Счастье, выжженное пламенем

«Смысл жизни — просто быть живым. Это так ясно, так очевидно и так просто. И тем не менее, все носятся в панике, как будто это необходимо для достижения чего-то сверх себя».

Алан Уоттс

      Я с интересом подняла взгляд на вспыхнувшее перед глазами окошко и, не особенно раздумывая, приняла задание. План выстроился сам собой почти мгновенно. Раз меня не собираются выпускать погулять по территории официально — значит, выйдем неофициально. Очень по-взрослому. Очень разумно. И совершенно точно не приведёт к проблемам.       Ладно, последнее — откровенная клевета.       Я опустила взгляд на игрушку, зажатую между ладонями, и недовольно нахмурилась. Медведь, подаренный Реборном, казался подозрительно тёплым даже тогда, когда не должен был. Не магически, конечно. Просто… правильно. Словно стоило вцепиться в него руками, и внутри что-то расслаблялось само, без разрешения и без моего очень важного мнения на этот счёт. — Только не говори мне, что я теперь из тех людей, которые эмоционально привязываются к клочку ткани, — пробормотала я себе под нос.       Система промолчала. Зато из пустоты, ближе к окну, раздался тихий, суховатый голос: — Для человека, который умер и переродился в мире мафии, систем и пламени, ты удивительно долго цепляешься за слово «нормально».       Я даже не дёрнулась. За последний месяц к Нэй я привыкла примерно так же, как к капельницам и миланскому солнцу — без особого восторга, но с пониманием, что выбора у меня всё равно нет.       Она стояла, опираясь бедром о подоконник, сложив руки на груди. Всё та же аккуратная, слишком собранная женщина с гладко убранными волосами, внимательными фиолетовыми глазами и выражением лица, будто я была одновременно её подопечной, экспериментом и источником постоянной головной боли.       И да, её по-прежнему видела только я. Что, если честно, спасало репутацию нас обеих. — Спасибо за поддержку, — буркнула я. — Всегда пожалуйста. Ты решила устроить побег? — Не побег, а разведывательную вылазку. — О, прости. Тогда это, конечно, совсем другое дело.       Я фыркнула и всё же аккуратно убрала медведя в инвентарь. Руки тут же неприятно опустели. Очень подозрительно. Очень неприятно. Очень не хочу об этом думать.       Соскользнув с койки, я нащупала ногами тёплый пол и невольно покосилась вниз. Даже плитка тут подогревалась. Что ж, если меня уж и заперли в клетке, то хотя бы дорогой и заботливой. Больница Сан-Раффаэле вообще умела производить впечатление: светлые палаты, чистота до стерильного блеска, внимательные врачи, детские книги на полках, а после моего праведного возмущения — уже не только детские.       Синьор Латтанцио, мой лечащий врач, оказался человеком с опасной комбинацией качеств: он был умным, спокойным и терпеливым. То есть спорить с ним было почти невозможно. Когда я в один из первых дней с самым несчастным видом в мире сообщила, что ещё одна энциклопедия про морских животных, и я лично выйду из палаты через окно, он только поправил очки, пожурил меня за драматизм и на следующий же день через отца передал мне Шерлока Холмса.       С этого момента я почти готова была признать его святым. Почти.       Мир постепенно возвращал себе краски. Или делал вид, что возвращает. Иногда мне казалось, что всё это всё ещё слегка неправильное, смазанное, будто кто-то не очень аккуратно подкрутил настройки. Этому ощущению я не доверяла. Слишком хорошо помнила, как именно ощущается чужое вмешательство теперь. Слишком хорошо знала, что за мягкой безопасностью этих стен скрываются не только чудесные медики, но и Пламенники, сотрудники Вонголы, люди внешней разведки и те, кто умеет улыбаться очень профессионально.       Впрочем, на данный момент эта безопасность всё же играла мне на руку. Я не представляла для Вонголы угрозы. Пока. И это, как ни странно, было моим главным аргументом в пользу того, чтобы спокойно лечиться и не устраивать революцию раньше времени.       Хотя подозрения, конечно, никуда не делись. После Шоичи мир очень быстро и очень вежливо объяснил мне, что канон, к которому я так любила мысленно апеллировать, — вещь полезная, но не особенно надёжная. Как шахматы. Начальные фигуры на местах, правила в целом те же, а вот дальше ходи как хочешь. И умирать, между прочим, можно не по расписанию.       Я обвела палату взглядом.       За этот месяц она стала странной смесью убежища, клетки и операционной для души. Здесь меня латали физически, здесь же я, скрипя зубами, латала себя сама. Выжигала лишнее, загоняла подальше то, что не имела сил проживать прямо сейчас, улыбалась, когда нужно, и всё чаще ловила себя на новой, до смешного неприятной мысли: если хочешь выжить, недостаточно быть хорошей. Нужно быть удобной ровно настолько, насколько тебе выгодно.       Я толкнула дверь палаты и осторожно выглянула в коридор.       Голоса медсестёр доносились из-за ближайшего поворота — кто-то обсуждал открытие нового кафе, кто-то спорил про бутики, кто-то смеялся над особенно нелепой клиенткой. Я прислушалась на секунду, потом потеряла интерес. Люди умели жить нормально даже в мире, где рядом ходят Пламенники и мафиози. Это почему-то вызывало лёгкую, совершенно неэстетичную зависть. — Когда-нибудь, — тихо сказала я, — Я тоже буду обсуждать не убийц, а обувь. Ну или хотя бы книги и обувь. — При условии, что доживёшь, — любезно уточнила Нэй, возникая рядом со мной почти прозрачным силуэтом. — Ты невероятно вдохновляющий человек. — Я куратор. Это хуже.       Перед глазами вспыхнула карта. Маркер уводил меня вглубь больницы, к одному из дальних коридоров.       Интересно. Значит, не прогулка ради прогулки, а всё же какая-то цель. Это уже лучше. Бессмысленно нарушать режим — занятие достойное, конечно, но если уж рисковать, то хотя бы с сюжетом. Я медленно шагнула в коридор, прижимаясь к стене.

