Счастье, выжженное пламенем

«Жизнь — это то, что с тобой происходит, пока ты строишь планы»

Джон Леннон

— Хах… Думаешь, я не запомнила все твои трюки за года совместного проживания?       Голос у неё был слишком спокойный для человека, который только что выбил у него из рук ситуацию, оружие и, кажется, остатки душевного равновесия.       Реборн опасно щурится, усмешкой прикрывая вполне уместное недоумение, и резким движением пытается вырвать руку из захвата, одновременно перехватывая взглядом пистолет. Но женщина рядом, будто заранее зная, что именно он сделает, делает лёгкий шаг назад и с явным интересом крутит его оружие в пальцах. А потом и вовсе подбрасывает.       Реборн бросается вперёд мгновенно. И замирает. Пистолет не падает. Не отлетает. Не взрывается, и на том спасибо.       Металл просто рассыпается на светящиеся блики и тает в воздухе, будто его никогда и не было. — Всё ещё любишь эффектные жесты, — почти ласково замечает она. — Я, честно говоря, скучала.       Вот это уже откровенное хамство.       Взгляд Реборна быстро скользит по комнате. Тёплый рассеянный свет, будто нарочно смягчающий углы. На спинке кресла брошена чёрная рубашка. На столике лежит шляпа — почти точная копия той, что сейчас на нём. На дальней полке в тени сидит мягкая игрушка — то ли медведь, то ли кролик, и этот нелепый предмет только сильнее портит общую картину, потому что выглядит подозрительно обжито. Будто он уже бывал здесь. Будто его ждали.       Нет. Хуже.       Будто здесь не просто ждали — под него оставили место. Не гостевое, не случайное, не временное. То самое, которое не готовят для чужих. Реборн терпеть не мог подобные намёки.       Люди могут собирать досье. Могут подкупать слуг. Могут, если очень повезёт, вытащить из чужого прошлого пару грязных фактов и вообразить, что этого достаточно для власти. Но обжитость не подделывается. Она всегда состоит из мелочей, на которые не хватит фантазии у постороннего.       А здесь мелочей было слишком много.       Потом он снова переводит взгляд на женщину.       Тонкие пальцы с лёгкими мозолями на ладонях. Приподнятый подбородок. Усталые глаза, в которых слишком много осведомлённости и слишком мало удивления. И неприятное чувство, что сейчас изучают именно его, а не наоборот. — А я и забыла, какой ты был десяток лет назад… — её губы чуть изгибаются. — Хотя нет, вредность твоя переживёт и старость, и проклятие, и, подозреваю, пару концов света. Роберто.       Реборн мысленно перебрал варианты почти машинально. Иллюзия? Нет. Для иллюзии слишком плотное ощущение присутствия. Провокация Вонголы? Тогда исполнение было чересчур личным, а Вонгола редко вкладывается в тонкость там, где можно обойтись грубой силой и парой печатей. Безумная? Возможно. Но безумцы не попадают в болевые точки с такой точностью. Значит, оставался самый неприятный вариант.       Она либо действительно знала, о чём говорит, либо каким-то чудом успела прожить рядом с ним достаточно долго, чтобы выучить его хуже собственной молитвы. Оба варианта были отвратительны.       И имя, произнесённое с этой совершенно недопустимой, тёплой лёгкостью, заставляет его сжать губы.       Это раздражало сильнее угрозы.       Угроза — честная вещь. У неё есть форма, намерение и вполне удобная точка, куда можно выстрелить. А вот такая интонация была хуже. Слишком тёплая для шантажа. Слишком личная для игры. Слишком уверенная, будто она имела на неё право. Люди не произносят его имя так, если им его просто сообщили.       Так говорят только те, кто уже привыкли к нему вблизи.       В следующее мгновение он уже рядом. Вжимает её в стену, перехватывает запястья, нависает сверху. Она не сопротивляется. Даже не пытается. Только чуть прищуривается и с каким-то живым, почти раздражающим азартом смотрит ему в лицо.       И это злит ещё сильнее. — Имя, — коротко говорит он. — Откуда? — Сам же и рассказал мне когда-то, — отвечает она легко, будто речь идёт о чём-то мелком и почти смешном. — Просто не в этой точке времени. Не дёргайся так, дорогой, а то со стороны это будет выглядеть так, будто тебя пугают умные женщины. Очень неловко.       Реборн продолжает вглядываться в её лицо. Что-то в нём цепляет — не внешне, нет. Он видел слишком много красивых лиц, чтобы вестись на это как мальчишка. Но здесь было что-то другое. Складка между бровей. Манера держать взгляд. Усталость, вплавленная в лицо так глубоко, будто она там уже давно прописалась. И ещё — раздражающее ощущение узнавания, которое никак не хотело складываться в полноценную мысль. — Сначала я бы поинтересовался, к кому именно стоит относиться поуважительнее, — отвечает он ровно. — А уже потом подумал бы о последствиях. — Тогда ускорю твои мыслительные процессы, раз сам не можешь сопоставить простые вещи.       И в голосе у неё на одно короткое мгновение проступает что-то слишком знакомое. Настолько, что это почти бесит.       Реборн ослабляет хватку ровно настолько, чтобы она не решила, будто одержала какую-то моральную победу. Она тут же пользуется этим — подаётся ближе, прихватывает ворот его рубашки и тянет вниз, словно имеет на это полное право.       Вот теперь злость становится по-настоящему честной.       Не потому, что она осмелилась. Осмелиться многие пытались. Обычно один раз. А потому, что движение вышло слишком естественным. Без напряжения, без внутренней подготовки, без того короткого мига неуверенности, который всегда есть у человека, нарушающего чужую дистанцию впервые.       