Счастье, выжженное пламенем

«Я продолжаю сражаться.

Встаю снова

И снова

Что такое «сдаваться»?

Я не знаю

Этого слова.»

П. Шалчюс

«В Намимори всегда была эта странная черта: он выглядел как декорация к мирной жизни, пока ты не замечал, что сцена залита кровью прошлых актеров».

      Крыша встретила меня ветром, пылью на подошвах и тем особым видом тишины, который не успокаивает, а только сильнее действует на нервы.       Я оперлась ладонями о металлическое ограждение и прикрыла глаза, стараясь дышать ровно. Внизу шумел Намимори — смеялся, перекрикивался, хлопал дверями, звенел велосипедами, жил своей обычной, упрямо-нормальной жизнью. Будто все было спокойно, тихо и мирно. Будто тучи не начинали сгущаться, мелкая мафиозная плесень не проникала в каждую щель, желая выведать побольше. И именно это восхищало и приводило в ярость одновременно.       Какой чудесный город. Игрушечный. Аккуратный.       Словно кто-то собрал его из белых коробочек, школьных звонков и запаха выпечки, а потом ради смеха залил внутрь мафию, Пламя и слишком много людей, которым по сюжету положено быть важными.       Ненавижу.       Не город даже — эту его манеру выглядеть безопасно, когда он с гнильцой внутри.       За спиной щелкнула дверь, но я не обернулась сразу. Не было смысла. Шаги я уже различала почти по походке, по ритму, по какому-то внутреннему сдвигу, который давало Пламя. Хибари оставлял после себя не звук даже, а ощущение холодного, тонкого лезвия, которое медленно провели вдоль позвоночника и почему-то решили, что этого уже достаточно для приветствия. — У тебя лицо, будто ты опять кого-то хоронишь, — ровно заметил он.       Я коротко усмехнулась, так и не открыв глаз. Возможно, себя. Возможно, город. А, возможно, и весь окружающий мир. Люблю внутренне соглашаться с людьми, которые бьют в самую уязвимую точку – это почти весело.

+1 ур. Самоиронии

— А у тебя лицо, будто это твоё любимое хобби — приходить в самые подходящие моменты, – и, зачем-то, каждый раз начинать с атаки. — У меня нет хобби. — Да-да, конечно. Только террор, порядок и странная любовь к плохому характеру. — Я тебя не люблю. — Как грубо. А я уже начала строить планы на наше светлое и счастливое будущее. — Не строй. Разочаруешься.       Вот ведь… мерзавец.       И главное — с этим совершенно ничего нельзя сделать. Он даже в своей язвительности был последовательно неприятным. Удивительно стабильный человек. Система бы оценила.       Она, кстати, оценила.       Перед глазами вспыхнуло окно, вежливое, светлое и, как всегда, совершенно не стесняющееся в выражениях.

Активные узлы привязанности в радиусе школы: — Хибари Кея — стабилен — Ямамото Такеши — нестабилен — Савада Коичи — перегружен эмоциями — Кусакабе Тетсуя — нейтрален / полезен Избегание узла «Ямамото Такеши» продолжается 417 дней. Вы впечатляюще последовательны в трусости.

