимание с Юнги, и я в один день очень сильно разозлился на него, пусть и не подал виду. Поэтому я здесь, чтобы хоть как-то сгладить свою вину. Чонгук молчал. Он слушал, но сил не хватало что-бы издать даже банальное и понимающее «угу». — Я хотел бы сказать тебе спасибо, что ты передал Намджуну все настоящие и фальшивые мед. экспертизы. Мне жаль, что ты вообще узнал обо всём этом перед его смертью. — Да, узнавать о том, что твой мёртвый молодой человек — главная фигура во всех спортивных мошенничествах, довольно неприятно, — Чонгук рассуждал об этом с долей иронии, но уже совершенно не беспокоясь о том, кем на самом деле был Юнги. — Он оставил мне коробку с документами и письмом, сказав, что открывать её стоит только в подходящий момент. Ну, я её открыл три дня назад и отдал все бумаги твоему лидеру. У меня нет никакого желания собственноручно ворошить его тёмное прошлое, так как для меня в Юнги не было ничего, кроме света. — А письмо? — Оно со мной. Хочешь, я тебе его зачитаю? — Не думаю, что стоит, — Тэхён примерно представлял, какого содержания будет эта записка, поэтому попробовал отказаться. — А я всё же прочту. Чонгук достал из внутреннего кармана своей куртки сложенный листочек бумаги, повертел его несколько раз и дрожащим голосом начал. — «Если ты читаешь это, значит, мы либо по несчастливой случайности расстались, либо моё сердечко меня подставило и остановилось. Я очень надеюсь, что второе, так как расставание с тобой было бы намного болезненнее, чем моя смерть, плюс страдали бы мы оба и у меня была бы повышенная вероятность также получить остановку сердца, ха-ха», — Гук делал паузы, время от времени хлюпая носом и вытирая глаза от слёзной пелены. — «Если я всё же умер, то переживать не следует, так как мы оба прекрасно знали, что рано или поздно это произойдёт. Думаю, в своём пылающем аду меня будут спасать только мысли о тебе, Гук. Во всей моей (скорее всего короткой) жизни, только ты освещал мне путь к моим неоднозначным целям. Поэтому у меня будет к тебе две просьбы, которые ты должен пообещать мне исполнить, иначе я буду вариться в адском котле с угрызениями совести, а мне это не нужно. Первое и крайне важное. Я бы хотел, чтобы ты не бросал фигурное катание. Будет сложно, будет больно, будут травмы, но я не видел еще ни одного фигуриста, который бы так танцевал латину на льду. Нет, серьёзно, ко мне подошёл Фернандес и спросил, сколько лет ты жил в Испании и попросил номер твоего хореографа. Если ты бросишь латину, это станет самым главным разочарованием в истории большого спорта. Выкинь эту идею из головы», — Юнги всегда, даже в самый серьёзный разговор пытался вклинить нелепые шутки и похвалу в сторону Чонгука. — «Вторая просьба несёт намного больший груз ответственности. Если ты не выполнишь первый пунктик, то ты просто окажешься безголовым тупицей, а если проигнорируешь второй, то я тебе ой как не завидую, парень». Чонгук укутал лицо шарфом, стараясь скрыть подступающий комок в горле и начинающий дрожать голос. Ким хотел было остановить Чона, но не стал этого делать, так как понимал, что ему необходимо выговориться и произнести все эти горькие слова вслух. — «Ты должен забыть меня. У тебя нет возможности убиваться по мне в течение многих лет и плакать в подушку, Гук. Твоя сентиментальность скажется на твоей работоспособности, а для спортсмена просто позорно тратить время на скорбь и прочие отрицательные эмоции. Найди себе друзей, нового парня. На мне мир не замкнулся, Чон Чонгук, и я — не единственный гений, по которому можно сохнуть. Обещай мне не тратить время на такую глупость, как траур. Ах да, и ещё. Можешь делать с этими бумажками всё, что тебе заблагорассудится. Это поможет тебе найти друзей и исправить чьи-то жизни. Маленький презент, если так можно сказать. Однако, если тебе это не нужно — можешь выкинуть, мне по барабану. Главное я тебе уже сказал. Ну и, конечно же, я очень сильно тебя любил, Гук. Даже сильнее своей собачки Холли, цени это. Буду скучать по тебе, где бы я ни был.