Так не лезут через чужие границы. Так касаются того, кого уже трогали сотни раз — и ни разу за это не пожалели.       Мысль была настолько неприятной, что захотелось немедленно придушить уже не её, а собственное воображение.       А потом вместе с ней — ещё кое-что похуже.       Совсем короткое, почти неприличное желание посмотреть, что она сделает дальше, если не оттолкнуть. Не как она будет выкручиваться. Не как станет оправдываться. А именно — как далеко позволит себе зайти.       Очень неправильная мысль.       Настолько неправильная, что Реборн давит её мгновенно, с тем же внутренним раздражением, с каким обычно давит у себя всё человеческое, что не даёт прямой практической пользы. — Говори, — холодно бросает он. — Есть у меня одна просьба, которая напрямую касается и тебя, дорогой, — её голос теперь тише, почти шёпот. — И если не хочешь остаться на привязи у Советника и старика Девятого, то запомни мои слова.       Он не перебивает.       Она говорит быстро. Про проклятие. Про нестабильные пустышки. Про то, что Вонгола слишком любит делать вид, будто держит всё под контролем, когда на деле просто заворачивает проблемы в красивую бумагу и вручает их тем, кто ещё способен бегать. Про людей, которых принесут в жертву не со зла даже, а из удобства.       На этом месте её голос едва заметно меняется. Не ломается — для этого она, очевидно, слишком упрямая тварь. Но на одно мгновение в нём проступает не язвительность и не насмешка, а что-то куда хуже: усталое знание человека, который уже видел, как именно удобство оформляют в официальный документ, заворачивают в правильные слова и кладут на стол с таким видом, будто совершают благо. И вот это Реборну не нравится почти сильнее всего остального.       Ложь он знал слишком хорошо. Паника тоже. Оба вкуса были знакомыми. А вот такую интонацию обычно приносили с собой люди, которые не фантазируют. Люди, которые однажды уже не успели.       На слове «пустышки» что-то внутри у него неприятно дёргается. Неприятнее всего было даже не само слово. А то, как легко оно прозвучало у неё во рту — без пафоса, без суеверного шёпота, без привычной вонгольской театральности, которой обычно прикрывают всё, в чём не хотят разбираться слишком глубоко.       Будто для неё это давно уже не тайна, не легенда и не объект осторожных догадок. Будто это старая рана, о которую она просто снова задела рукой.       На слове «привязь» — ещё сильнее.       И лишь потом он замечает кольцо на её пальце. Тяжёлое. С гравировкой Вонголы. Не новое. Не случайное.       Вот тогда в голове у него и щёлкает окончательно. Кольцо добивает картину с той бессердечной аккуратностью, на которую обычно способен только очень плохой день. Не парадное. Не надетое ради красивого жеста. Такое носят долго. Такое забывают снять.       Такое перестают ощущать на руке, когда оно уже становится не украшением и даже не символом, а частью клетки. И вот тогда заинтересованность действительно оказывается хуже злости.       Но щелкает не полностью. Не красиво. Но уже достаточно, чтобы желание вцепиться в женщину за горло уступило место куда более мерзкому ощущению — заинтересованности.       Через пять минут его выбрасывает обратно.       Возвращение ощущается почти оскорбительно. Слишком яркий свет. Слишком ровный пол под ногами. Слишком знакомые лица людей, которые всё ещё, кажется, свято верят, что находятся внутри контролируемого процесса.       На короткое мгновение зал кажется декорацией.       Аккуратной, дорогой, хорошо охраняемой — и совершенно бесполезной в тот момент, когда настоящая проблема уже вошла внутрь без разрешения, поговорила с ним чужим голосом и оставила после себя больше вопросов, чем все эти люди могли бы вынести за год.       Чудесно.       Просто восхитительно.       Зал, учёные, раздражённый советник, Тимотео, лица с выражением «что это сейчас было» и лёгкий металлический привкус во рту. Реборн поправляет галстук, выравнивает осанку и делает вид, будто всё в полном порядке.       Пистолет, к слову, назад он так и не получил. Это, пожалуй, задевало особенно лично.       Не потому, что он не мог достать новый.       А потому, что подобные вещи не воруют у него безнаказанно. Их не растворяют в воздухе, не комментируют почти ласковым голосом и уж тем более не превращают в часть какого-то интимного, понятного только двоим разговора, на который он, что особенно унизительно, не помнил, чтобы соглашался.       Очень невежливо.       Очень в её стиле — если допустить на секунду самую мерзкую из версий: стиль у неё действительно когда-то успел появиться.       Иемитсу, наверное, улыбнулся бы первым. Отшутился бы. Сдвинул бы разговор туда, где людям удобнее дышать и делать вид, что всё не настолько плохо. А потом запомнил бы каждую паузу.       Потому что в словах Реборна важнее всего обычно не то, что он сказал. А то, о чём решил промолчать. И если он проглотил имя, подробность или чужую интонацию, значит, именно там и сидела настоящая проблема.       Тимотео смотрит внимательнее остальных и, в отличие от советника, не спешит делать вид, будто понимает ситуацию достаточно, чтобы раздражаться. За свою жизнь он слишком часто видел угрозы.       Эта не походила на угрозу.       Угрозы входят в комнату с шумом. Требуют. Давят. Демонстрируют силу. А то, что сейчас мелькнуло в лице Реборна, было хуже. Узнавание.       И подтверждение чего-то, чему пока ещё не дали имени.