— Пошла ты, — пробормотала я. — Я стою справа от тебя, вообще-то, — лениво произнес Хибари.       Я открыла глаза и повернула голову. — Не ты. Другая язвительная сущность.       Он прищурился. Иногда быть сумасшедшей, нестабильной – весело. Приносит особое удовольствие. — Ты опять разговариваешь сама с собой? — Только с самыми приятными людьми. — Тогда я спокоен.       И, что самое отвратительное, это почти прозвучало как шутка. Я снова перевела взгляд на город.       Холод внутри всё никак не уходил. Не тот острый, животный страх, который бросает в дрожь и заставляет искать выход. Нет. Этот был намного хуже. Намного тише. Он уже давно поселился где-то под ребрами и только время от времени шевелился, когда мир в очередной раз напоминал: за мной следят, меня считают переменной, меня уже вынесли из категории «шум на фоне».       Это и бесило больше всего. Не то, что пришли новые мафиозные пешки. Не то, что они спрашивали про меня. Не то, что кто-то уже проверяет школу, маршруты, окружение. А то, как быстро сознание встроило всё это в обычную картину дня.       Словно так и надо.       Словно любой школьный вторник в моей жизни рано или поздно обязан заканчиваться слежкой, дракой и внутренним нервным тиком. Спасибо, что не смертью. — Ты слишком спокойна, — заметила Нэй.       Я даже не удивилась её появлению. Она возникла чуть в стороне, у края крыши, как всегда беззвучно и слишком собранно, чтобы хоть раз в жизни сойти за плод здоровой психики. Светлая рубашка, тёмные брюки, руки за спиной, взгляд человека, который давно уже списал твой душевный комфорт в расходный материал.       Хибари, разумеется, её не видел.       Что, если честно, делало мою жизнь значительно проще. «Нет», — тихо возразила я, не поворачивая головы. — «Я не спокойна. Я просто устала удивляться». — Это ещё хуже. «Ты в последнее время удивительно поддерживающая». — Я не для поддержки. Я для точности.       Усмехаюсь. Коротко. Ну конечно. Каждый раз одно и то же. За что я люблю Нэй, так это за стабильность. Хибари перевёл взгляд с меня на пустое место, где стояла ИИ, и снова прищурился. — У тебя опять это лицо. — Какое? — Будто ты одновременно хочешь кого-то убить, поспать и сбежать.       Я посмотрела на него с уважением. — А ты, оказывается, умеешь в психологию. — Нет. Просто ты плохо врёшь, когда устала. Хуже, чем в обычном состоянии.       Удар. Неприятно точный. Я отвела взгляд первой. И после дверь на крышу скрипнула ещё раз. Хибари оставил меня молча, ушел почти по-английски. Это было… даже приятно. Только тишина не могла продолжаться долго. Конечно нет.       Скрип. Легкий ритм шагов. Неспешный. Знакомый. Раздражающе-узнаваемый даже через полтора года избегания. Вот ведь дерьмо. — У вас сегодня флешмоб? — спросила я сухо. — Или в школе повесили график, кто и когда должен проверить, не сдохла ли Савада? — Хибари сказал, что ты снова влезла в неприятности, — спокойно ответил Такеши, подходя ближе.       Он остановился не слишком далеко и не слишком близко. Как всегда идеально. Как всегда так, что хочется либо швырнуть в него чем-нибудь, либо уткнуться лицом в плечо и просто на пять минут перестать быть человеком, который всё контролирует.       Второй вариант я, разумеется, немедленно отправила к черту. Потому что взрослые женщины с системой, Пламенем и склонностью к разрушению так себя не ведут. Хотя иногда очень хочется.       Такеши протянул мне бутылку воды. Я взяла её почти машинально. Холодная. Вовремя. Слишком по-человечески.       Пламя внутри отозвалось почти мгновенно — не вспышкой, не жадным тянущим голодом Неба, а мягким, влажным, успокаивающим ощущением, как если бы по разогретым нервам провели прохладной ладонью.       Дождь.       Система тут же радостно сунула нос куда не надо.

Узел «Ямамото Такеши» активен. Пламя Дождя оказывает стабилизирующее воздействие на ваш эмоциональный фон. Рекомендация: Не разрывать контакт полностью. Игнорирование ресурса не является стратегией. Это называется «я упрямая и боюсь».