Целую. Навечно твой Юнги».

Чонгук не заметил, как оказался в объятиях Тэхёна и как начал плакать ему в драповое и весьма колючее пальто. — Если тебе будет одиноко какое-то время, я и мои ребята всегда смогут оказать тебе поддержку. Я и Чимин точно. Тебе же ещё нужны друзья, верно? — Тэхён крепко сжимал надрывающееся тело, пытаясь найти какие-то слова поддержки. Пусть он и не пересекался часто с этим малым, но он чувствовал, как сильно ему нужна забота и насколько он ещё мал. — Я так любил его, хён, — Чон до боли в рёбрах сжимал опешившего от такой откровенности Кима и бубнил что-то невнятное себе под нос, — я хотел столько всего сделать вместе с ним. Я так хотел, чтобы он стоял на вершине пьедестала в этом году. Почему всё так скоротечно и несправедливо? Почему я стою сейчас здесь, на этом тоскливом кладбище, а не пью горячий шоколад дома с его родителями и собакой? Разве так должно быть? Разве так должно быть, хён? Тэ был готов стоять на холоде с Гуком столько, сколько потребуется. И он стоял. Пять минут. Десять. Полчаса. До тех пор, пока Чон не пришёл в себя и не отпустил биатлониста. — Спасибо, что пришёл сюда. Ты даже не представляешь, насколько сильно помог мне. — Звони. Мы будем в Тэгу ещё несколько дней, так как биатлонные гонки закончились и нам некуда спешить. Можем сходить все вместе куда-нибудь. Если ты хочешь выпить горячего шоколаду, то мы всегда можем это сделать. — Ещё раз спасибо, — Чонгук повторно обнял Тэхёна и взял у того номер телефона. — И можно один вопрос? — Да, конечно. — Эти документы и анализы как-то помогли тебе? — Не думаю, что способен представить себе ситуацию, в которой ты бы их не отдал. Возможно тогда бы уже я плакался тебе в плечо, Гук. Тэхён ушёл со спокойным сердцем, зная, что с этим парнем всё будет в порядке. Насколько бы больно ему не было, он справится. Потребуется много времени на то, чтобы отпустить человека, который неразрывной нитью был связан с тобой, но Чонгук не сломается. Он обязательно найдёт дорогу, которая приведёт его к поставленной цели, и Тэхён ему поможет. Также, как и Чимин, как и Намджун, как и Сокджин. Может быть даже, как и Хосок?

