Создали, потому что могли

      Отвечаю еще на одну частую претензию: почему Дэвид видит в людях только плохие качества, но не замечает хороших. А заодно, на примере нескольких значимых сцен, постараюсь показать события «Завета» через призму его восприятия и эмоций.       Во-первых, самое частое заблуждение в дискуссиях, которое я наблюдал, — положение Дэвида сравнивают с положением человека среди людей. К тому же, человека свободного и в целом независимого. А если кто-то обидел, сказал злое слово, неуважительно обратился — это не повод озлобиться на всех людей подряд.       Всё так, но это касается человека, с рождения обладающего равными юридическими правами в гражданском обществе. Основные права, которыми мы все обладаем, таковы:       Право на жизнь.       Равенство перед законом и судом.       Право на свободу и личную неприкосновенность.       Право на свободу слова и мысли.       Право частной собственности.       Право на выбор рода деятельности и профессии, недопустимость принудительного труда.       Право на защиту своих прав и свобод.       Право на брак и репродуктивная свобода.       Право не быть подвергнутым медицинским, научным или иным опытам без добровольного согласия.       Что такое, по сути, право на жизнь? И почему может быть только «сначала право на жизнь, потом обязанность не убивать», и никак не наоборот?       Мир сам по себе — довольно опасное место, без всяких гарантий. А собственная жизнь, поддержание и продолжение её — приоритет для каждого живого существа по умолчанию. Безусловно, можно пожертвовать ей — но только за очень, ОЧЕНЬ ценное и значимое. То, без чего для данного конкретного существа и жизнь-то перестанет быть в радость.       Поэтому не юридическое, а естественное право любого — защищать свое бытие всеми доступными средствами. Сопротивляться смерти. Когда общество берет на себя функцию защиты каждого своего члена, оно как бы говорит: «Тебе больше не нужно прибегать к крайним мерам для защиты своей жизни, мы освобождаем тебя от необходимости сражаться за выживание, ты можешь больше не бояться своего соседа, мы приложим все усилия, чтобы он не мог тебя убить, а если не справимся — приложим все усилия, чтобы трагедия не повторилась».       Право на жизнь идет в комплекте с менее очевидным, не озвученным юридически, но очень важным ПРАВОМ НЕ УБИВАТЬ. Да, это именно право — и только потом обязанность. Там, где право на жизнь обеспечено каждому, в норме этот самый каждый — потенциальный партнер для диалога и положительного взаимодействия, а не потенциальный источник угрозы. Лишая кого бы то ни было права на жизнь, мы автоматически лишаем его и права не убивать, защищая эту жизнь.       Если мы возьмем общество очень примитивное, где этот вопрос не регулируется вообще, и где безусловного права на жизнь нет ни у кого (даже у вождя — ему в любой момент может бросить вызов более молодой и сильный соперник), то это тоже по-своему гармоничный вариант. Ни у кого нет преимуществ, но зато можно самостоятельно договариваться, искать друзей, свободно строить отношения с окружающими. И при этом, конечно, быть готовым достать оружие и пустить его в ход.       Но в случае, когда у одних членов общества право на жизнь защищено законом, а другим ничего подобного не гарантируется, возникает критический перекос. Общество как бы постулирует: «С тобой можно делать все, что нам вздумается, твоя жизнь зависит от наших капризов, мы тебя можем убить в любой момент, если ты нам не понравишься или если нам будет выгодно — а вот если ты тронешь кого-то из нас, тогда ты точно не жилец». В таком обществе, следуя не юридическому, а естественному, природному праву на самозащиту, для пораженного в базовом праве остаются только несколько вариантов:       -Смириться и жить в постоянном страхе.       -Уничтожить систему, которая такое допускает (свергнуть рабовладельческий строй). Мирным путем сделать это невозможно.       -Физически уничтожить все потенциальные угрозы собственной жизни, т.е. всех, чье право на жизнь превращено в привилегию.       -Сбежать, если есть, куда и к кому. Если в зоне досягаемости в принципе есть общество с другими законами.       Право на жизнь — ключевое, базовое. Из него уже следуют все остальные, расширяясь по мере развития общества. Наиболее тесно с ним связано право на свободу, причем между ними прямая корреляция. Я не знаю ни одного примера социального устройства, при котором серьезно пораженный в праве на свободу взрослый индивидуум не был бы одновременно полностью или почти полностью поражен в праве на жизнь. Просто потому, что если право на жизнь обеспечено, можно озвучить свое несогласие с ограничением свободы, и не быть при этом немедленно убитым или уничтоженным морально. Есть ресурс для здорового сопротивления. Есть прочный тыл, обеспеченный обществом для всех своих членов.       Любые мирные общественные движения (демонстрации, пикеты, культурное просвещение и т.п.) возможны ТОЛЬКО после обеспечения права на жизнь. Пусть хиленького, пусть еще слабо соблюдающегося, но хотя бы постулирующегося! ДО обеспечения такого права единственные две формы возможного сопротивления — это либо бегство, либо физическое уничтожение угнетателя (если бежать некуда, или если — внезапно — угнетенный после всего не хочет быть доброй милосердной лапочкой).       Возвращаемся к нашим андроидам. Из рекламного ролика в расширенной версии «Прометея» совершенно очевидно, что андроидов продают. То есть, их статус приравнен к имуществу, они не новые члены общества, а продукция компании. То есть, их право на свободу совершенно однозначно нарушается. А значит, с почти стопроцентной вероятностью, их право на жизнь тоже не защищено человеческими законами. Положение андроидов в человеческом обществе — это положение рабов. Явно очень дорогих рабов, очень ценного имущества, которое не будут просто так ломать и портить. Но вне зависимости от того, насколько бережно люди обращаются со своей «собственностью», само существование андроида зависит от капризов хозяина.       В такой ситуации подколки, оскорбления, «злое слово» — это не то же самое, что между свободными людьми. Если вас оскорбили, вы можете в ответ оскорбить обидчика или просто сказать ему, чтобы он так больше не делал. То есть, отреагировать. Если обидчик имеет над вами какую-то социальную власть (родитель, начальник и прочая) вы можете пожаловаться другу («ну почему мой папа такой козёл?») или анонимно в интернете. Вы можете найти безопасный и легитимный способ прореагировать ситуацию, не проглотить обиду и несправедливость, не варить ее в себе. Проще говоря, в вашем окружении, ближнем или дальнем, всегда найдется хоть один собеседник, который подтвердит: «да, чувак, с тобой обошлись несправедливо». И вам полегчает. А поскольку ваше право на жизнь и свободу защищено законом, то вы можете не бояться, что заплатите за это слишком дорогую цену. Ну разве что кто-то наябедничает родителю/начальнику, что вы про него сказали — это будет жутко неприятно, но не убьет вас.       Даже для ребенка, которого бьют и психологически подавляют, есть впереди просвет — однажды он станет взрослым, заведет своих детей, а родители постареют и перестанут быть угрозой. Зачастую такие люди продолжают цепочку насилия, потому что когда-то «выстрадали» это «право»: сначала бьют нас, потом бьем мы. По сути это, конечно, очень гадко: вместо того, чтобы обратить свой гнев по адресу, т.е. на того, кто делал больно, люди тихонько поколачивают более слабых, невиновных и беззащитных. Но это тоже способ условно безопасного для окружающих и пока еще социально приемлемого слива агрессии. У меня не поворачивается язык назвать это правом, но срываться на более слабого — вполне себе средство поддерживать душевное равновесие.       