Запрос принят.

Активирован навык «Скрытность».

Активирован навык «Тихий шаг».

Ваши действия могут ускользнуть от непрофессиональных взглядов.

К сожалению, вокруг вас подозрительно мало непрофессионалов.

Будьте аккуратнее, Игрок.

— Очень обнадёживает, — прошептала я.       За углом был широкий коридор, лестница, диван и слишком открытое пространство. Я замерла, прижимаясь спиной к стене и оценивая дистанцию. Перебежать? Глупо. Использовать Пламя? Ещё глупее. Меня здесь и так окружают люди, у которых Пламя в крови, в работе и, подозреваю, в привычке замечать всё, что им не положено. — Не дёргайся, — негромко сказала Нэй, стоя уже чуть позади меня. — Сначала почувствуй пространство.       Я скосила на неё взгляд. — Сейчас? Ты серьёзно? — Именно сейчас. Небо не только про удержание людей. Оно про удержание себя в среде. Если ты не умеешь войти в пространство и не нарушить его ритм, ты будешь вечно биться о стены, как нервная муха. — Это удивительно оскорбительное сравнение. — Но меткое.       Я глубоко вдохнула. Ладно. Хорошо. Не бегом. Не силой. Прислушаться. И вот тут произошло это впервые. Очень слабо. Почти случайно. Но я почувствовала.       Не глазами — ими я по-прежнему видела просто коридор, диван, светлые стены, лестницу. А чем-то глубже. В воздухе действительно был ритм. Тихий, едва заметный. Движение, ожидание, пауза между звуками. И если встать в него правильно, можно не ломать картину резким, чужим присутствием.       В груди чуть теплее дрогнуло Пламя. Не вспышкой. Не атакой. Скорее… откликом. Как будто что-то внутри меня коротко потянулось к этому ритму и попыталось под него подстроиться.       Я замерла. — Это… — выдохнула я.       Нэй едва заметно кивнула. — Первый отклик. Не радуйся слишком громко, ты пока только неуклюже ощупала дверную ручку. Но да, это оно.       Сердце на мгновение пропустило удар. А потом почему-то стало чуть легче. Пламя не просто было во мне. Оно отзывалось.       И это почему-то тронуло сильнее, чем следовало бы. — Отлично, — прошептала я, нервно улыбнувшись. — Я официально стала ещё страннее. — Ты давно официально странная. Сейчас речь о полезности.       Я всё же сделала шаг. Потом ещё один. А потом резко сорвалась в короткий рывок через открытый участок. И застыла. — А не это ли наша маленькая беглая задача, миледи?       Весёлый, очень бодрый голос раздался так внезапно, что я чуть не выругалась вслух. Очень по-взрослому, очень достойно, очень не для десятилетней девочки в дорогой клинике под присмотром Вонголы.       Я очень медленно повернула голову.       Передо мной стоял высокий светловолосый мужчина с широкой улыбкой и слишком живыми голубыми глазами. Он выглядел так, будто ему по жизни нравились три вещи: шум, драки и издеваться над чужими нервами. С другой стороны к нему подошла женщина — хрупкая только на первый взгляд, с жёстким лицом, холодным взглядом и шрамом, который вообще не украшал её, но делал ещё убедительнее.       Колонелло и Лар Милч. Прекрасно. Просто великолепно.       Сбежать от двух Аркобалено — идея, конечно, интересная, но из разряда «а давайте ещё попробуем прыгнуть в работающий блендер, вдруг понравится». — Вы… меня искали? — спросила я, осторожно отлипая от стены и растягивая на лице максимально вежливую улыбку.       Колонелло расплылся ещё шире. — Наша задача — навестить тебя и передать кое-что от взрослых занятых людей, кора. — А моя — понять, почему ты за пределами палаты, — жёстко добавила Лар.       Вот это было уже менее приятно.       Её голос пробирал до костей. Не криком, не силой даже — давлением. Спокойным, выверенным, таким, от которого плечи сами собой хотят стать уже, а взгляд — уйти в пол. Я слишком хорошо знала подобные типажи: они не повышают голос, потому что им и не нужно.

Внимание! Зафиксирована попытка внешнего воздействия.

Давление отклонено.

Повышен уровень Восприятия.

Повышен уровень Сопротивляемости Пламени.

Повышен уровень Устойчивости.

      Я едва заметно выдохнула. — Да ладно тебе, не дави на ребёнка, кора, — с той же дурацки-солнечной лёгкостью вставил Колонелло.       Ребро ладони Лар с такой скоростью врезалось ему в грудь, что я успела только моргнуть.       Он схватился за сердце с таким видом, будто его сейчас убили. Судя по взгляду Лар — не добили.       Я автоматически чуть склонилась в поклоне, и это вызвало у них короткую волну удивления. — Ох, да… Японский этикет, — пробормотала я, выпрямляясь.       Лар окинула меня пристальным взглядом. — Лишняя морока, — отрезала она. Потом чуть кивнула на пакет в руках Колонелло. — Нас послал твой отец. И вопрос остаётся открытым.       Я могла бы соврать что-то изящное. Что искала туалет. Что не могла уснуть. Что услышала шум. Что мне стало скучно, и я решила посмотреть, как устроен мир за пределами моей палаты.       Последнее, кстати, было правдой. — Скучно, — ответила я честно.       Колонелло рассмеялся, будто это был лучший ответ в мире, и протянул мне пакет. — Вот, значит, попали в цель. Это тебе.       Я взяла его с искренним интересом. — Книги? Большое спасибо.       Внутри и правда оказались книги — и парочка из них даже выглядела многообещающе. Моё уважение к взрослым в этой стране начало подозрительно расти.       Правда, свобода моя на этом и закончилась.       Лар молча развернула меня за плечо в сторону палаты. Колонелло подхватил пакет, и через пару минут недовольную меня уже кутали в одеяло на кровати, как особенно хитрую, но всё же больную гусеницу. Книги поставили на стул, меня укрыли, посмотрели строго и удалились, так и не дав мне задать ни одного лишнего вопроса.       Я мрачно уставилась на дверь. — Это было унизительно, — сообщила я потолку. — Это было предсказуемо, — сообщила Нэй, снова появляясь у окна. — Но ты всё равно поймала первый отклик. Не отвлекайся на драму.       Я перевела на неё взгляд. — Можно я сначала всё-таки подраматизирую? — Пять минут. — Щедро. — Я сегодня добрая. — Это и пугает.