— Ненавижу тебя, — шепнула я. Это прозвучало почти искренне. Это становилось слишком привычным – высказывать свою злость, раздражение подобным образом. Словно слова, сорвавшись с губ, вытягивали и куски негатива изнутри. — Верю, — ответил Такеши.       Я закрыла глаза на секунду дольше, чем было нужно. Всё для меня. Всё, как я люблю: система издевается, Такеши существует слишком правильно. Просто восхитительно. — Я больше не хочу никого спасать, — сказала я в пространство, потому что если не сказать это сейчас, оно начнет жечь изнутри сильнее.       Такеши не отреагировал сразу. Сначала просто встал рядом, так же опираясь на ограждение, и только потом спокойно произнёс: — Знаю.       Я резко повернула к нему голову. И вот это задело даже сильнее, чем если бы он начал спорить. Никаких «ты так не думаешь». Никаких «ты хорошая». Никаких «но ты же всё равно помогаешь». Просто «знаю».       Как будто ему не нужно было вытаскивать из меня лучшую версию. Словно он видел и эту — раздражённую, уставшую, местами злую, не желающую снова влезать под чужую агонию.       Очень неудобный человек.       Очень. Потому что, в противовес, был слишком комфортным. — Это всё? — спросила я с почти обидной насмешкой. Словно шутка – единственная реакция сейчас, что позволит не развалиться на месте. — Ни морали, ни вдохновляющей речи? Ты меня разочаровываешь. — А надо? — Было бы отвратительно, если честно. — Тогда не буду.       Пауза. Ветер усилился. Прикрываю глаза, подставляя лицо прохладным порывам. Внутри образовалась пустота – не затягивающая, не ужасающая, а приятная. Тихая, свободная, даже красивая в своем одиночестве. — Ты избегаешь не только меня, — тихо добавил Такеши. — Ты всех держишь на расстоянии, если чувствуешь, что что-то становится важным.       Я сжала пальцы на бутылке сильнее. — Не анализируй меня. Это раздражает. — Поздно. — Вот за это я тебя и избегала.       Он усмехнулся краешком губ. — За что именно? За то, что я думаю? — За то, что ты умеешь не лезть и этим делаешь только хуже.       В глазах у него мелькнуло что-то похожее на понимание. Это было почти невыносимо. Потому что рядом с ним было слишком легко забыть, что я умею делать с людьми. Что умею цеплять, подстраиваться, успокаивать, оставлять в чужой голове и сердце место для себя. Что Небо давно уже перестало быть просто теплым. Оно стало удобным. Опасным. Очень тонким инструментом.       А Такеши всё время выбивался из системы. Из схемы. Из полезной классификации. Не узел. Не ресурс. Не потенциальный Хранитель. Человек. И именно поэтому я держалась подальше. — Ты сегодня особенно молчаливая, — заметил он. — Я всегда такая очаровательная, не правда. — Не переводи. — А то что? — А то подумаю, что ты серьезно устала.       Я коротко рассмеялась. Плохо. Ломко. Будто бы смех тоже слишком долго лежал где-то под замком. — Подумай ещё, что Хибари умеет любить людей, а ещё мир вообще исправим и спасем. — Это уже слишком смелые теории даже для тебя.       Я фыркнула. Становилось чуть легче. Ровно настолько, чтобы не рассыпаться сразу. И вот это, пожалуй, было самым опасным. Не давление. Не война. Не чужой интерес. А облегчение. Потому что рядом с Хибари я чувствовала контроль. Рядом с Реборном — лезвие и наблюдение. А рядом с Такеши — слабость.       Не жалкую. Другую.       Ту, при которой хочется не защищаться. Не строить ходов. Не выбирать слова так, будто от них зависит следующий час жизни. Я не могла себе этого позволить. И, как назло, именно в этот момент дверь на крышу снова грохнула.       Коичи.       Я поняла это ещё до того, как увидела его лицо. Просто по тому, как дернулось что-то внутри. Интуиция не стрельнула даже — она устало и с раздражением ткнула меня локтем в бок, мол, смотри, сейчас будет.

Обнаружен ключевой узел: Савада Коичи Эмоциональный фон узла: раздражение / растерянность / обида Риск конфликта: 62% Поздравляем. Семейные проблемы всё ещё бесплатны.