***

      Реборн не любил вещи, которые цеплялись за память против воли.       Поэтому всю дорогу до Милана его раздражало не столько само временное смещение — Бовино он мысленно проклял ещё в первые минуты, — сколько женщина. Её голос. Манера стоять слишком близко. То, как она произнесла «Роберто», будто имела право. И то короткое, особенно неприятное осознание, что, окажись у них не пять минут, а хотя бы десять, он бы не ограничился вопросами.       Мысль была гадкой. Реборн не любил гадкие мысли. Ещё сильнее он не любил, когда они были честными.       И потому, стоя у окна в миланской клинике уже через несколько дней, он поймал себя на очень сухом, но зато полезном выводе: кем бы ни была та женщина, она знала его слишком хорошо. Настолько хорошо, что однажды это либо станет проблемой, либо уже стало.       А потом он вспомнил, чью палату должен был навестить. И раздражение стало другим. Тише. Точнее.       Потому что девочка в палате и женщина из будущего не были одним человеком для глаза. Но уже были им для памяти.

***

      Жизнь — довольно смешанное, абстрактное нечтно. Одно сплошное пятно, клякса, только приглядишься — разделяется на кучку и еще больше мелких пятен, совершенно не имеющих никакого смысла. А если совсем не повезёт, ты в какой-то момент поймёшь, что всё это месиво сверху приправлено сюрреализмом, плохим вкусом и редкой нелюбовью вселенной лично к тебе.       В голове первое время стояла удобная, вязкая пустота. Мысли текли лениво, как сироп, и примерно с той же полезностью. Я на автомате открывала рот, когда врач просил. На автомате прикрывала глаза, когда снова брали кровь. На автомате глотала таблетки, кивала, ела, спала и просыпалась под сочувствующие взгляды медсестёр.       Всё очень мило.       Чуть-чуть хотелось умереть от этого ещё раз, но уже чисто из принципа.       Усмехаюсь. Как же все просто, до безумного просто, господа! Хочешь выжить в этом мире, родившись уже заклейменным чужими ожиданиями, своим Пламенем и отвратительно удачной наследственностью? Стань монстром.              Научись смотреть на всех так, будто каждый может однажды вонзить тебе что-нибудь жизненно неприятное между рёбер. Борись, борись, борись. Иначе всё это не имеет смысла.       Шоичи все же умер у меня на руках.       Мир внезапно окрасился теми самыми темными пятнами, заставляя меня с отчаянной горечью наблюдать, как окружающее пространство в моей голове теряет краски, приобретая такие привычные пятьдесят оттенков серого.       Этот чертов мальчишка в один момент вздрогнул, выгнулся, рванный выдох сорвался с его губ и это был последний воздух, который попал в его тело в этой маленькой, хрупкой и такой, черт возьми, значимой и великой судьбе.       «Лучше бы меня вот так» — проскальзывает мысль, взгляд в который раз очерчивает пустую светлую стену, такие милые часы, висящие на стене в виде бабочки, по рисункам каких-то отдаленных мультяшных героев, которые заставляли лишь нахмуриться от этих глупых улыбок.       «Почему, почему, почему?!»       Злость поднималась из самой глубины души, выплескиваясь на все. И на мафию, и на Вонголу, чертову Вонголу, которая не может нормально навести порядки, на людей, столь беспомощных, столь бесполезных, на саму себя, точно такую же бесполезную. Где-то сквозь ворох несчастных мыслей проскочила одна рациональная — это столь бесполезно обвинять и Вонголу, и людей, но это отнюдь не имело значения сейчас.       Хотелось одного — уткнуться куда-то и разрыдаться, чтобы на мгновение, но стало легче.       Да уж, отлично. Очень здоровое отношение к жизни. Психолог бы прослезился. Или выписал бы мне целый мешок таблеток и убежал.

***

— Пап, можешь… попросить сока?              Иэмицу вздрагивает так внезапно, будто я не попросила сок, а объявила войну половине Италии. Сразу оборачивается, почувствовав, как мои пальцы цепляют ткань его одежды. Кивает почти слишком быстро, осторожно высвобождает рукав и уже через секунду оказывается рядом с персоналом.       Я смотрю ему вслед и ловлю себя на странной, почти нелепой мысли: в этом огромном, шумном, страшноватом мире взрослый мужчина с лицом советника Вонголы всё ещё умеет паниковать из-за того, что его дочь захотела вишнёвый сок.       Это почему-то греет.       Он был виноват. Это чувствовалось слишком ясно. Из того, как он смотрел на мои руки — бледные, местами синие от капельниц и анализов. Из того, как слишком часто задерживался вечером, когда думал, что я уже сплю. Из того, как старательно держал лицо, пока врач говорил о состоянии «стабильно тяжёлое» спокойным, рабочим голосом, будто речь шла о сломанном приборе, а не о ребёнке.       Иэмицу ведь правда думал, что смог спрятать нас достаточно далеко. Маленький город. Редкие приезды. Тихая семья. Не слишком заметная жизнь. Не слишком мафиозная для тех, кто не знает, куда смотреть.       Хороший план. Жаль только, что реальность о чужих планах, как правило, не спрашивает. Особенно, если твоя дочь — чертов магнит для неприятностей.       Когда Нана дозвонилась до него, он, как потом признался, сперва не понял, насколько всё плохо. Услышал всхлипы, сбивчивые слова, «Тсу-чан нет дома уже день», и — отец года, аплодисменты стоя — отшутился, что я могла остаться у подруги, засидеться с книгой, вырубиться после фильма или просто устроить себе день отдыха, как иногда бывало.       Потому что я же обычно предупреждала. Конечно предупреждала. «Чтобы никто не волновался, пап. Мало ли что?» Да, Тсуна, молодец. Очень предусмотрительно. Особенно теперь. — Не волнуйтесь так сильно, синьор Емицу, — мягко произносит одна из медсестёр, протягивая ему бутылочку и трубочку. — Дон Тимотео уже распорядился, палата подготовлена, главврач предупреждён.       Отец кивает и забирает сок, прикрывая глаза на долю секунды. От этого короткого движения в нём вдруг становится видно не только заботливого папу, но и человека Вонголы. Того самого, который уже понял: это не просто трагедия, не просто случайность, не просто кошмар, о котором потом стараются не говорить за ужином.       Это ошибка. Его ошибка. И кто-то за неё ответит. — Поспишь ещё, милая? — спрашивает он уже у кровати.       Я коротко мотаю головой и отворачиваюсь к окну, кутаясь в мягкий свитер. Замёрзла. Опять. По-моему, у моего организма на этом этапе вообще было два хобби: дрожать и устраивать мне сюрпризы.       Иэмицу опускает взгляд на стеклянную бутылочку в руке. Стекло тихо хрустит под его пальцами.       Ну да. Кому-то и правда очень сильно не повезёт.