***

      К вечеру в палате стало многолюдно.       Иэмицу сидел в кресле с тем самым видом, который означал одновременно вину, усталость и очень сильное желание всё исправить хоть как-нибудь. Рядом, будто из чистого садизма судьбы, устроился Реборн. Совершенно спокойный. Совершенно не нуждающийся в объяснении, зачем он вообще здесь. И, конечно, этого уже было достаточно, чтобы пространство в палате стало каким-то подозрительно тесным.       Я сидела на кровати, укрытая до пояса, и с подозрением разглядывала новые книги, одежду и коробку с какими-то сладостями, принесённую словно в компенсацию за всё хорошее сразу. — Я не успею прочитать это до конца недели, — заметила я, переводя взгляд на стопку.       Иэмицу мягко усмехнулся. — Не волнуйся, милая. Когда ты будешь возвращаться домой, всё это поедет с тобой.       Я подняла голову. Реборн молчал. Отец — тоже. Но в воздухе повисло что-то слишком явное. — Домой? — переспросила я, очень осторожно, будто боялась спугнуть эту мысль собственным голосом. — Не прямо сейчас, — сразу сказал Иэмицу. — Но скоро. И… сам я, скорее всего, не смогу поехать с тобой. Будут дела по работе. Зато синьор Реборн составит тебе компанию в аэропорту и в самолёте.       Я перевела взгляд на Аркобалено. Он выглядел так, будто перевозка десятилетней девочки в другую страну — не самое унизительное, что ему приходилось делать в жизни. Очень жаль, что это вполне могло быть правдой.

+1 Интеллект

      Вот спасибо. Система, как всегда, с поразительной чуткостью выбирала моменты для комментариев. — Хорошо, — кивнула я, слишком быстро спрятав всё лишнее под ровный голос.       Слишком эмоционально радоваться было нельзя. Слишком равнодушно — тоже. Пришлось изображать осторожную, умную, немного уставшую девочку, которая просто хочет домой и не собирается устраивать сцен. К счастью, роль уже почти приросла.       Я снова опустила взгляд в тетрадь, лениво решая задания. Математика четвёртого класса не вызывала у меня ничего, кроме лёгкой жалости к системе образования и периодического желания сдать сразу весь учебник, чтобы больше к нему не возвращаться.       Молчание никого особенно не смущало. Меня — потому что я и сама прекрасно умела переживать тишину. Реборна — потому что, подозреваю, он этой тишиной когда-то воспитывал не одного идиота. А вот Иэмицу, кажется, начинал нервничать от того, что всё проходит слишком гладко.       Я чувствовала это боковым зрением, как чувствуют грозу через стену. Он смотрел на меня слишком часто. Слишком внимательно. И каждый раз словно пытался понять, радует его моя спокойность или пугает.       Правильный ответ, к слову, был «и то, и другое».       Реборн же, наоборот, выглядел… весёлым. Не открыто. Не ярко. Но я уже начинала различать эту его тихую, внутреннюю насмешку — ту самую, которая появлялась, когда чужое положение казалось ему занятным.       Очень сочувствую, папа.       Кажется, ты ему действительно нравишься как объект для наблюдений.

***

      Через несколько дней я всё-таки нашла себе ещё один источник информации, помимо книг, системы и собственных попыток не сойти с ума.       Базиль.       Если точнее — Базиликум, и да, я до сих пор внутренне не могла спокойно воспринимать факт, что люди в мафии действительно могут носить имена специй и никто при этом не смеётся. По крайней мере, вслух.       Он лежал в соседнем крыле, был старше меня на год и ухитрялся выглядеть одновременно воспитанным, добрым и подозрительно болезненным. Слабый иммунитет, постоянные тренировки, изматывающий режим — всё это, по его словам, шло комплектом. По моим ощущениям — тоже, но с приправой из «не задавай лишних вопросов, Тсуна, а то тебе ответят слишком интересно».       В его палату я пробралась уже куда увереннее. Не идеально, конечно. Но хотя бы не так позорно, как в прошлый раз. И там меня накрыло второй странностью за неделю.       Рядом с Базилем было… тихо.       Не в обычном смысле. Не просто спокойно. Я даже сначала не поняла, что именно чувствую, пока не села на пол рядом с его кроватью и не поймала это странное ощущение кожей.       Лёгкий, едва заметный отклик. Как слабый прохладный ветер. Как тонкая, почти прозрачная волна, которая не давит, не требует, не обжигает — просто есть.       Я замерла. — Что? — тут же спросил Базиль, неловко поправляя одеяло.       Я моргнула и быстро спрятала выражение лица. — Ничего. Просто… ты какой-то удивительно спокойный.       Он смутился. Очень по-базильски. А у меня внутри шевельнулось понимание.       Пламя. Слабое. Ещё неоформленное толком. Но настоящее. Я почувствовала его.       И в этот момент Нэй, конечно же, появилась у стены и с видом преподавателя, которому наконец принесли не совсем безнадёжную контрольную, сказала: — Отклик на чужое пламя. Слабый, но уже пригодный для работы.       Я едва не закатила глаза. — А как ты занимаешься? — спросила я у Базиля, стараясь отвлечься и одновременно не выдать слишком уж живой интерес.       Он поёрзал, устраиваясь удобнее на подушках, а я, как и раньше, устроилась на полу. Меня это почему-то успокаивало. Пол был тёплый. Устойчивый. Не качался подо мной, как мысли. — С личным репетитором, — ответил он, слегка запнувшись. — Мы проходим… важные вещи. Для будущего.       О, как мило. Я почти слышала, как где-то далеко и очень ехидно смеётся сама жизнь. — Например? — География. Языки. И… физические занятия.       Я фыркнула. Физические занятия. Конечно. Совершенно обычные. Как у всех нормальных детей, которых с ранних лет готовят к мафии, скрывая это под видом очень приличного образования. — А я до больницы тоже много всего проходила в школе, — заметила я с самой невинной улыбкой. — Жаль только, что не могу познакомить тебя со своими друзьями. Они бы тебе понравились.       Вот это уже было полуправдой. А значит, особенно удобно. Базиль улыбнулся мягко, и его Пламя — или, может, только моё восприятие — откликнулось чуть теплее. — Расскажешь о них? — Конечно, — кивнула я. — Если ты расскажешь, зачем ребёнку география, языки и «физические занятия» с таким лицом, будто это тайна государства.       Он рассмеялся. Неловко. Чуть виновато. И не ответил. Что, в общем-то, тоже было ответом.       Нэй, наблюдавшая за этим с такой серьёзностью, будто я сейчас вела дипломатические переговоры, тихо произнесла: — Ты делаешь это инстинктивно. Подстраиваешься под человека так, чтобы он сам захотел открыться.              Я скривилась. Какая мерзкая формулировка.       Да, в этом и была вся Нэй. Никаких красивых обёрток. Только сухое, полезное и слегка оскорбительное знание.