— Вот ведь… — тихо выдохнула я.       Коичи стоял в дверях — растрепанный, злой, упрямо зажатый в плечах, с тем самым взглядом, который в последние месяцы бесил меня особенно сильно. Слишком живой. Слишком открытый. Слишком похожий на человека, у которого ещё осталось право быть обычным подростком и не нести на себе несколько чужих судеб, систему и мафию поверх школьной формы.       Глупо, да.       Но зависть — отвратительное чувство. Она редко бывает логичной. — Ты опять пропала! — почти выплюнул он. — Я искал тебя, обойдя почти полшколы!       Я медленно выпрямилась. Такеши сразу отошел чуть в сторону. Умный. Не полез. Оставил пространство, которое я, вполне возможно, сейчас превращу в помойку. За это ему отдельное спасибо. — Поздравляю, — сказала я ровно. — Навык «найди Саваду» прокачан. — Ты можешь хоть раз ответить нормально?!       Вот и всё. Голос выше. Дыхание рваное. Обида на лице. И где-то глубоко во мне тут же поднимается раздражение, почти физическое. Пламя в груди слабо дрожит, откликаясь на всплеск эмоций.       Нэй появляется у двери и смотрит на нас обоих с очень характерным выражением. — Не режь его сразу, — сухо советует она. — Хотя бы попробуй. «Ты сегодня в особенно светлом настроении», — мысленно огрызнулась я. — Нет. Просто я устала смотреть, как ты сначала трясешься над людьми, будто они из стекла, а потом ранишь их по живому, как только становится страшно.       Удар. Очень вовремя. Очень неприятно. Отрезвляюще. Я сжала зубы. — Нана волнуется, — уже тише сказал Коичи. — И… ты опять избегаешь всех. Меня. Дом. Школу. Всё.       Каждое слово звучало неприятно точно. Я усмехнулась. — Какая проницательность. Продолжай, мне уже почти стыдно. Почти.       Он вздрогнул. И это было первым знаком, что я уже перехожу черту. Видела. Понимала. Всё равно не остановилась. Жестоко, даже беспощадно. Но дать слабину – снова поддаться, снова проиграть и снова упустить все из рук. — Почему ты всё время так со мной разговариваешь? — спросил он вдруг.       Вот это было хуже. Потому что у таких вопросов никогда нет одного ответа. Только куча уродливых, честных, неудобных. Потому что ты меня раздражаешь своей обычностью. Потому что рядом с тобой я слишком ясно вижу, насколько далеко ушла сама. Потому что ты всё ещё можешь хотеть быть художником, а я считаю маршруты слежки и процент вероятности угроз. Потому что, если я позволю себе снова относиться к тебе по-настоящему тепло, мне станет слишком страшно и больно.       Ни одно из этого я, конечно же, не сказала вслух. — Потому что ты орешь, — ответила я сухо. — И потому что я устала. — Это не только из-за усталости, — сказал он.       И, черт возьми, был прав. Я почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на него даже. На то, что он лезет в правду, на которую у меня не было красивой обертки. — Хочешь устроить семейную терапию на крыше? Не лучший антураж. — Ты всё время смотришь на меня так, будто я уже сделал что-то не так.       Тишина. Честная. Отвратительная. Нэй больше не комментировала. Только смотрела, и, к моему огромному сожалению, это молчание било ещё сильнее, чем её колкости. — Может, ты просто слишком часто делаешь всё не так, — сказала я холоднее, чем собиралась.       Коичи отшатнулся. Немного. Едва заметно. Но я увидела. И всё равно не взяла слова назад. — Ты изменилась, — проговорил он глухо.       Я усмехнулась. Плохо. Почти зло. — Надо же. И ты заметил. Звучит почти как успех. — Перестань. Раньше ты была… — Какой? — резко перебила я. — Удобной? Мягкой? Всё прощающей? Какой именно вариант тебе нравился больше? Или всё и сразу, братишка? — Настоящей!       Вот тут стало почти смешно и слишком больно. Настоящей. Будто где-то внутри действительно была та самая правильная Тсуна, которую просто временно испортили. Будто можно откопать её под системой, под Пламенем, под трупом Шоичи, под больницей, под всеми этими аккуратными слоями контроля, которые я на себя натягивала, как броню.       Не было там никого прежнего. И, возможно, именно за это я злилась на брата сильнее всего. Он всё ещё искал того человека, которого больше не существовало. — Домой иди, — сказала я устало. — Передай Нане, что задержусь. — Тсуна… — Не сейчас.       Он смотрел ещё секунду. Потом две. Потом резко развернулся и ушел, так хлопнув дверью, что металл ещё пару мгновений дрожал. После этого стало тихо. Слишком. Я закрыла глаза и медленно выдохнула.       Пламя внутри шевельнулось раздраженно, почти недовольно. Оно не любило такие разговоры. Эмоции раскачивали его, а я терпеть не могла терять контроль. — Ты ужасно разговариваешь с людьми, — спокойно заметил Такеши. Не осуждающе, даже без неприязни. Лаконично и коротко, просто констатация факта.       Я открыла глаза и безрадостно усмехнулась. — Спасибо, что заметил. — Но ты злишься не поэтому. — Какая сегодня у всех мода на наблюдательность. Давай, удиви.       Он не улыбнулся. Это было почти хуже, чем его обычная легкость. — Ты смотришь на него так, будто заранее ждешь, что он пострадает, — тихо сказал он.       Вот. Вот эта фраза и добила. Потому что она была правдой. Той самой, которую я даже в голове формулировала редко и с усилием. Слишком страшной от своей точности.       Если я подойду близко — мир заберет.       Если я расслаблюсь — сломает.       Если я снова стану сестрой по-настоящему — однажды не успею.       Такеши смотрел на меня спокойно, и от этого хотелось либо вцепиться ему в плечи, либо послать к черту за это понимание. — Не анализируй меня, — сказала я тихо. — Уже поздно. — Ненавижу тебя. — Знаю.       И, как всегда, не обиделся. Я начинала повторяться. Слишком часто.       Что, конечно же, только делало хуже. Отвернулась к городу. Школа внизу шумела. Звонки, смех, чужая легкость. Словно всё ещё возможно жить просто так. Не рассчитывая, не опасаясь, не выстраивая узлы. Просто обсуждать чертово платье и туфли, словно конец света не ожидает за ближайшим поворотом. — Я устала, — сказала я наконец. Не ему даже. Просто воздуху. — Я вижу, — ответил он. — Нет, не так. Не «хочу спать». Не «день дерьмо». Я устала быть той, кто должен вовремя заметить, вовремя встать, вовремя удержаться, вовремя не привязаться и вовремя не допустить. Я устала быть… вовремя.       Слова вышли тихо. Без крика. Без красивой истерики. И от этого только сильнее походили на правду. Страшные люди — хранители, принятые Пламенем. С ними всегда тянет на что-то. С Такеши, вот, на откровенность. С Хибари, вон, на язвительность и тишину, в которой отчетливо читалась каждая мысль.       Такеши молчал. Слава богу. Если бы он сейчас сказал «ты не обязана», я бы, наверное, ударила его первой. Потому что обязана. Даже если ненавижу это слово. Даже если тысячу раз повторю себе, что никто не просил. В критический момент я всё равно выбираю «обязана». Раньше тела. Раньше мысли. Раньше страха.       Уродливая привычка. Почти рефлекс. Почти – вечное намерение. — Пойдем, — сказал он спустя паузу. — Куда? — Домой.       Я фыркнула. — Это звучит как угроза. — Это предложение. — Навязчивое. — Я умею быть хуже, чем ты думаешь.       Я посмотрела на него. И почему-то поверила. Смешно. Почти. — Хорошо, — сказала я.       И это «хорошо» было не согласием даже. Скорее маленькой, временной капитуляцией. Только на этот вечер. Но, пожалуй, даже это уже что-то.