***

— Девочка сильная, — негромко произносит Тимотео, глядя сквозь стекло палаты.       Он стоит у окна в небольшом кабинете при клинике, опираясь ладонями на трость, и выглядит так, будто уже прожил достаточно, чтобы не удивляться даже таким историям. Рядом — Иэмицу, напряжённый, с тяжёлым лицом человека, который хочет немедленно исправить всё и сразу, но слишком хорошо понимает: некоторые вещи уже произошли. Их нельзя отмотать. Нельзя заткнуть. Нельзя заставить быть не своими. — Сильная, — тихо повторяет Иэмицу, и в голосе у него нет ни капли радости. Только усталость.       Потому что сила ребёнка после такого — не подарок. Это скорее пугающее напоминание, что он выжил не благодаря тебе. Тимотео медлит и только потом добавляет: — Но сила у детей редко означает готовность.       Иэмицу сжимает челюсть. Он и сам это знает. Знает слишком хорошо. Если бы Тсуна была слабее, если бы не полезла, если бы испугалась и убежала… может, всё закончилось бы иначе. Мысль гадкая, стыдная, честная. Оттого и сидит глубже прочих. — Я должен был предугадать, — говорит он.       Тимотео не торопится утешать. В этом и была его особенно неприятная стариковская черта — он не разбрасывался ложным теплом там, где вина уже пустила корни. — Ты должен был лучше спрятать семью, — отвечает он спокойно. — Но теперь важнее другое. Что мы будем делать с тем, что девочка теперь несёт в себе.       Иэмицу поднимает на него взгляд. Не «для неё». Не «с ней». А именно — с тем, что она теперь несёт.       И именно в этот момент он особенно ясно понимает: всё уже изменилось. Даже если она улыбнётся, даже если вернётся домой, даже если однажды станет смеяться так же легко, как раньше — назад всё равно уже не откатится.       У двери тихо раздаётся голос: — Или вы можете хотя бы не делать вид, что это предмет мебели, который просто нужно аккуратно переставить.       Реборн стоит у косяка, сложив руки на груди, и смотрит на них с тем сухим раздражением, которое в его случае почти сходит за участие.       Тимотео чуть щурится. — Ты что-то хочешь сказать? — Да, — легко отвечает Реборн. — Если туманники ещё раз полезут к ней в голову без её ведома, она это заметит. И доверия к Вонголе это почему-то не прибавит. Странно, правда?       Иэмицу резко оборачивается. — Она не должна нести это одна. — Тогда не надо сначала ломать, а потом великодушно чинить, — спокойно отрезает Реборн.       Повисает тишина.       Неприятная. Честная. Очень в духе семьи, которая обожает делать вид, будто всё решаемо, если достаточно вежливо это обсудить.       Тимотео опускает взгляд. — Если ребёнку станет легче пережить случившееся, я бы не назвал это ломкой.       Реборн тихо хмыкает. — Или ей просто станет удобнее молчать.       Вот тут Иэмицу впервые по-настоящему вздрагивает. Потому что эта формулировка слишком близка к тому чувству, которое он сам уже несколько дней не мог толком назвать.

***

      Шла я на поправку, если верить Системе, почти образцово.       Каждый день эта ехидная дрянь выдавала мне проценты восстановления, будто я — особо нервный проект, внезапно переживший неудачную сборку. Напоминала, что да, дырку от пули она, так и быть, залатала, но последствия перегруза, интоксикации, смерти ребёнка на руках и стремительно портящейся психики мне всё же придётся разгребать самой. Очень мило и великодушно с ее стороны.       Статус «Оплошавший герой» по-прежнему висел перед глазами и портил настроение одним своим существованием. Слегка резал Удачу, неприятно зудел на задворках сознания и напоминал о последнем задании, которое теперь уже невозможно было забыть.       Герой, ага. Догеройствовалась.       Но одновременно где-то внутри всё отчётливее звучало противное, упрямое «надо». Надо докопаться до правды. Надо понять, кто за этим стоял. Надо стать сильнее. Не в красивом пафосном смысле, а в самом приземлённом и полезном: думать правильно, считать последствия, перестать лезть туда, где у тебя нет выхода, плана и контроля. Надо вырезать эту опухоль со временем, с хирургической точностью и безразличием.       Не герой. Стратег.       Серая фигура, если понадобится. Серый кардинал, если дойдёт до этого. Но уж точно не девочка, которая снова останется на бетонном полу с чужой кровью на руках и вопросом «почему я опять полезла?». Не позволю.       А потом я поняла кое-что ещё более мерзкое. Мне было… слишком спокойно.       Не всегда. Не постоянно. Не так, чтобы это сразу бросилось в глаза. Но однажды ночью я проснулась после сна, в котором снова видела Шоичи, и вдруг села на кровати с очень неприятным ощущением, что эмоция запаздывает.       Я помнила. Его лицо. Переулок. Крик. Собственное Пламя.       Но реакция на это всё словно шла через слой ваты. Будто кто-то слишком аккуратно, почти деликатно приглушил острые края. Не стёр — нет. Просто сделал удобнее.       И от этого меня пробрало сильнее, чем от любого кошмара. — Система, — шепчу я в пустоту, сжав пальцы на одеяле. — Только не говори, что это мне просто «полегчало».       Окно вспыхивает почти сразу.