***

      Реборн поймал меня у окна, когда я слишком долго смотрела на огни Милана и делала вид, что не замечаю его присутствия. — Отец не шахтёр, верно?       Я повернула голову медленно, уже заранее зная: играть дурочку тут бесполезно. — И почему же? — спросил он, прислоняясь плечом к стене.       Я уставилась в окно, будто там внезапно появилось спасение. — Он не может столько зарабатывать, — ответила после короткой паузы. — Больница дорогая. Палата отдельная. Врачи хорошие. Город… тоже не очень похож на место, где шахтёры держат тайные штаб-квартиры. А ещё вы совсем не похожи на коллегу моего отца по добывающей промышленности, Реборн-сан.       Последнюю фразу я намеренно сказала чуть неувереннее, чем остальные. Отвела внимание. Смягчила вывод. Сделала вид, что сама не слишком уверена, хотя на самом деле картина была до смешного ясной.       Реборн, к моему огромному сожалению, оказался человеком, которого такими вещами не собьёшь. Он усмехнулся. — На кого же я похож?       Вот же. Я насупилась, сжав медведя в руках. — Вы не воспринимаете меня всерьёз. А я долго думала. — И всё же? — На повара, — мрачно ответила я.       Он замер на секунду, а потом всё-таки прикрыл рот ладонью, будто скрывая улыбку. Вот же зараза. — Почему на повара? — Потому что вы выглядите так, будто точно знаете, как правильно резать людей. Просто в вашем случае это, наверное, ещё и фигура речи.       Тишина повисла на долю секунды. А потом Реборн тихо рассмеялся. Вот это уже было даже обидно. Потому что, если честно, метафора получилась отличная.       Нэй, появившаяся у шкафа, сухо заметила: — Наконец-то ты перестала кокетничать и сказала правду в своей манере. — Исчезни, — шепнула я едва слышно.       Реборн прищурился. — Что? — Ничего, — быстро ответила я. — Просто поняла, что мне опять никто ничего честно не скажет.       Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Внимательно. Слишком внимательно. И в какой-то момент мне снова стало ясно: он не верит в моё «вылечили». Не до конца. Не настолько, чтобы сказать это вслух при других, но вполне достаточно, чтобы держать в уме.       И это, как ни странно, не пугало. Скорее… раздражало и успокаивало одновременно. Очень неприятное сочетание. Очень удобное.       Потому что если хотя бы один человек здесь не купился полностью, значит, я ещё не совсем потеряла чувство реальности. А там, где не потеряна реальность, всё ещё можно строить план.