***

             Мы спускались молча.       Школьные лестницы днём всегда казались мне шумными, даже если вокруг никого не было. Слишком много чужих шагов в них въелось. Слишком много обычной жизни, в которую я всё хуже помещалась.       Такеши шёл на полшага впереди, не оборачиваясь слишком часто, не проверяя демонстративно, не развалилась ли я по дороге. И, наверное, именно это раздражало сильнее всего. Он не вёл. Не тянул. Не давил.       Просто шёл рядом так, будто уже решил, что сегодня я не исчезну у него из-под рук, и не собирался превращать это в маленькую победу. Вот ведь упрямый.       На пролёте между вторым и первым этажом я всё-таки остановилась. Не потому что устала физически. С этим как раз всё было терпимо. Просто внутри вдруг слишком ясно отозвалось всё сразу: крыша, Коичи, Пламя, Нэй, это проклятое спокойствие Такеши рядом.       Он тоже остановился. — Только не говори, что сейчас начнёшь заботиться вслух, — пробормотала я, глядя куда-то мимо его плеча. — Я сегодня не в настроении убивать хороших людей. — Я и не хороший, — невозмутимо ответил он.       Я вскинула на него взгляд. Он чуть улыбнулся. Без привычного сияния. Тише. — Просто упрямый, — добавил он. — Это я уже заметила. — Тогда всё честно.       Ненавижу, когда он так. Не давит. Не лезет. А всё равно каким-то образом оказывается ближе, чем все остальные. Я даже не могу разозлиться, отмахнуться. И это раздражает.       Я собиралась съязвить, но в этот момент пальцы предательски дрогнули. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Почти — не считается, если напротив стоит человек, который умеет смотреть. Такеши перевёл взгляд вниз. На мои руки. На сбитые костяшки.       И ничего не сказал. Вот это уже было подло. Потому что жалость я бы пережила. Нотацию — пережила бы тоже. Даже аккуратное «дай посмотрю» отправила бы к чёрту без особых душевных потерь. А это молчание, в котором было слишком много понимания и слишком мало попытки отобрать у меня право самой решать, куда больнее. — Не надо, — сказала я раньше, чем он вообще успел пошевелиться. — Я ничего не сделал. — Вот именно.       Он тихо выдохнул. Почти смешок. Почти усталость. — Тсуна, ты иногда отбиваешься даже от вещей, которые ещё не произошли.       Я усмехнулась. — Полезный навык. Почти как видеть будущее. — Разрушительный. — Зато рабочий и эффективный.       Он посмотрел на меня так спокойно, что захотелось первой отвернуться. — Это не одно и то же, — сказал Такеши.             И вот ведь дрянь. Он опять был прав. Я слишком часто признаю правду и слишком часто получаю отклик внутри, как ответ. Не раздражение. Горькое понимание.       Я молча прошла мимо него вниз по лестнице, потому что если бы осталась стоять ещё хоть пару секунд, то либо сказала бы что-то слишком честное, либо сделала бы что-нибудь ещё хуже. А он, конечно, просто пошёл следом. Как будто и не сомневался, что я всё-таки выберу не побег, а дорогу домой.