«Зафиксированы следы внешнего воздействия на эмоционально-памятные узлы

Источник: Пламя Тумана

Попытка: частичное сглаживание травматического отклика, коррекция ассоциативной цепи, понижение интенсивности негативной фиксации

Итог:

— ядро личности: сохранено

— ключевая память: сохранена

— поверхностные эмоциональные отклики: частично затронуты

— прямой доступ к глубинным узлам: запрещён, спасибо защите

К вам действительно лезли в голову.

Снова.

Как невежливо«

      Я несколько секунд просто смотрю на окно, не моргая. А потом очень тихо, очень зло смеюсь. Ну конечно.       Очень по-взрослому. Очень гуманно. Очень в духе Вонголы: если ребёнку больно, не надо спрашивать, чего он хочет. Надо просто слегка подправить ощущения, чтобы всем вокруг было легче дышать.       И вот тогда я впервые делаю по-настоящему взрослый вывод. Если они думают, что мне стало легче — отлично. Пусть думают.       Потому что в этот момент я окончательно понимаю: если хочу вернуться в Намимори, если хочу оказаться там, где сама смогу искать силу, связи и нужных людей, мне надо не спорить.       Мне надо подыграть.       И, господи, как же мне от этого самой противно.       Внутри постепенно выстраивалась собственная система — разделяющая меня на два, три, четыре слоя. Что-то, что будет болеть вечно. Что-то, что будет вечно искать помощи. Что-то, что будет мрачно усмехаться и действовать, обдумывать.       И это не ужасало. Только радовало.

***

— Но… Но приёмные часы ведь уже закончились, мы не можем! — Заткнись, Дино. Помни, что у тебя тренировка после маленькой прогулки.       Я отрываю взгляд от окна и медленно поворачиваю голову к двери. Сначала — недоумённо. Потом — уже с вполне искренним интересом.       Потому что дверь распахивается так бодро, словно по ней только что проводили тараном атаку, а за ней стоит слегка раздражённый Реборн. За его плечом, прижавшись к стенке в коридоре, торчит высокий светловолосый парень и выглядит так, будто очень хочет жить, но пока ещё не до конца уверен, что ему позволят.       Ну да.       Что-то в этом мире всё-таки вечно. Например, патологическая любовь Реборна к дрессировке собственных учеников. — Эм… Рада вас видеть, Реборн-сан. Вы решили навестить меня? — спрашиваю я, приподнимаясь на подушках и стараясь не выглядеть как человек, которого победили детский организм, фенобарбитал и судьба.       Он аккуратно прикрывает за собой дверь и усмехается. — Как я и говорил, с тобой одни проблемы. Хотя не больше, чем от неумехи-Дино.       Проходит к креслам, садится так, будто это его личный кабинет, и ставит на столик чёрный картонный пакет с красивой эмблемой. Я, конечно же, сразу же начинаю подозревать всё плохое. — Твой отец всполошил всех, — добавляет он. — Правда? — тихо переспрашиваю я, разглядывая его с интересом. Врать себе смысла нет: он действительно был завораживающим. Не в слащавом смысле. Скорее так, как завораживает лезвие — красиво ровно до тех пор, пока не вспоминаешь, для чего оно вообще нужно. Отвести взгляд уже не хотелось. Хотелось продолжать смотреть. Словно травма напрочь стерла эту тонкую грань, что разделяла мир и фантазии.       И всё же, после месяца размышлений на больничной койке я пришла к очень взрослому и очень практичному выводу: дружелюбные отношения с теми, кто потенциально может однажды спасти твою шкуру, — вещь полезная. А тут Милан, Вонгола и Аркобалено в одном флаконе. Чем не подарок судьбы? Хотя нет, судьба обычно дарит мне что-нибудь похуже. — Стал бы я изощряться на такой банальной лжи? — спрашивает он, чуть приподнимая бровь.       Я качаю головой. — В вашей любви к банальностям я правда сомневаюсь.       Он окидывает взглядом палату. Я незаметно выдыхаю. Спокойно сидеть напротив Аркобалено, улыбаться и ещё поддерживать разговор — это, между прочим, отдельный вид спорта. Что-то между акробатикой и затяжным нервным срывом. — Вы пришли с другом? — уточняю я, кивая в сторону двери, и очень стараюсь не улыбнуться слишком уж ехидно. — С учеником, — сухо поправляет он.       Я снова кошусь на пакет. Очень. Подозрительно. Кошусь. — Вы преподаёте что-то? — спрашиваю с самым невинным лицом, на которое сейчас способна. — Или это больше курс выживания с элементами издевательства? — Учу хоть чему-то, чтобы вправить мозги на нужное место.       Мне становится чуть-чуть жалко Дино. Совсем чуть-чуть.       Пауза затягивается. Потом Реборн замечает мой взгляд и произносит: — Открой.       Я тянусь к пакету, заглядываю внутрь… и на секунду выпадаю из реальности. Там медведь. Большой. Тёмный. В шарфике. Оранжевом.       Медленно поднимаю глаза на Реборна.       Он смотрит на меня с таким лицом, будто не пришёл в детскую палату миланской клиники с плюшевой игрушкой. — Это… мне? — на всякий случай уточняю я. — Нет, мне, — отвечает он спокойно. — Просто решил похвастаться.       Я всё-таки смеюсь. Тихо. Слабо. По-настоящему. А потом прижимаю медведя к себе.       Мягкий.       Тёплый.       Очень по-идиотски приятный. — Спасибо, — говорю уже тише.       Реборн смотрит на меня пару секунд слишком внимательно, потом чуть кивает. — Практичный подарок.       Ну да, конечно.       Именно так.       Никаких чувств, только тактический плюш. Очень правдоподобно.