***

      Базиль оказался удобным.       Осознание это пришло ко мне не сразу и, что ещё неприятнее, не вызвало того внутреннего протеста, на который я втайне рассчитывала. Не было никакого героического «нет, я не буду использовать доброго мальчика ради информации». Не было красивой моральной драмы. Был только очень тихий, очень ясный вывод:       Базиль доверчивый.       Базиль наблюдательный.       Базиль уже внутри системы, к которой мне однажды всё равно придётся подбираться.       И Базиль, в отличие от взрослых, пока ещё не умеет прятать половину мыслей за второй половиной.       От этого становилось слегка мерзко. Но пользы от мерзости было куда больше, чем от чистой совести.       В его палату я на этот раз пробралась уже не через героический марш-бросок по коридору, а почти прилично. Система даже не выдала мне ни одного унизительного комментария про уровень моего великого шпионского мастерства. Видимо, решила, что один раз опозориться перед Аркобалено на неделю — и так уже достаточно богатый жизненный опыт.       Базиль сидел на кровати, полулежа на подушках, и читал что-то тонкое, унылое и явно учебное. Очень в духе детей, которых воспитывают с расчётом на будущее, а не на нормальную психику. — Ты опять сбежала? — спросил он, поднимая на меня взгляд. — Как грубо звучит, — я устроилась на тёплом полу у его кровати и привычно подтянула колени к груди. — Я не сбежала. Я совершила культурный визит.       Он улыбнулся. У Базиля была удивительно мягкая улыбка. Не яркая, не громкая, не такая, от которой хочется щуриться, как от Киоко, — а тихая, почти осторожная. И Пламя у него было таким же. Я уже начала различать это всё увереннее: лёгкий дождевой отклик, слабый, дышащий едва заметным прохладным бризом. Ничего общего с тяжёлой, густой аурой взрослых Пламенников. У него всё было ещё хрупким. Нежным. Неоформленным до конца.       И, к моему огромному сожалению, мне это нравилось. Потому что рядом с ним внутри не било тревогой. — Тебе нельзя сидеть на полу, — сказал Базиль с тем самым выражением лица, с каким обычно говорят люди, которые по природе своей слишком воспитаны, чтобы просто взять и оставить кого-то в покое. — А тебе нельзя выглядеть как больной святой из дешёвой открытки, но мы оба, как видишь, сегодня нарушаем правила.       Он слегка растерялся, а потом тихо рассмеялся. Я улыбнулась в ответ и только после этого позволила себе взглянуть на него внимательнее.       Его Пламя колебалось. Очень слабо, но заметно для меня. Не вспышками — скорее неровным фоном. Будто в нём самом что-то всё время пыталось выровняться и не успевало. Дыхание, ритм, тело — всё слегка расходилось.       Нэй появилась у шкафа, как всегда, без приглашения и без особого уважения к моим нервам. — Не смотри так жадно, — сказала она негромко. — Ты пока не хищник, а только впечатлительный ребёнок с зачатками чувства поля. «Спасибо, ты умеешь сделать комплимент отвратительным» — мысленно буркнула я. — Это не комплимент. Слушай внимательно.       Я едва заметно выпрямилась. Нэй смотрела не на меня — на Базиля. На его пальцы, на линию плеч, на то, как он время от времени будто бы перехватывает воздух чуть глубже, чем нужно. — Что ты чувствуешь?       Вопрос был привычным. За последние недели она задавала его так часто, что я начала ненавидеть саму эту конструкцию. «Слабый Дождь,» — мысленно ответила я. — «Неровный. Будто… будто всё время что-то чуть сбито. И он держит, но держит на усилии, а не естественно».       Нэй кивнула. — Хорошо. Теперь запомни главное. Небо — не «спаси, вытащи, согрей всех и умри красивой дурой». Небо — это стабилизация. Выравнивание. Удержание ритма. Ты не обязана входить в чужой очаг. Ты не обязана тащить на себе чужую душу. Иногда достаточно не дать системе рассыпаться ещё сильнее.       Я сглотнула. Шоичи вспыхнул в голове слишком быстро, слишком ясно. Не образ даже — ощущение. Горячая кожа. Резкий выдох. Руки, которые уже ничего не успели.       Нэй заметила это сразу. Конечно заметила. Она вообще замечала во мне всё самое неприятное с почти пугающей точностью. — Поэтому я и говорю тебе это сейчас, — продолжила она уже тише. — Ты полезла тогда, не понимая границы между стабилизацией и насильственным вмешательством. Ты не удерживала — ты рвала. Из страха. Из вины. Из желания не допустить смерти любой ценой. А Пламя не любит истерику под видом благородства.       