***

Любимая кофейня Юнги в центре Тэгу стала местом, где Чонгук решил попробовать начать свою жизнь с чистого листа. Следующие несколько дней наибольшее количество своего времени он проводил здесь, вместе с Тэхёном и Чимином. Оба оказались приятными на общение, и Чонгук мог на время забыться, отвлекаясь на милую тупость Кима и интересные истории Пака. — Мне как обычно, банановый молочный коктейль с кокосовым сиропом, — Тэхён не переносил кофе, поэтому каждый раз заказывал у бариста сладенькие милкшейки. — Тебе не надоело брать одно и тоже? Два эспрессо, пожалуйста, — Чимин уже успел узнать вкусы его нового друга, которые, к удивлению обоих, оказались весьма схожими с его собственными. — Гук, какие планы на сегодня? — Я собираюсь вернуться в Пхёнчхан вечером. Надо поддержать нашу женскую сборную, да и вообще тренер Ли не довольна, что я не тренировался уже как целую неделю, — Чонгук получил от Чимина горячий кофе, поблагодарив его за вежливость. Тёплый стаканчик грел руки в такую адскую стужу, выходить на улицу совершенно не хотелось. — Но перед отъездом я, наверное, ещё раз съезжу к нему. — А как же кино? Я так хотел пойти с Тэхёном и тобой на новый голливудский боевик этим вечером, — Чимин сделал наигранно грустное лицо, пытаясь уговорить Гука остаться хотя бы ещё на один день. — Тебе обязательно уезжать именно сегодня? — Да, к сожалению. — В любом случае мы тоже отправимся туда в скором времени. Перед этим съездим в Пусан, к родителям Чимина, а потом в Пхёнчхан на закрытие игр. Так что увидимся, Гук, — Тэхён похлопал младшенького по плечу и дал адрес нескольких хороших кофеен и адрес отеля, где они остановились в Тэгу. На тот случай, если Чон решит вернуться и ему что-то понадобится. Чонгук боялся ехать в то место ещё раз, но осознавал, что к любой боли можно привыкнуть и ему необходимо это сделать, чтобы выполнить просьбу Юнги. К первой он также отнёсся серьёзно, именно поэтому он отказал Чимину в просьбе пойти с ними вечером. Чонгук был обязан вернуться на лёд и войти в прежнюю колею, чтобы научиться делать прыжок Мина, который, на самом деле, получился у него на произвольной благодаря чуду или невероятному совпадению. Будет неловко оплошать с ним на следующих этапах кубка мира. Подходя к месту, где был похоронен Юнги, Чонгук был удивлён встретить возле могилы другого, не менее разбитого, как он сам несколькими днями ранее, гостя. Хосок стоял возле надгробия, вытаскивая и засовывая носовой платок в карман, постоянно сморкаясь и вытирая глаза. Он не издавал ни звука: он просто смотрел на улыбающееся с фотографии лицо, тихонечко хлюпав носом. — Эм, привет? — Гук заставил Хосока пошатнуться и весьма так испугаться. — Прости, если неожиданно. Можно постоять рядом? — Скорее я должен задавать тебе этот вопрос, — биатлонист вновь засунул платок в карман и повернулся к Чонгуку. — Ты не возражаешь, если я ещё немного побуду здесь? Гук лишь кивнул и подошёл к успевшим завять лилиям, выкинув их и поменяв на новые. Цветы Тэхёна также потеряли свой вид, но Чон подумал, что Ким сам поменяет их, когда будет уезжать из Тэгу. После этого оба стояли молча, не шелохнувшись. Хосок перестал дёргать носовым платком, сосредоточившись на чём-то в своей голове, Чонгук же просто прокручивал внутри себя всё, что было связано с Юнги. — У меня никогда не было друзей и своего человека, ты знаешь? — режущую тишину разрушил Хоуп, который принял решение открыться пришедшему гостю. Видимо, данное место многих подталкивало на душевные разговоры, пускай и с мрачным контекстом. — У Тэхёна был Чимин, у Намджуна Сокджин, у тебя Юнги. Все мои знакомые были счастливы и спокойно могли обойтись без меня. Тебе вряд ли будет это когда-нибудь знакомо. Чонгук хотел было возразить, но понял, что аргументов и примеров в противовес совсем нет. Юнги был рядом с ним весь его сознательный подростковый период, друзей в школе также было много, в детстве заботы и любви родителей хватало с горкой. — Может ты преувеличиваешь? Или ты просто не обращал своё внимание на окружающих? Обязательно нашёлся бы тот, кто мог бы стать тебе близким. — Ну, как видишь, все мои попытки завести друзей и парня увенчались полнейшим крахом: один считает