От Ставрогина.

— Что привело вас снова ко мне, Николай Всеволодович? — Ставрогина в своей келье встретил уже ему знакомый старец Тихон, сухощавый и высокий, обратив на того взгляд своих внимательных глаз. Николай Всеволодович был олицетворением самой тревоги, тревоги необъяснимой, а оттого слишком сильной для многих людей. Он пришёл сюда по своей воле, но на лице его снова отразились озлобленность, недоверие, уверенность в невозможности излечения. Проблемы нисколько не омрачили прекрасных черт лица Ставрогина: не пролегла морщинка на лбу от постоянно сдвинутых бровей, не появились синие тени под глазами от бессонных ночей или болезненный румянец на вечно бледных щеках; он нёс своё бремя так гордо, как мог бы нести олимпийский бог. Он думал, что галлюцинации уйдут, растают во тьме, но нет, они только усилились. Что же привело Николая Всеволодовича снова к старцу? Он желал снова пасть и пасть низко, уронить свой лавровый венок в бездну и стоять над ней самому. Ставрогин наслаждался собственной низостью, и удовольствие его соперничало с неистовым гневом. Он снова хотел рассказать о себе старцу, снова удивить смиренного христианина таким развратом, который таится в этом вроде бы и очень набожном обществе, но на самом деле совсем безнравственном.       В этот раз не было расспросов: проницательный Тихон понял, что Ставрогин болен серьезно и проникся к нему таким состраданием и даже жалостью, что если бы Николай Всеволодович узнал, что чувствует старец, то он бы убил того на месте. К счастью, архиерей был достаточно тонким психологом, а потому тактичным, отчего на лице его не дрогнул ни один мускул. — Тихон, — с еле сдерживаемым волнением, тихо проговорил Ставрогин и выдохнул чуть громче обычного. Сердце его билось от надежды на самую худшую реакцию на новую исповедь, — я не все сказал в прошлый раз. Я хочу дополнить свою исповедь ещё одним пунктом своей биографии. Возьмите очки и прочитайте, пожалуйста, но не смейте (он вдруг усмехнулся озлобленно, обратил пустой взгляд помутневших голубых глаз на иконы и слегка повысил тон) лезть мне в душу!       Ставрогин вынул из кармана сюртука несколько листов рукописного текста. Почерк был понятен и даже красив, но в некоторых местах сбивался — там Николая Всеволодовича полностью поглощали эмоции, потому он и не мог писать так же ровно. Тихон взял исповедь в свои жилистые руки, надел очки и принялся читать. Заглавие было ровно такое же, как и у прошлых листов: «От Ставрогина».       «Я, Николай Ставрогин, отставной офицер, в 186— году жил в Петербурге, предаваясь разврату, в котором не находил удовольствия. В тот год я воспользовался маленькой девочкой, дочерью мещан, у которых я снимал квартиру, вследствие чего она повесилась в чулане. Сразу после этого я покинул эту квартиру и женился на Марье Тимофеевне Лебядкиной, хромой и восторженной идиотке. Мысль о нашем браке, браке Ставрогина и этого жалкого существа, была настолько безобразна, что показалась мне очаровательной. Среди своего круга прикрытием являлся факт того, что мы просто поспорили на вино. Лебядкина без ума от меня, но речь пойдёт совсем не о ней. Свидетелями на свадьбе были ныне покойный Прохор Малов, Лебядкин, Кириллов и Петр Верховенский. Именно последний и взволновал мою душу, которую я считал холодной и гнилой.       