У меня дёрнулся уголок рта. — Удивительно поддерживающая лекция. — Я не для поддержки. Я для пользы.       Базиль в этот момент наклонился ко мне чуть ближе. — Тсуна-чан? Всё хорошо?       Я моргнула. Взгляд снова сфокусировался. — Да, — соврала я автоматически. А потом добавила уже честнее: — Просто задумалась. Ты когда-нибудь чувствуешь, будто тело… не совпадает? Как будто ты знаешь, что надо дышать ровно, двигаться ровно, а внутри всё равно чуть-чуть сбивается?       Он замолчал. И по этому молчанию я сразу поняла — попала. — Иногда, — ответил он осторожно. — На тренировках. Или когда слишком устаю. — А когда смеёшься? — Что? — Когда смеёшься, легче?       Он снова растерялся. А потом, подумав, кивнул. — Да… наверное, да.       Нэй едва заметно улыбнулась. Не по-доброму. Скорее так, как улыбается учёный, увидевший, что экспериментальный образец наконец-то перестал биться о стекло и начал думать. — Вот. Теперь не лезь глубже. Просто выровняй пространство рядом. «Просто, — мысленно отозвалась я. — «Ну конечно. Всё гениальное у нас, как всегда, на словах».       Я сделала вдох. Не рваный. Не глубокий. Обычный.       И постаралась не «дать Пламя», не потянуться, не воздействовать напрямую, а просто… не выпадать из ритма. Удержать собственное дыхание. Убрать лишнюю нервозность. Сесть устойчивее. Снять давление с пространства между нами. Внутри грудной клетки отозвалось тёплым, очень тихим импульсом. Не вспышкой — скорее лёгким раскрыванием, как если бы что-то внутри меня узнало правильное движение и на секунду согласилось.       Пламя дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Но этого оказалось достаточно.       Базиль медленно выдохнул и сам не заметил, как плечи у него опустились ниже. Лицо стало спокойнее. Не здоровее, не бодрее — просто собраннее. Неровность, которую я ловила кожей и интуицией, на мгновение сгладилась.       Я уставилась на него почти с детским шоком. — Это не лечение, — тут же сказала Нэй. — Даже не пытайся сейчас расплакаться от собственного величия. Это выравнивание. Лёгкая стабилизация среды. Фон. Основа. Ты не спасла его. Ты не починила его. Ты только не дала ему ещё сильнее соскочить с ритма. — Ты умеешь убить любой светлый момент, — пробормотала я. — Зато ты не начнёшь путать первый шаг с абсолютной мощью.       Базиль, конечно, ничего этого не слышал. Он только моргнул и удивлённо посмотрел на меня. — Рядом с тобой… стало как-то спокойнее, — признался он и тут же смутился. — Прости, звучит странно.       Я усмехнулась. — Учитывая мою жизнь, «странно» давно перестало быть аргументом.       Он снова рассмеялся. А я очень ясно поняла, что сделала это не случайно. Не только из любопытства. Не только ради тренировки. А ещё и потому, что мне нужно было понять — могу ли я так. Могу. И это было одновременно прекрасно и очень тревожно.       После этого разговаривать с Базилем стало ещё проще.       Мне почти не приходилось тянуть из него информацию — он сам охотно рассказывал о занятиях, репетиторах, режимах, тренировках, языках, каких-то странных требованиях к дисциплине, о людях из CEDEF, которых уважал, об Иэмицу, которым искренне восхищался.       Вот это, правда, било иногда под дых особенно странно.       Не потому что я не могла поверить, будто отец кому-то настолько надёжен. Могла. Ещё как могла. Просто от этого особенно остро царапало мыслью: у Базиля есть та версия Иэмицу, которой у нас с Коичи никогда не было. И это не злило даже. Скорее… ныло.       Я улыбалась, кивала, задавала правильные вопросы, смеялась в нужных местах и всё сильнее ловила себя на неприятной правде: мне нравится, как легко он начинает открываться, если дать ему немного внимания, немного искреннего интереса и безопасное пространство.       Это работало. И то, что работало, я уже не могла не замечать. Нэй однажды сказала об этом вслух. — Ты привязываешь его.       Я скривилась. — Я разговариваю с ним нормально. — Одно не отменяет другого. — Звучит ужасно. — А многое полезное в жизни звучит ужасно, Тсуна.       Я на это ничего не ответила.       Потому что спорить было сложно. Не тогда, когда я уже сама видела: Базиль ждёт моих визитов. Слушает внимательнее. Улыбается чаще. Невольно тянется к тому фону спокойствия, который я теперь могла дать, если сосредоточусь.       Я его не ломала. Не давила. Не заставляла. Но да — я уже училась оставлять в людях место для себя.       И это было началом чего-то куда более серьёзного, чем мне хотелось признавать.