***

      Дома пахло едой, теплой водой и тем самым мучительно обычным уютом, который в последнее время только сильнее выбивал почву из-под ног. Нана встретила меня мягкой улыбкой, в которой беспокойство уже научилось прятаться так, будто родилось там. Я ответила той же — рабочей, безопасной, слегка усталой.       Такеши ушел почти сразу. Я не смотрела ему вслед дольше, чем позволяла осторожность – некоторые вещи лучше не проверять на прочность. Особенно, если и так знаешь, где трещит.       Соврала. Я всё-таки посмотрела. Не долго. Не так, чтобы это можно было назвать чем-то унизительным. Просто подошла к окну чуть раньше, чем успела себя остановить, и отдёрнула занавеску ровно настолько, чтобы видеть калитку.       Такеши действительно не задержался. Не стоял под окнами. Не изображал из себя последнюю линию обороны от моего дурного характера. Не ждал, что я передумаю, выбегу, позову, сорвусь, сделаю хоть что-нибудь удобное для романтической логики мира. Он просто шёл по улице обычным шагом, засунув руки в карманы, чуть наклонив голову, как будто о чём-то думал.       И от этого вдруг стало неприятно пусто. Слишком быстро. Слишком глупо. Слишком… не так.       Нэй возникла рядом так бесшумно, что я даже не вздрогнула. Прогресс. Или истощение. Иногда их сложно отличить. — Он ушёл, — заметила она. — Поздравляю. У тебя всё ещё работает зрение. — А тебе, смотрю, этого мало, чтобы успокоиться.       Я дёрнула штору сильнее, чем требовалось. — Мне вообще мало помогает успокаиваться наличие людей в радиусе досягаемости. — Ложь. — Как грубо. — Точно.       Я опёрлась ладонью о подоконник и прикрыла глаза. Самое мерзкое в Такеши было даже не то, что рядом с ним становилось легче. А то, что после него сразу чувствовалось, насколько тяжёлым было всё остальное.       Нэй молчала ровно до того момента, пока это не стало совсем невыносимым. — Хочешь, я сформулирую за тебя? — Нет. — Тебе не нравится не его присутствие. Тебе не нравится контраст после.       Я сжала зубы. Ведь, разумеется, да. Конечно, именно это и бесило. Когда он стоял рядом, я ещё могла делать вид, будто просто держусь. А когда уходил — сразу становилось видно, сколько на самом деле держалось не на мне.       Коичи не вышел.       Я поднялась в комнату, оставив слова без ответа, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и только после этого позволила себе медленно съехать вниз на пол. Тишина. Наконец-то. Через пару секунд рядом, как по расписанию, появилась Нэй. Словно она могла просто исчезнуть. Словно осталась бы там, снизу.       Она молчала недолго. — Ну?       Я запрокинула голову и уставилась в потолок. — Ну что? — Ты порезала брата, оттолкнула Дождь, не дала Мраку вылезти до конца, но позволила ему облизывать края. День продуктивный. Всё же поздравляю. — Когда-нибудь я тебя точно придушу. — Когда-нибудь ты перестанешь бросаться словами, за которыми ничего не стоит.       Я медленно повернула голову. Вот за это и ненавидела её больше всего. За точность. За умение ткнуть туда, где не просто больно, а где уже давно нарывает. — Ладно, — тихо сказала я. — Хочешь урок? Давай урок. Только не так колюче, как снизу.       Нэй не стала язвить. Только подошла ближе и остановилась напротив. — Ты по-прежнему обращаешься с людьми так, будто они из стекла, — произнесла она ровно. — Боишься нажать лишнего, боишься разбить, боишься снова стать причиной чужой смерти. И в то же время к себе относишься так, будто ты из железа. Будто тебя можно гнуть, ломать, перегревать, загонять в край, и ты просто обязана выдержать.       Я сжала пальцы на рукавах кофты. — Это не новость. — Нет. Но сегодня ты впервые достаточно устала, чтобы не успеть это спрятать даже от себя.       Тишина. Гадкая. Честная. — И что? — спросила я наконец. — И то, что так ты долго не протянешь. Небо не работает как опора, если ты сама для себя остаешься расходным материалом. Ты учишься стабилизировать других, но не умеешь давать ту же стабилизацию себе. А Мрак охотно пользуется именно этим.       