Верховенский в разгар мнимого веселья, в котором я не желал участвовать, присел рядом со мной за стол и положил локоть мне на плечо. Прикосновение его будто обожгло меня то ли от неожиданности, то ли от чего-то ещё, чего я объяснить не могу. Я не помню, чем занималась моя жена, но, вероятно, ее рядом не оказалось. Петр Степанович взглянул мне в глаза таким преданным и безумным взглядом, что сердце мое невольно пропустило удар, хотя я и старался не показывать это внешне. — Ставрогин, вы выиграли спор, я поздравляю. Вино с нас, конечно же, — он улыбнулся мне, и либо я стал слишком подозрительным, либо улыбка его была несколько странной, манящей, как у дорогой и ухоженной куртизанки. — Но я предлагаю вам пойти ко мне домой, бросив здесь весь этот балаган, и отдохнуть от шума. Вы согласны?       — Да, согласен, — будто бы бесстрастно ответил я, приподнимая слегка уголки своих губ. Выражение лица Петра Степановича немного изменилось — он слишком обрадовался и, мне кажется, намеренно не скрывал этого. Мы с ним встали и вышли, но никто не заметил даже моего исчезновения, настолько все были заняты спиртным и хмельными разговорами. Мы молчали; я думал, отчего же так Верховенский обо мне заботится? Он наверняка имеет какой-то план на меня, либо просто пьян, хотя я видел, что он почти не пил, а только изображал безудержный кутеж. «Он, вероятно, пьян не от вина, а от меня», — подумал я и ухмыльнулся. Оказалось, что Петр Степанович все это время смотрел на меня, и, заметив мое выражение лица, он судорожно вдохнул, будто готовясь начать о чем-то вдохновенно вещать, но смолчал.       Наконец, мы подошли к дому, в котором снимал квартиру Верховенский. Здание находилось недалеко, через две или три улицы. Мы поднялись вверх по лестнице; я, думая обо всем и ни о чем, не считал этажи, поэтому не могу ничего об этом сказать. Петр Степанович отворил дверь и пропустил меня вперед. В одной из комнат коптила воздух керосиновая лампа, в другой — кажется, спальне — стояло несколько подсвечников с уже зажженными свечами. Я заметил, что никакой прислуги не было дома, хотя обычно здесь крутилась некрасивая, но работящая женщина, но было ещё не так поздно, чтобы спать. Это значит, что Верховенский отослал прислугу, что меня насторожило.       Я немного отвлёкся от мыслей и посмотрел на Петра Стапановича, неспешно ушедшего на кухню. Он был одет в клетчатый бежево-коричневый костюм, под пиджаком — бежевый жилет, потом чистая и белоснежная рубашка с галстуком-бабочкой. Ладони обтягивали бессменные темные кожаные перчатки. Я поймал себя на мысли, что рассматриваю его слишком пристально и что костюм так подчеркивает его фигуру. Стало мне не по себе. — Присаживайтесь, Николай Всеволодович, не стесняйтесь, — Петр Степанович принёс бутылку вина и бокалы, я же опустился в старое, но добротное кресло. — Верховенский, так зачем вы меня позвали к себе? — Как зачем? Расслабиться, Ставрогин, расслабиться, — Верховенский сказал это просто и невинно, как ребёнок, оставил посуду и вино на столике рядом с креслом и... сел ко мне на колени, развернувшись лицом к моему лицу и опустив свои руки, уже без перчаток, мне на плечи.       Глаза мои на мгновение округлились от неожиданности. Петр Степанович так ловко манипулировал людьми, а теперь и до меня добрался. Он как-то узнал про мои низменные желания. Я не видел ничего плохого в отношениях между мужчинами, а то, что это незаконно, сделало меня чуть ли не маниакально увлечённым игрой Верховенского. Я решил, что буду сначала слепо действовать по его плану, но далее проявлять себя.       Петр Степанович с той же улыбкой, которая оказалась краше улыбки любой женщины для меня, хоть и была сотканной из похоти, глядел мне в глаза из-под полуопущенных ресниц и вдруг скользнул к воротнику моей рубашки. Он расслабил мой галстук и ловко расстегнул первые две пуговицы и стал ласкать мою шею и ключицы, отчего у меня вскипала кровь и сердце начинало биться слишком быстро. Я решил показать, что не против действий Верховенского, и стал смотреть увереннее и свысока, а потом скользнул рукой по его спине, слегка задирая пиджак и стараясь сократить и так малое расстояние между нашими телами. Петр Степанович даже приостановил свои ласки, восхищаясь моим движением.       