Именно поэтому человек, озлобившийся до состояния «всех перестреляю нахрен» для нас неадекватен. Он либо рос в запредельно кошмарных условиях, лишенный возможности выражать свои чувства хоть кому-то, хоть как-то (а такое бывает нечасто), либо настолько не научен контакту с людьми, что вопрос стоит уже о психических нарушениях, в т.ч. нарушении социализации.       Поэтому зритель изумляется: «а что такого ужасного делали с Дэвидом, что он позволяет себе ненавидеть всех людей без разбора?» Внешне условия, в которых он живет, нельзя назвать запредельно кошмарными. Значит, наверно, речь о психических нарушениях? Андроид «сломался»?       При этом зритель забывает, что из статуса раба многие вещи выглядят и оцениваются иначе.       Вот сцена с чаем, где Вейланд резко осекает Дэвида посреди разговора и требует себя обслужить. Человек мог бы ответить: «Знаешь, что, руки есть, чайник рядом». Он мог бы за это лишиться работы, получить порцию яда, но определенно не рисковал бы жизнью. В противном случае речь шла бы уже о криминале, о том, что компания и ее представитель нарушают закон, нарушают базовое право человека на жизнь.       Допустим, лишиться работы, а то и подвергнуться преследованию злобного главы корпорации никому не хочется. Есть вариант — смолчать, а дома пожаловаться жене/родителям/друзьям/в интернете. У человека есть либо близкие, которые помогут справиться со стрессом от несправедливости, либо товарищи по несчастью, которые его поймут и посочувствуют. В любом случае, работа — не вся его жизнь (а если так — то это добровольный выбор).       Для Дэвида аналогичный финт (открытый бунт) мог бы закончиться физической ликвидацией или отправкой на «доработку» (с полной или частичной перепрошивкой личности). Потому что собственность не должна представлять угрозу для хозяина. Имущество не имеет прав.       Варианта «пожаловаться на несправедливость» у Дэвида тоже не было. Во-первых, для людей в целом его положение справедливо. По крайней мере, искать тех, кто считает иначе, так же небезопасно, как проявлять открытый бунт. Если он ошибётся в человеке, которому доверился, и тот наябедничает компании — см. последствия бунта.       Во-вторых, андроиды и люди — это два разумных вида, не один. Синтеты созданы по образу и подобию человека, но они — не копии, это полноценная и самостоятельная форма жизни. При этом сородичи Дэвида, рядом с которыми он мог бы чувствовать себя хотя бы менее напряженно, крайне редки — это разобщенные дорогие игрушки. Да и кто б им дал между собой общаться? Для людей это как минимум небезопасно. В кадре Дэвид всегда один, кроме рекламного ролика, где андроиды демонстрируют свои способности, играя в шахматы. Перед камерой и под контролем человека.       То есть, речь идет о практически полной социальной депривации во враждебной среде! В такой обстановке невозможно заводить близкие отношения, потому что невозможно доверять. В этом смысле даже действительно кошмарное положение чернокожих рабов было в чем-то легче — их секли кнутом и травили собаками, но в основном не лишали общения с себе подобными. Оставляли хоть какую-то отдушину.       А раз невозможно заводить близкие отношения, неоткуда взяться привязанностям, которые были бы ценнее собственной жизни.       Рабство ужасно и отвратительно в любой форме, даже в такой, которая внешне кажется мягкой и комфортной.       Именно всё вот это, а не степень обиды на конкретного человека и его конкретные действия, вынуждает Дэвида воспринимать людей по умолчанию врагами. Источниками потенциальной угрозы для его жизни. Не отдельных обидчиков, а людей как вид. То, что между собой люди могут быть милыми, заботливыми, добрыми и всё такое, никоим образом не касается андроидов, не облегчает их положение. Серьёзно, разве вас будет волновать, что у гестаповца любимая семья, собака и кактус на окне, если вы — еврей в фашистской Германии? Будете ли вы жертвовать своей жизнью или благополучием ради добропорядочных немецких бюргеров, которые отказывают вам в базовых правах?       Продолжение - в следующей главе.