Я опустила взгляд. — Мне стало легче, когда я перестала надеяться, что смогу всех вытащить. — Я знаю. — Мне стало проще, когда я признала, что могу использовать людей. — Я тоже это знаю. — Мне стало спокойнее, когда я перестала считать это чудовищным.       Нэй помолчала пару секунд. — А это уже не совсем правда.       Я резко подняла на неё взгляд. Она смотрела спокойно. Не осуждающе. Не мягко. Просто… в корень. — Ты не перестала считать это чудовищным, Тсуна. Ты просто решила, что чудовище полезнее жертвы.       У меня дернулся уголок рта. — Звучит красиво и драматично. — Звучит честно.       Вот же дрянь. Я отвела взгляд первой. На тумбочке мигнул телефон. Внизу слышались приглушенные голоса. За стеной шевельнулся дом — обычный, теплый, живой. И именно в этот момент с ужасающей ясностью до меня дошло: я действительно больше не фон. Не внутри собственной семьи. Не в школе. Не в этом городе. Я уже узел. Уже переменная. Уже человек, из-за которого планы начинают меняться раньше срока.       И самое мерзкое — я не могла сказать, что это меня по-настоящему удивляет. Нэй склонила голову. — Завтра начнем новый блок тренировок. — Как же я люблю, когда ты говоришь романтические вещи. — Будем работать на разделение потоков. Небо отдельно. Мрак отдельно. Пока ты не научишься различать, где хочешь удержать, а где уже хочешь разорвать, тебя и дальше будет рвать между ними пополам. — Прекрасно. А на десерт? — Медитация. И контактное давление. — Невероятно. Я так счастлива, что даже не знаю, куда деть слезы благодарности.       Нэй едва заметно усмехнулась. — Не переживай. Найду им применение.       Когда она исчезла, я ещё долго сидела на полу, глядя на потолок, на старые звездочки, на комнату, которая всё ещё делала вид, будто я просто обычная девочка, вернувшаяся домой после болезни. Смешно. Трогательно. Абсолютно не соответствует действительности.       В конце концов я поднялась, подошла к окну и прижалась лбом к стеклу.       Намимори жил. Шумел. Притворялся мирным. А я думала только об одном.       Телефон мигнул ещё раз. Я сначала даже не посмотрела. Лежал себе на тумбочке и лежал. Мир вообще слишком любит мигать, жужжать и требовать немедленной реакции в моменты, когда я занята куда более важным делом — разваливаюсь молча.       Но экран вспыхнул снова. Коротко. Без звонка. Я взяла телефон почти с раздражением. Сообщение было от Такеши. "Если завтра не захочешь ни с кем говорить — просто кивни. Этого хватит".       И всё. Ни «ты как». Ни «прости за сегодня». Ни «я волнуюсь». Ни одной фразы, за которую можно было бы зацепиться и начать злиться с комфортом. Просто чёртова возможность. Маленькая, спокойная, оставленная мне без требования использовать.       Вот ведь дрянь.       Я уставилась на экран и смотрела дольше, чем было прилично. Потом выключила его. Потом включила снова.       Нэй, разумеется, молчала с тем выражением, с каким приличные люди обычно наблюдают хирургические операции или моральное падение ближнего. — Только попробуй что-нибудь сказать, — предупредила я тихо. — Даже не собиралась. — Не верю. — Я просто жду, когда ты наконец признаешь очевидное.       Я отбросила телефон на кровать. — Что именно? — Что тебе страшнее всего не его внимание, – она чуть склонила голову. – А то, что он умеет быть рядом так, что у тебя не получается это объявить вторжением. Наконец-то это признать.       Вот в такие моменты я особенно ясно понимала, почему убийство наставников всё ещё считается в обществе чем-то социально нежелательным. И разочарование, что искусственный интеллект, живущий у тебя в голове, не так-то просто убить.       К сожалению. Я снова взяла телефон. Пальцы зависли над экраном. Написать что-нибудь едкое. Написать «не драматизируй». Написать «отстань».       Вместо этого я отправила только одно слово. "Поняла".       Ответ пришёл почти сразу. "Хорошо".       И никакой точки. Никакого лишнего тепла. Никакого давления. Будто он специально оставлял мне пространство дышать. Я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Очень. Очень. Очень неудобный человек.