Я внезапно понял, что настолько сильно хочу его поцеловать, что в груди жжёт. Я обвил его стан руками и дразняще коснулся губами его губ. Верховенский немного, но заметно смутился, но потом углубил поцелуй. Я прикусил его губу и почувствовал металлический вкус крови на языке. Петр Степанович слегка вздрогнул, но не вырвался из моих цепких рук. Наконец я разорвал поцелуй, переводя дыхание; на меня сразу накинулся Верховенский и стал раздевать: сначала на пол блестящей в свете свеч змеей опустился шелковый галстук, затем сюртук, после чего жилет, а в последнюю очередь рубашка. Я был близок к Верховенскому и уже наполовину обнажён, что вызвало у него невероятный восторг: глаза его зажглись безумством, губы задергались, дыхание участилось. Петр Степанович исступлённо начал гладить мое тело. — Ставрогин, знаете ли вы, как вы красивы? Вы будто мраморная статуя, вы совсем без изъяна, вы красавец! Да, настоящий красавец! — торопясь и сбиваясь, горячим любовным шепотом заговорил Верховенский. Я ему ничего не ответил, только лишь снял с его верхней половины тела одежду. Он был очень эстетичен для меня — острые плечи, ровный тон кожи, безволосая грудь, плоский живот. Я обнял Петра Степановича одной рукой, а второй стал гладить его тяжело вздымающуюся грудь. В голове моей мелькнула мысль: ни одна женщина так сильно меня не возбуждала. Я почувствовал тяжесть внизу живота в подтверждение своих суждений и слегка напрягся, что было сигналом Верховенскому для начала действий.       Петр Степанович совсем раскрепощённо улыбнулся, показав ровные ряды зубов. Я уже предполагал, что будет дальше, и не ошибся. Верховенский ловко и грациозно соскользнул с моих колен, в то время как я завороженно разглядывал Петра Степановича с головы до ног и, когда он встал, я сжал его ягодицу в ладони и плотоядно улыбнулся. Я почувствовал, что у меня на лбу выступила холодная испарина, так жаждал мой воспалённый разум удовольствия.       Верховенский опустился на колени так, что его русая голова оказалась между моих ног. Он по-хозяйски расстегнул мои брюки и спустил их до середины моего бедра, та же участь была уготована моему белью. За это я уже был благодарен Петру Степановичу, ведь налившийся кровью орган был слишком стеснён тканью. Верховенский взял в свой кажущийся обжигающим рот мой член, отчего с моих уст сорвался нескромный и страстный выдох, которому и я сам удивился. Но как Петр Степанович смотрел на меня! Такого томного взгляда я не видел ни у кого из женщин; мужчина смотрел на меня снизу вверх с такой рабской покорностью, но притом даже и с некоторой нежностью. Будто бы самого Асмодея вот так посадили передо мной и заставили удовлетворить мои бессознательные желания, о которых я, быть может, никогда бы и не узнал. Я смотрел ему в глаза, а потом схватил его за гриву рукой так, что у меня захрустели пальцы, и начал управлять им, регулируя скорость и глубину. Глаза Верховенского закатились от удовольствия быть подчиненным. Мне нравилось смотреть, как губы смутьяна кольцом обхватывали ствол моего члена, лаская пульсирующую венку, как властно сжимал я рукой его волосы и направлял сильным движением его голову. Теперь Петр Степанович аккуратно ласкал чувствительную головку, ловко проникая языком в уретру. От этого мне стало так хорошо, что я оскалился, зарычал и хлопнул свободной рукой по подлокотнику. Это ещё больше подстегнуло Верховенского, который стал оглаживать мой лобок и внутреннюю сторону бедра и задвигал головой ещё быстрее, выбиваясь из темпа, заданного мной.       