***

Система, разумеется, не могла промолчать.

Статус обновлён

Имя: Тсунаёши Савада

Возраст: 10 лет

Уровень: 18

Ранг: C

Общее состояние:

Жива.

Стабильна относительно недавней катастрофы.

Всё ещё немного сломана, но уже в рабочую сторону.

Прогресс реабилитации: 85%

Пламенные каналы: восстанавливаются

Риск отката: средний

Риск повторного внешнего вмешательства: высокий

Поздравляем.

Вы всё ещё проблемный ребёнок, но уже не такой хрупкий на ощупь.

HP: 1710 / 1710

Пламя: 2230

Характеристики:

Выносливость — 48

Мудрость — 36

Сила — 28

Координация — 40

Реакция — 49

Восстановление — 47

Ловкость — 42

Удача — 8

Интеллект — 47

Воля — 55

Очарование — 40

Удача, конечно, выглядит так, будто вы кого-то смертельно оскорбили на небесах.

Остальное — уже терпимо.

Класс: Ближник

Дополнительное направление: Пламенник

Склонности Пламени:

Небо — 100%

Мрак — 100%

Солнце — 53%

Дождь — 9,6%

Облако — 2,2%

Туман — 0,8%

Гроза — 0,6%

Ураган — 0,3%

Примечание:

Небо по-прежнему отвечает за стабилизацию, удержание и выравнивание.

Мрак по-прежнему никуда не делся.

Не делайте вид, что забыли.

Активные статусы:

— Искатель Счастья

— Истинное Небо

— След тьмы

— Попаданец

— Ужас парикмахера

— Прилежная ученица

— Оплошавший герой

— Отмеченная чужой смертью

Дебаффы:

— Холодный отказ

— Посттравматический отклик

— Остаточная интоксикация

— Повреждение пламенных каналов

Навыки:

— Разум Игрока — Max

— Тело Игрока — Max

— Гиперинтуиция — ур. 8

— Контроль Пламени — ур. 6

— Стрельба — ур. 5

— Наблюдательность — ур. 6

— Ложь — ур. 5

— Ирония — ур. 5

— Самоирония — ур. 4

— Тактическое мышление — ур. 2

— Звуковой якорь — ур. 2

— Граница вмешательства — ур. 2

Последние три навыка развиваются подозрительно быстро.

Как будто жизнь изо всех сил намекает вам больше не геройствовать без плана.

Новое задание получено!

«Даже в подобном месте нельзя без друзей!»

Описание: вы в больнице, а мир всё равно требует социализации. Какая жалость.

Задача: не оттолкнуть тех, кто искренне к вам тянется.

Награда:

— +250 XP

— повышение отношений с ближайшим кругом

— шанс на новый навык поддержки

Штраф за провал:

— усиление дебаффа «Холодный отказ»

— чувство вины +100 к ночным кошмарам

Принять?

Да / Да, конечно, будто у меня есть достойный выход»

— Очень смешно, — бормочу я, прижимая к себе медведя.       Система, как и всегда, считает, что да.

***

      Вечером, когда Реборн уже ушёл, а Иэмицу сидел рядом и слушал вполуха моё ворчание про Ханну, которая даже в больницу умудрилась притащить конспекты через Нану, я вдруг поняла одну очень неприятную вещь.       Мне всё ещё жалко. Жалко тех, кто дорог. Жалко тех, кто тянется искренне. Жалко даже себя — иногда, совсем чуть-чуть.       Но жалость больше не была основанием, чтобы бросаться вперёд.       Теперь мне хотелось другого.       Понимать.       Считать.       Выбирать.       Если лезть — то с планом. Если спасать — то имея силы удержать. Если использовать — то осознавая это до конца, не прячась за красивыми словами.       И да, от этой мысли мне было не по себе. Но, пожалуй, именно так и рождается не герой. А кто-то куда полезнее.

