В кроличьей норе

Драко понимает, что она пропала /ну вот точно пропала, ну вот совсем пропала/, через неделю. Тогда, когда шепот учителей и вздох ужаса по Большому Залу, почти стирается из памяти, смешиваясь в какофонию звуков и образов. Панси пропала. Осознанием в воспаленном мозгу. И Блейз пожимает плечами, мол, такого еще не было никогда. Но ты не волнуйся, друг, ее найдут, вот увидишь. Конечно, найдут, кивает Малфой. И отправляет сову к отцу, получая в ответ страшную новость: ее нет. Его девочки с глазами яркими; его девочки, что солнцем была с самых одиннадцати, когда он ее в толпе случайно заметил, — ее н е т. Ни следа, ни магии, ни энергии — ничего, как будто и не было. Это ударом под дых, выбивающим воздух из легких и ребра ломающим. Драко и сам ломается трещинами по позвонкам и вокруг ломает все, замыкаясь в себе и закрываясь в комнате. Блейз достучаться пытает, с досадой думает «была бы Панси» и сам свою мысль обрывает испуганно. Драко смеется только за дверью; и смех переходит в кашель надтреснутый. Воздуха. Не. Хватает. Наверное, потому что воздуха больше нет — он на экзамене по аппартации растворился в пространстве, исчез во времени. Наверное, потому, что Панси Паркинсон значила для него немножко больше, чем думал он сам. И больше, чем значил он для Панси Паркинсон. Иначе бы она его не бросила, да? Драко глаза закрывает и почти наяву видит ладонь узкую, что сквозь толщу воды черной к нему тянется. Как всегда, когда она так нужна была: после ужасов Малфой Мэнора и тирании отца, после падений и взлетов. Каждый раз, когда он задыхался, ладонь его пальцы сжимала и тянула наверх. — Как ты могла, Панси Паркинсон? — шепчет Драко невольно. — Б р о с и т ь меня о д н о г о. — Когда обещала всегда рядом быть. Я без тебя только в бездну, ты знаешь?