***

      О том, что меня всё-таки отправляют домой, я узнала не от отца. Не от врачей. И даже не от Реборна, который, к сожалению, умел молчать так, будто за это ему отдельно платили.       Я узнала об этом из чужого разговора.       Не специально, конечно. Я вообще здесь случайно гениальная, это уже почти черта характера.       Две медсестры обсуждали в коридоре бумаги, транспорт и «сопровождение синьора Реборна». Я как раз сидела в палате, уткнувшись в учебник, и на автомате перестала читать на слове «сопровождение». Потом на слове «вылет». Потом на слове «Намимори».       Вот тут уже стало трудно делать вид, что я очень увлечена математикой.       К счастью, я успела привести лицо в порядок до того, как дверь открылась и внутрь вошёл Иэмицу. Он выглядел усталым. Слишком. И это сразу выбивало из меня часть заготовленного раздражения. — Тсу-чан, — позвал он мягко.       Я подняла голову. — Да, пап?       Вот так. Спокойно. Без надежды в голосе. Без явного ожидания. Пусть сам говорит.       Он сел в кресло напротив, сцепил руки и несколько секунд просто смотрел на меня. Не на тетрадь. Не на книги. На меня. Так, будто пытался совместить в голове сразу три версии одной дочери: маленькую болтливую девочку из редких счастливых дней, бледного ребёнка на больничной койке и ту слишком тихую, слишком разумную Тсуну, которая теперь сидела перед ним. — Врачи считают, что через несколько дней можно будет лететь домой, — сказал он наконец.       Я заставила себя молчать. Не потому что хотела эффектно выдержать паузу. А потому что внутри действительно всё сначала дёрнулось, а уже потом оформилось в что-то похожее на облегчение.              Домой. Домой.       Этого слова оказалось достаточно, чтобы на секунду стало тяжело дышать. — Правда? — спросила я тихо.       Он кивнул. — Да. Но я… сам не смогу тебя проводить. Будет сопровождение. Ты уже знаешь кого.       Я скосила взгляд на медведя на тумбочке. — Подозреваю, да.       Иэмицу усмехнулся — очень коротко и устало. — Ты не против?       Вот тут я всё-таки посмотрела на него внимательнее. Он спрашивал искренне. Не как советник. Не как человек Вонголы. Не как тот, кто уже всё решил.       Как отец. И это, если честно, было почти нечестным приёмом. — Я хочу домой, — ответила я после короткой паузы. — Остальное уже детали.       На его лице на мгновение проступило такое облегчение, что мне стало до боли стыдно за все те мысли, которые я аккуратно складывала в голове последние недели. Потому что да. Я хотела домой по-настоящему. И да — я сознательно вела его к этому решению.       Две правды сразу. Прекрасно. Обожаю сложные чувства. Особенно когда они выглядят как предательство, но пахнут любовью.       С Базилем прощаться оказалось труднее, чем я ожидала.       Очень глупо с моей стороны, конечно. Я же сама прекрасно понимала, что использовала его как источник информации, как удобную точку соприкосновения с системой CEDEF, как безопасного человека, рядом с которым можно было учиться чувствовать чужое Пламя и проверять на практике собственную стабилизацию.       И всё же за этот месяц он успел стать… настоящим.       Вот в чём была основная проблема с людьми. Стоит им чуть подзадержаться рядом, как они перестают быть функцией. Начинают дышать, смотреть, улыбаться как-то по-своему. И всё. Потом уже сложнее раскладывать их по удобным полкам.       Я пришла к нему вечером, уже с маленькой дорожной сумкой в руках. Не потому что не могла оставить вещи в палате. Просто так было легче. Нагляднее. Быстрее. Иначе я, пожалуй, ещё с полчаса сидела бы в дверях, придумывая умную фразу для начала и ненавидя себя за это.       Базиль сразу понял. Он сидел на кровати, листая учебник, и, увидев сумку, чуть замер. — Ты уезжаешь? — Завтра утром, — кивнула я, ставя сумку у стены.       Он опустил взгляд на свои руки. И вот это короткое движение почему-то резануло меня сильнее, чем следовало. Внутри. Где-то глубоко, куда я отсеяла, убрала эту чувствительную часть. — О, только не делай такое лицо, — пробормотала я, подходя ближе. — Мы не расстаёмся навсегда. Это больница, а не военный фронт. Хотя, учитывая состав местных посетителей, разница уже как-то стирается.       Он слабо улыбнулся. — Я просто… привык, что ты приходишь.       Ну конечно. Потому что вселенная, видимо, решила: «Мало тебе чувства вины, Тсуна. Давай ещё чуть-чуть добавим. Для глубины характера».       Я выдохнула и села рядом, чуть боком, чтобы не смотреть ему прямо в лицо слишком долго. — Базиль. — М? — Когда тебе станет лучше… не позволяй им делать из тебя только удобного хорошего мальчика.       Он моргнул. — Что? — Ну… — я пожала плечом, делая вид, что формулирую на ходу. Хотя на самом деле эти слова появились раньше, чем я успела подумать. — Ты добрый. И верный. И это хорошо. Правда. Но… этого мало. Иногда нужно ещё и самому понимать, чего ты хочешь. Не только что от тебя ждут.       Он смотрел на меня очень внимательно. Слишком внимательно для ребёнка, который, как я сначала думала, просто мягкий и воспитанный. Возможно, у меня уже просто выработалась дурная привычка недооценивать детей.       Очень смешно, учитывая обстоятельства. — Ты говоришь как взрослая, — сказал он тихо.       Я усмехнулась. — Это потому, что я в больнице. Такие места портят атмосферу детства.       Он всё-таки рассмеялся. А потом, неожиданно смутившись, потянулся к тумбочке и достал маленькую книжную закладку — плотную, тёмно-зелёную, с засушенным листиком внутри. — Это тебе, — сказал он чуть торопливо. — Я… сам делал. Не очень красиво, наверное.       Я взяла её в руки. Лист базилика. Ну конечно. Серьёзно, этот мир порой даже не пытается притворяться тонким. — Это очень красиво, — сказала я честно.       И вот тут уже улыбнулся он — по-настоящему, без этой своей осторожной сдержанности. Я спрятала закладку в книгу, которую держала под мышкой, и вдруг поняла, что надо что-то сделать. Что-то нормальное. Не стратегическое. Не полезное. Не рассчитанное.       Просто человеческое. Поэтому я придвинулась и коротко, неловко обняла его. Совсем недолго. На пару секунд. Но этого хватило.       Пламя дрогнуло в нас обоих — его прохладное, дождевое, моё тёплое, удерживающее — и на мгновение всё внутри стало удивительно тихим. Правильным.       Нэй, появившаяся у двери, ничего не сказала. Что уже само по себе было почти историческим событием. — Не болей больше слишком усердно, — пробормотала я, отстраняясь. — Это уже выглядит как хобби. — Постараюсь, — ответил он, всё ещё слегка краснея.       Я поднялась. У двери обернулась. — И, Базиль? — Да? — Когда-нибудь, если рядом будет слишком шумно… попробуй сначала не бороться, а выровнять дыхание. Иногда этого уже хватает.       Он кивнул медленно, будто не до конца понял, но запомнил. Ну и славно. Я ушла раньше, чем он успел бы сказать что-то ещё. Потому что ещё чуть-чуть — и мне бы стало по-настоящему тяжело. А я пока не была готова честно проживать расставания. У меня и без того список дел был насыщенный.