меня предателем и мерзопакостной тварью, что, в принципе, недалеко от правды, а лучший друг просто коньки откинул, перед этим чуть не испортив мне карьеру. Замечательно. — Тебе не кажется, что ты сам виноват в том, что к тебе так относились и так с тобой поступали? — может Чонгук и был слишком молод, но грехи Хосока только слепой мог не распознать. — Разве у меня был выбор действовать иначе? Всегда находились те, кто был лучше, красивее и успешнее меня. Между мной и кем-то ещё даже выбора никогда не стояло — моя кандидатура не рассматривалась ни в одном из случаев. — Значит, не твои люди. В мире их столько, что нет смысла цепляться за каждого понравившегося, а потом винить себя в том, что ты не такой. Хоуп повернул голову вправо. Перед ним стоял уверенный в своей позиции парень, с лёгкой досадой на лице. Как он смог отпустить так быстро? Или это просто маска? Хосок не знал, но прямо сейчас Чон Чонгук казался хладнокровнее леденящей стали. Его человечность выдала скромная улыбка, адресованная потерявшемуся в себе Хосоку. — Ты не поверишь, но я чувствовал себя также ещё совсем недавно, — Чонгук подошёл вплотную к Хоупу, вглядываясь в заплаканные, почти что опустевшие глаза. — Я стоял на этом же месте и точно также чувствовал себя одиноким и раздавленными. Руки тряслись, коленки подкашивались и казалось, будто земля уходит из-под ног. Я не чувствовал уверенности в себе, мою главную опору выдернули с корнем. Мне казалось, что я рыба, выкинутая на сушу. Ужасные ощущения, не находишь? — ладонь Чонгука, сама того не ведая, легла на чужую макушку, взъерошив медные локоны. — А потом я встретил людей, которые предложили заменить мне эту опору. Да, это не было так, как мне хотелось бы, всё казалось и до сих пор кажется неимоверно шатким, но это лучше, чем ничего. Лучше, чем в одиночку справляться со своими тараканами и распространять этих тараканов на других, согласись. Хоуп опустил голову вниз и впервые за долгое время почувствовал что-то, напоминающее чувство вины. Он не знал, какими волшебными свойствами обладали слова и голос Чонгука, но Хосок с уверенностью мог заявить, что влияние это оказалось более, чем эффективным. — Я в курсе всего того, что ты натворил, и на твоём месте я не стоял бы здесь, а бежал бы извиняться перед Тэхёном и в первую очередь перед Чимином, — Чонгук передал Хоупу визитку с координатами отеля и сеансами на вечерние показы того самого боевика. — Если они тебя не простят, а такое может быть, потому что ты тот ещё говнюк, то мне ты ещё не успел насолить и я готов помогать тебе в трудное время. Я готов стать для тебя другом, Чон Хосок.

***

Нередко спорт становится причиной разрушения крепких отношений. Соперничество и борьба всегда идут наравне с завистью и желанием стать лучшим. Однако и нередко спорт помогает стать сплочённее, пропуская отношения и человека через фильтр тяжёлых трудностей, травм и проблем со здоровьем. Самая ценная дружба строится именно между спортсменами, но и самая ужасающая вражда также берёт своё начало с не разделённого первого места на пьедестале. Хосок не верил в то, что у него уже когда-то получится перестроить ненавистное отношение людей к себе, но, как оказалось, солнце до сих пор встаёт на востоке и садится на западе. Время до сих пор реально и не перестаёт бежать, а если время бежит, следовательно, всё ещё можно исправить к лучшему. К сожалению, Чонгук не мог повернуть время вспять и вернуться в те времена, когда Мин держал его за руки и учил делать сложные прыжки. Он не вернётся на ледовую арену и не увидит там вечно тренирующегося и также вечно падающего с четверного акселя Юнги. Но он мог увидеть кого-то другого и в каком-то другом месте. Может это покажется непривычным, странным, абсурдным, но почему это не имеет место быть? Почему он не может, например, также полюбить Хосока или кого-то ещё? — Не хочешь сходить со мной в одно местечко? — Чонгук вытащил из кармана любезно предложенные Тэхёном адреса лучших кофеен Тэгу. — Я всё равно сегодня уже никуда не тороплюсь. Надеюсь, ты любишь кофе. — Терпеть его не могу, — Хосок засмеялся и вытащил собственный список желаемых для посещения мест. — Как тебе идея с трогательным зоопарком?