***

      Начинать играть пришлось с малого.       С самого мерзкого и самого простого — с правильного лица. Не слишком весёлого. Это было бы подозрительно. Не слишком пустого. Это уже было бы тревожно. А вот чуть уставшая, чуть тихая, чуть мягче обычного Тсунаёши Савада — вполне рабочий вариант.       Проверять пришлось на отце.       Когда Иэмицу пришёл с соком, я уже не лежала деревянным поленом, уставившись в окно, а сидела, поджав под себя ноги, и листала какую-то детскую книжку, которую мне притащила медсестра. Книжка была ужасно скучной, но зато выглядела как вещь, которой должен интересоваться нормальный больной ребёнок, а не девятилетняя попаданка с системным интерфейсом и плохо скрываемым желанием кого-нибудь стратегически уничтожить. — Тсу-чан? — он сразу смотрит внимательнее. Слишком внимательнее. Будто боится, что одно неловкое движение — и я снова исчезну в той своей странной серой тишине, откуда до этого дня не особо возвращалась.       Я поднимаю на него взгляд и заставляю себя сначала просто улыбнуться. Не широко. Не ярко. Так, будто сама не до конца уверена, что это уместно. — Доброе утро, пап.       Он застывает всего на секунду. Потом подходит ближе и ставит сок на тумбочку. — Доброе, милая. Как ты себя чувствуешь?       Вот здесь главное — не переиграть. Не «хорошо». Это враньё грубое, дешёвое, сразу в лоб. Не «ужасно», потому что тогда мы никуда не сдвинемся. А что-то между. — Лучше, — говорю я после короткой паузы. — Правда лучше. Просто… иногда странно.       Он садится на край кресла, не сводя с меня взгляда. И я почти вижу, как у него внутри две версии мира пытаются сожрать друг друга. Одна очень хочет поверить. Вторая боится поверить слишком рано. — Странно как? — тихо спрашивает он.       Я опускаю взгляд на пальцы, будто бы подбирая слова. Хотя на самом деле подбираю я не слова. Я подбираю степень откровенности. — Здесь всё… чужое, — признаюсь, и это уже даже не совсем игра. — Хорошее. Но чужое. Я просыпаюсь и иногда не сразу понимаю, где я. А потом понимаю, и становится… ну, нормально. Но всё равно как-то не так.       Это достаточно честно, чтобы звучать правдиво. И достаточно мягко, чтобы не насторожить его сильнее. Иэмицу медленно кивает. — Домой хочется? — спрашивает он после паузы.       Вот он. Первый настоящий шаг. Я поднимаю глаза не сразу. Делаю вдох. Смотрю на него — осторожно, будто сама боюсь этого желания. — Да, — говорю тихо. — Но я понимаю, что ещё нельзя.       И вот это, кажется, бьёт по нему сильнее всего. Не само «хочу домой». А это моё послушное, разумное «я понимаю».       Отец явно хочет что-то сказать, но не говорит. Только тянется и очень осторожно гладит меня по волосам. Мне, если честно, хочется зажмуриться сильнее и вцепиться в его руку. Потому что тепло. Потому что папа. Потому что так правильно и по-человечески.       И в то же время где-то внутри уже очень ясно работает другая часть меня. Запоминает: эту тему можно продолжать. Не давить. Не просить. Не требовать. Просто понемногу делать дом чем-то, к чему он сам захочет меня вернуть.       От осознания этого становится слегка мерзко. И всё же я не отступаю.       Реборн пришёл днём.       На этот раз — без прорыва в приёмные часы, но с тем же выражением лица, будто мир вокруг вечно тратит его драгоценное время не на те вещи.       Он зашёл, прикрыл дверь и остановился у окна. Не сел. Не заговорил сразу. Просто смотрел. Очень по-реборновски.       Я в этот момент сидела на кровати в наушниках и делала вид, что читаю. На самом деле читала, но так, вполглаза. Сосредоточиться на детской приключенческой книжке, когда тебя сверлит взгляд Аркобалено, — это, пожалуй, уже отдельный навык. Возможно, легендарный.       Вытащив один наушник, я подняла голову. — Реборн-сан. — Тсуна.       Опять это их «здравствуйте, мы оба слишком умны, чтобы тратить силы на лишнюю вежливость». Я уже почти привыкла. Он молчал. Я тоже. Потом он всё-таки произнёс: — Тебе лучше.       Не вопрос. Констатация. И именно это мне не понравилось.       Потому что с вопросом можно играть. С констатацией — нет. Там уже либо соглашайся, либо отрицай, либо выкручивайся. — Немного, — отвечаю осторожно. — Наверное.       Он чуть склоняет голову. — Наверное? — Ну, — я делаю вид, что ищу слова, а сама проверяю его взгляд на малейшее движение. — Мне спокойнее. И меньше болит. Но это же не значит, что всё прошло. Я не дура.       Последние три слова срываются чуть резче, чем я планировала. Вот же прекрасно. Очень аккуратная, контролируемая игра, пока собственный язык не решил, что честность иногда тоже имеет право на существование.       Но Реборн только едва заметно усмехается. — Это как раз было бы страннее всего.       Молчание снова повисает между нами. Мне приходится смотреть на него чуть дольше, чем хочется. А он, кажется, вообще никуда не спешит. И в какой-то момент меня начинает почти раздражать, насколько спокойно он выдерживает паузы. Словно ждёт не моих слов, а того, где именно я проколюсь.       Очень неприятное ощущение. Очень знакомое, кстати. — Вы пришли проведать меня или разобрать на детали? — спрашиваю наконец.       Он не отвечает сразу. — Второе полезнее.       Я фыркаю. — Как хорошо, что вы всё-таки пришли не в роли психолога. — Психологи слишком любят бессмысленные разговоры. — А вы предпочитаете осмысленные издевательства? — Когда есть выбор — да.       