***

      Утро вылета началось с ощущения, что я снова куда-то не успеваю, хотя на деле за меня уже всё сделали другие. Чудесно. Люблю контроль над своей жизнью. Особенно когда он не мой.       Сумку собрали ещё ночью, медведя я убрала в инвентарь, книги распределила так, будто собиралась не лететь домой, а переезжать как минимум с маленькой библиотекой, а сама с утра сидела на кровати, уставившись в окно и слушая музыку в одном наушнике.       Реборн пришёл вовремя. Разумеется.       Выглядел так, будто аэропорт, перелёт и сопровождение десятилетней девочки — не самый странный пункт в его рабочем расписании. И это, пожалуй, пугало больше всего. — Готова? — спросил он, окидывая взглядом палату. — Физически — да. Морально — никогда, — ответила я, сползая с кровати.       Он хмыкнул. — Уже лучше. Значит, возвращаешься к жизни. — Или к сарказму. Но, возможно, это одно и то же.       Дорога до аэропорта прошла почти тихо.       Почти — потому что полная тишина рядом с Реборном ощущалась бы уже как отдельный психологический эксперимент. Он не разговаривал без необходимости, но и не уходил в ледяное молчание. Просто присутствовал рядом так уверенно, что вокруг него всё автоматически выстраивалось в понятную структуру. Бумаги, регистрация, люди, багаж — всё решалось быстро, ровно и без ненужной возни.       Я, как честная жертва обстоятельств, просто шла следом и делала вид, что ничуть не наслаждаюсь отсутствием необходимости решать что-то самой. Ложь, конечно. Наслаждалась. Совсем чуть-чуть.       В самолёте мне досталось место у окна. Реборн сел рядом. Я тут же воткнула наушник в ухо, прижала к груди книгу и уставилась в иллюминатор с тем выражением лица, которое должно было символизировать очень глубокую занятость и внутренний покой.       Судя по тому, как он на меня посмотрел, символизировало это всё скорее «я сейчас либо думаю, либо прячусь, а возможно, и то и другое». — Ты слишком старательно делаешь вид, что расслабилась, — заметил он, когда самолёт уже набирал высоту.       Я не повернула голову. — А вы слишком старательно делаете вид, что это не проверка. — Это не проверка. — Значит, вы просто раздражаете меня бесплатно. Как щедро.       Он усмехнулся. Я всё же повернулась.       За окном облака постепенно собирались в мягкие, светлые пласты. Очень мирно. Очень красиво. Очень не похоже на мою жизнь.       Музыка в наушнике текла спокойно, ритмично, и я почти уже начала по-настоящему расслабляться, когда самолёт ощутимо тряхнуло. Небольшая турбулентность. Ничего серьёзного.       Но тело всё равно дёрнулось раньше разума, пальцы сжались на подлокотнике, а книга едва не соскользнула с колен. Реборн поймал её раньше, чем она успела упасть. Очень ловко. Очень бесит. — Спасибо, — буркнула я, забирая книгу. — Плохо переносишь полёты? — Плохо переношу отсутствие контроля, — ответила я прежде, чем успела подумать.       Потом сама же скривилась. Вот же язык мой, враг мой, предатель и потенциальный источник будущих проблем. Реборн, конечно, заметил. — Полезная черта, — сказал он спокойно. — Для того, кто собирается жить среди людей.       Я нахмурилась. — Вы говорите так, будто это уже странно.       Он не ответил сразу. Только чуть склонил голову, глядя на меня слишком внимательно. — Разве нет?       Меня это раздражало. И, что хуже, не только раздражало. Потому что внутри всё ещё шевелилось то самое чувство — довериться ему наперекор логике. Не полностью. Не слепо. Не как ребёнок взрослому. А скорее как человек тому, кто не пытается притворяться безопаснее, чем есть.       Очень плохая привычка.       Очень опасная.       Очень, к сожалению, живая.       Я отвернулась к окну. — Пока что я собираюсь просто дожить до ужина без новых катастроф. Дома. Желательно в любой пижаме. — Скромные цели. — Зато реалистичные.       Самолёт тряхнуло снова. Я прикрыла глаза, сделала вдох и попыталась выровнять дыхание так, как говорила Базилю. Не бороться. Не сжиматься. Не ждать удара. Просто поймать ритм и удержать себя в нём. И вдруг почувствовала тепло в груди. Очень знакомое. Очень тихое.       Первый отклик Пламени в больнице был робким, почти случайным. Сейчас же оно отозвалось увереннее — не вспышкой, не мощью, а удержанием. Как будто где-то внутри меня уже выстраивалась новая привычка: не рушиться вместе с внешним движением. — Хорошо, — тихо сказала Нэй, появившись у прохода. — Вот так. Не гаси страх, не воюй с ним. Держи ось. Небо не обязано быть бесчувственным. Оно обязано удерживаться.       Я едва заметно кивнула. Реборн это заметил. — Что? — Ничего, — ответила я автоматически. — Просто… вспомнила одну мысль. — Полезную? — Удивительно, но да.       Реборн откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, делая вид, что разговор окончен. Но я чувствовала — нет. Не окончен. Он всё ещё наблюдает. Всё ещё примеряет кусочки. Слишком много совпадений уже накопилось.       Игрушка.       Манера держать паузы.       Это странное, почти взрослое движение плеч, когда я скрываю напряжение за шуткой.       Моя привычка уводить разговор в сторону в последний момент.       И, пожалуй, главное — слишком знакомая для него смесь усталости, злости и живучести.       Я начала клевать носом где-то над Венецией. Сначала честно пыталась держаться. Потом книга сползла с рук, музыка в наушнике стала слишком далёкой, и сон накрыл резко, липко, как бывает только после долгой болезни. Последним, что я успела понять, было: я слишком устала, чтобы держать лицо. Очень плохой знак.       Реборн не собирался спать.       Он вообще плохо спал в транспорте, а рядом с ребёнком, который слишком часто напоминал ему о будущем, и подавно. Поэтому, когда Тсуна всё-таки отключилась, он только чуть повернул голову и стал смотреть внимательнее.       Во сне она выглядела младше.       Не намного. Но достаточно, чтобы это резало глаз сильнее обычного. Слишком тонкие запястья, книга, съехавшая к краю колен, спутанный провод наушников, стиснутые пальцы, будто даже во сне она держала что-то, чего здесь уже не было. Пожалуй, только это и спасало разум от окончательной неразберихи: ребёнок перед ним был ребёнком. Слишком реальным, слишком живым, слишком уставшим.       Но память — мерзкая, упрямая тварь — уже однажды показала ему продолжение.       И потому он не сразу понял, в какой момент простое наблюдение сменилось этой тихой, неприятной уверенностью, которая обычно приходит не вспышкой, а складыванием слишком большого числа деталей в одну фигуру.       Самолёт снова слегка качнуло. Реборн смотрел на неё молча.       Во сне с неё слетало почти всё лишнее. Осторожность. Колкости. Это её странное, почти взрослое умение вовремя увести разговор в сторону, прикрыть мысль шуткой, спрятать напряжение за ровным голосом. Оставалась только усталость. И что-то ещё, неприятно знакомое, хотя он бы не смог разложить это по полкам прямо сейчас.       Его раздражало уже само наличие этой мысли.       Потому что женщина из будущего и девочка рядом с ним не были похожи внешне. Вообще. И не должны были цепляться друг за друга в голове настолько навязчиво. Но память, как обычно, игнорировала здравый смысл именно тогда, когда от неё требовалось вести себя прилично.       Мягкая игрушка.       Привычка вцепляться пальцами во что-то, когда внутри растёт напряжение.       Этот её ровный взгляд, слишком внимательный для ребёнка.       Редкие интонации, в которых внезапно проступает не детская лёгкость, а что-то другое — старше, суше, опаснее.       Мелочи.       Обычные, раздражающие мелочи, из которых пока нельзя собрать доказательство. И всё же Реборн поймал себя на том, что рассматривает её слишком долго. Не потому, что видел перед собой ту женщину. Нет. А потому, что впервые допустил действительно неприятную мысль:       а если это не случайное сходство?       а если однажды из этой девочки действительно вырастет кто-то, кто сможет смотреть на него так спокойно, словно давно уже знает его слабые места?       а если та будущая встреча — не абсурдная ошибка времени, а продолжение чего-то, что только начинается сейчас?       Мысль была мерзкой. И именно поэтому прилипла намертво.       Реборн медленно отвернулся к окну, разглядывая светлые облака за стеклом и слишком ровную линию крыла. Нет. Пока что это ничего не доказывало. Пока что перед ним был просто странный ребёнок с опасным Пламенем, слишком быстрым умом и привычкой выживать красиво даже тогда, когда это неуместно.       А женщина из будущего — отдельная проблема. Отдельная заноза. Отдельный повод сильнее ненавидеть Бовино и их игрушки со временем. И всё же где-то глубоко внутри уже шевелилось очень тихое, очень неприятное чувство. Не уверенность. Предчувствие. Будто однажды эти две линии всё-таки сойдутся. И вот тогда у него, возможно, появятся ответы.       Или станет только хуже.