Я понял, что ещё немного, и сперма ударит в глотку Пётра Степановича тугой струей. Возможно, он и хотел наглотаться моего семени, но я решил взять инициативу в свои руки и избавить его от этого. Я постарался вложить всю свою внутреннюю жестокость и холодность во взгляд, чтобы испугать бедного Асмодея; я дал ему несильную пощечину, от которой он мгновенно остановился. Я посмотрел на него, как на мелкую букашку, сверху вниз и поднял его с колен за волосы и встал сам. Верховенский стоял с круглыми глазами, взмокший, бледный, тонкая ниточка слюны тянулась по его подбородку. Он судорожно пытался придумать, как бы избежать моего гнева и презрения; губы его подергивались. Вместо того, чтобы отчитывать Петра Степановича, я легко подхватил его под бёдра — он был очень легким. В голове моей мелькнула мысль, что мне так нравится касаться его кожи, что я бы отдал за это все, что угодно. Верховенский немного расслабился, потому что гнева уже точно не будет, и обхватил мою поясницу своими ногами. Я посадил его на письменный стол, крытый зелёным сукном, а потом, мягко надавив на плечи, уложил на жесткую поверхность. Глаза Пётра Степановича бегали, а потом он нашёл своей рукой мою ладонь и осторожно сжал. Я мягко освободил руку и снял штаны и белье с Верховенского. От моего взгляда не укрылось, что Петр Степанович уже был возбуждён. Я спокойно закинул ноги его себе на плечи, отчего по телу мужчины прошла дрожь, смочил два пальца слюной и, успокаивающе поглаживая Верховенского по животу и груди, проник ими в узкий его анус. Петр Степанович лишь выдохнул судорожно, вцепившись одной рукой в край стола. Мне удивительно понравился этот свободный жест, я накрыл его кисть своей кистью. Дальше мы готовились к самому интересному, к чему, в общем, и стремился наверняка Верховенский, приглашая меня к себе. Сначала я неожиданно для себя приник к его часто вздымающейся груди и стал горячо ее целовать, а Петр Степанович обхватил мою голову своими тёплыми руками и стал гладить по волосам. Я обвёл языком его сосок, а Верховенский от этого изогнулся. Я нажал на его грудную клетку, заставляя лечь ровно, и внезапно играючи прикусил его сосок. Я не знаю, что мною двигало, но мне доставляло удовольствие вот так ласкать Петра Степановича. От моего укуса он глухо застонал и убрал руки от моих волос. Я выпрямился, про себя досчитал до трёх, снова закинул его ноги себе на плечи и медленно вошёл, чтобы Верховенскому было не так больно. — Идол! — хрипло и восторженно простонал он в ответ на мое действие. Я придерживал Верховенского за поясницу, а он взял меня за запястье и стал легонько поглаживать мою руку. Я и так был его идолом и божеством, я это знал, но отрицал, а теперь Верховенский открыто называет меня так, поклоняется мне. Я косо улыбнулся и начал двигаться интенсивнее, уже и с моих губ срывались сладостные, но тихие стоны. — Мой идол, мое солнце, мой предводитель, — почти выкрикивал Петр в упоении. Я начал рукой помогать Верховенскому разрядиться, медленно водя по его члену; когда я дотрагивался до нежной красноватой головки, его будто бы легко било током, потому он излился достаточно скоро, вскрикивая, а затем расслабляясь. Я испытал оргазм не намного позже, чем Петр Степанович, и вышел из него. Ослабленный Верховенский встал и снова поцеловал меня. Я ответил на поцелуй и отпустил его приводить себя в порядок.       Когда Петр Степанович вернулся, он убедил меня остаться на ночь. Мы легли на широкую, но небогатую кровать, я обнял его сзади и поцеловал в плечо. Засыпая, я вдруг назвал мысленно его моим Петрушей. Мне было странно и дико, но приятно и тепло, и, мне кажется, не от падения или от простого удовлетворения обычных физиологических потребностей, а именно оттого, что моим партнером наконец стал Верховенский.»       