Пришлось прикусить себя изнутри. Музыка в одном наушнике продолжала тихо течь, и это почему-то удерживало. Напоминало: не дёргайся. Не торопись. Дыши.       Реборн всё это заметил. Конечно заметил. — Ты стала чаще использовать музыку, — произносит он вдруг.       Я моргаю. Вот уж спасибо. Великолепно. Теперь ещё и это от него не скрыть. — Она не спорит со мной, — отвечаю после паузы. — И не пытается лечить.       Он прищуривается. — Удобно. — Очень. — И помогает?       Вопрос слишком прямой. Я сжимаю пальцами провод наушников и понимаю, что он, зараза такая, снова смотрит не на слова, а на сам жест. — Помогает не разлететься, — признаюсь чуть тише. — Иногда.       И вот тут я вижу это. Очень коротко. Почти незаметно.       Не мягкость. Не жалость. Реборн бы скорее сам себе руку откусил, чем позволил жалости выйти на лицо. Но что-то в его взгляде всё равно меняется. Не сильно. Ровно настолько, чтобы я поняла: он услышал не ответ, а то, что за ним стоит.       Проклятье.       Наверное, именно поэтому в следующее мгновение он вдруг говорит совсем не то, что я ожидала: — Слишком аккуратно.       Я поднимаю на него глаза. — Что? — Ты выздоравливаешь слишком аккуратно.       Сердце неприятно ухает вниз. Ну всё. Приехали. Добрый день, господин Аркобалено. Я, конечно, подозревала, что вы не идиот, но зачем же так сразу. Лицо, впрочем, удержать удаётся. — Это комплимент или обвинение? — Наблюдение.       Я молчу. Он тоже. И в этой паузе становится мучительно ясно: он заметил. Не всё. Не до конца. Но заметил достаточно, чтобы слово «лучше» больше не было безопасным.       Мне бы сейчас отвести взгляд. Съехать. Сделать вид, что не понимаю. Выдать что-нибудь детское и безобидное. Но вместо этого я вдруг чувствую, как под рёбрами шевелится то самое странное, неправильное ощущение — довериться. Не логике. Не здравому смыслу. Не тому списку правил, который я уже мысленно выстраивала.       Ему. Очень плохая идея. И именно поэтому я почти усмехаюсь. — А вы бы предпочли, чтобы я билась головой о стену? — спрашиваю устало. — Нет, — отвечает он спокойно. — Я предпочёл бы, чтобы ты не думала, что всех взрослых можно обмануть одинаково.       Вот это уже было… обидно. Потому что честно. Потому что в лоб. Потому что прав. Я отворачиваюсь к окну и тихо выдыхаю. — Я учту.       И ведь правда учту. Потому что, кажется, первый человек в этой больнице всё-таки не купился.       Вечером того же дня Реборн стоял в маленьком кабинете рядом с Тимотео и Иэмицу и молча смотрел в окно, пока те обсуждали сроки, врачей и «положительную динамику». Положительная динамика, надо же. Очень удобное словосочетание.       Им можно накрыть почти всё что угодно, если произнести достаточно уверенно. — Ей лучше, — сказал Иэмицу, и в голосе у него было столько осторожной надежды, что это звучало почти болезненно.       Тимотео кивнул. — Девочка успокаивается. Возвращается к дому, к семье, к привычным темам. Это хороший знак.       Реборн перевёл на них взгляд. — Или очень грамотный.       Иэмицу хмурится почти мгновенно. — Что ты хочешь этим сказать? — То, что сказал, — спокойно отвечает Реборн. — Она не ломается у вас на глазах. Она подаёт вам ту версию себя, в которую вам удобнее верить.       Тимотео поднимает бровь. — Слишком жёстко для ребёнка. — А смерть ребёнка на руках, интоксикация и попытки подправить ей голову — не слишком? — сухо интересуется Реборн.       Тишина становится плотнее. Иэмицу резко переводит на него взгляд. — Ты уверен, что она заметила?       Реборн усмехается — очень коротко и без всякого тепла. — Я уверен, что она не настолько глупа, чтобы не заметить.       Тимотео опускает глаза на трость, чуть постукивает пальцами по рукояти. — И всё же ей становится лучше. — Нет, — спокойно возражает Реборн. — Ей становится удобнее.       Эта фраза бьёт по Иэмицу сильнее, чем хотелось бы всем присутствующим. Он сжимает челюсть, отводя взгляд. Потому что он тоже это чувствовал. Слишком ровные паузы. Слишком тихие ответы. Слишком разумное «я понимаю, что ещё нельзя домой».       Это было облегчением. И чем-то неправильным одновременно. — Что ты предлагаешь? — спрашивает Тимотео.       Реборн смотрит на него ровно. — Перестать лезть ей в голову. Перестать путать отсутствие истерики с доверием. И, если уж на то пошло, принять, что девочка хочет домой не только потому, что скучает по матери. — А потому что? — тихо спрашивает Иэмицу.       Реборн выдерживает паузу. — Потому что там у неё пространство. И будущее. Свое собственное, которое хочет сберечь.       Он не добавляет: и люди, которых она уже начинает раскладывать по внутренним полкам. И про силу умолчал. Это Иэмицу пока слышать не обязательно. Да и Тимотео тоже.       А я в этот момент лежала в палате с медведем под боком, наушником в одном ухе и очень чётким пониманием: игра началась. Не с ними. С собой. Потому что я уже знала, чего хочу.       Обратно.       В Намимори.       Туда, где можно будет снова дышать без этой красивой миланской клетки.       Туда, где я сама найду силу.       Где сама выберу, к кому тянуться.       Где никто не будет соваться в мою голову под видом помощи.       И теперь оставалось только одно — сделать так, чтобы это желание стало их собственным решением. Совсем не страшно. Совсем не мерзко. Совсем не похоже на то, как рождается новая я. Да-да. Конечно.