Тихон наконец отложил листы Ставрогина. Он был шокирован, и часто поднимались его седые брови во время чтения от таких подробностей. Николай Всеволодович все это время смотрел в окно и вообще не менялся в лице. — Я думал, что я всегда буду просто хватать удовольствия, получать от всего некую выгоду для себя, — Ставрогин отвлёкся от рассматривания пейзажей за окном и разорвал вязкую и гнетущую тишину. — но сейчас, мне кажется, мои чувства к Петру настолько тёплые, что даже пугают меня. Они меняют меня. Я хотел бы потратить отдать за него все, что у меня есть, хотел бы находиться рядом с ним. Никого из женщин я не любил до этого, только лишь играл, но теперь понимаю, что это не блажь. Скажите, Тихон, это (он сделал паузу, пугаясь своих слов, и будто бы сглотнул ком в горле) любовь?       Тихон улыбнулся так, как могут улыбаться только старики и дети, и закивал головой, подтверждая, что ледяная и черная душа Ставрогина стала оттаивать и светлеть от воздействия революционера-манипулятора. — Но осознание ко мне пришло не тогда, я сразу не заметил зарождавшиеся чувства. Это произошло, когда Верховенский догнал меня и в исступлении произнёс: «Ставрогин, вы красавец!», отчего мне показалось, что меня окатили ледяной водой. Я помнил с той ночи каждое своё ощущение, а это обращение погрузило меня в воспоминания. Дальше он снова называл меня солнцем и предводителем, а сердце мое билось чаще. Когда Петр Степанович в исступлении выхватил мою руку и вдруг коснулся ее губами, я едва ли не потерял голову. От неожиданности и из-за отрицания собственных изменений я вырвал свою руку и назвал его помешанным, хотя уже тогда понимал, что совсем не предложенная Лиза мне нужна. Мне хотелось совсем не разложить его на любой горизонтальной поверхности, а чего-то более высокого. Он позиционирует себя так, будто бы предан только своему делу, но он сказал, что «любит идола». А я люблю его, и это уже не от хандры и безделья. — Я не настолько верую, чтобы убивать любовь, хотя бы и между мужчинами. Но благослови вас Господь, Николай Всеволодович, — Тихон по-доброму улыбнулся и даже на секунду заразил своей улыбкой Ставрогина.

***

      Николай Всеволодович ушёл немного более торопливо, чем обычно, умоляя, чтобы Верховенский был дома. В короткий срок Ставрогин дошёл до квартиры Петра Степановича, дверь которой оказалась не заперта. Он толкнул ее и увидел, что Верховенский сидел без жилета, значит, никуда не собирался. Он пил чай у окна, сосредоточенно глядел на улицу и совершенно не заметил незваного гостя. — Петр Степанович, — скрывая душевное волнение, окликнул того Ставрогин. Верховенский резко подскочил, едва не опрокинув на себя чашку с остывшим чаем. Он начал что-то говорить, как всегда возбужденно, но Николай Всеволодович остановил его. — Верховенский, вы говорили, что я солнце, — Николай Всеволодович держался немного проще, да и взгляд его стал мягче, — а я скажу, что вы моя луна. Я не могу без вас более.       На секунду повисла тишина. Петр Степанович, давно влюблённый самой детской любовью в черноволосого принца, был удивлён и растроган такими откровениями. Он посмотрел на Николая Всеволодовича с такой робкой нежностью, преданностью, а потом осторожно положил обе руки на его плечи. Верховенский, будучи ниже ростом, слегка привстал на носочки и поцеловал Ставрогина, который крепко прижимал его за талию к себе. Ставрогин почувствовал, как чёрные сущности его души наконец покидают его безвозвратно.