***

      Утро вышло подозрительно нормальным.       Нана хлопотала на кухне, чай пах чем-то слишком домашним, Коичи не смотрел мне в глаза, и всё это вместе настолько напоминало жизнь обычной семьи, что хотелось либо рассмеяться, либо проверить дом на наличие скрытых взрывных устройств – просто для баланса.       Я уже собиралась уйти, когда Нана вдруг мягко коснулась моего плеча. Легко. Почти невесомо. Так, как умела только она.       Но внутри всё равно дёрнулось. — Тсуна-чан, — сказала она тихо. — Ты в последнее время всё время куда-то убегаешь, даже когда стоишь рядом.       Вот же. Я улыбнулась автоматически. Рабоче. Безопасно. Так, как улыбаются люди, которые давно научились не приносить в дом настоящую правду на подошвах. — Всё нормально, мам. — Я не спрашивала, нормально ли, — так же мягко ответила Нана. — Я сказала, что вижу.       На секунду стало очень тихо. Даже Коичи перестал шуршать чашкой. Я перевела взгляд на дверь. На сумку. На собственные пальцы. Что угодно, только не на неё.       Потому что хуже вражеской наблюдательности может быть только материнская. В ней слишком мало стратегии и слишком много любви. А от любви защищаться сложнее всего. — Я просто устала, — сказала я наконец.       Честно. Почти. Нана погладила меня по волосам. Очень коротко. Словно не настаивала, не удерживала, не требовала откровенности. Просто напоминала телу то, что голова уже давно отменила: не всякая близость заканчивается потерей мгновенно.       Вот после этого выходить из дома стало по-настоящему трудно.

***

      Такеши не любил ощущение, когда человек стоит рядом, говорит с тобой, даже смотрит прямо — и всё равно как будто уже наполовину отсутствует. С Тсуной в последнее время было именно так. Не холодно. Не равнодушно. Хуже.       Будто она всё время держала в голове что-то ещё — чей-то удар, следующий шаг, плохой вариант из тех, которые остальные пока даже не успели заметить.       Он вспоминал, как она смотрела на Коичи на крыше. Не как сестра, которая злится. И не как человек, которому просто больно. Так смотрят, когда уже заранее боятся не успеть. И это цепляло сильнее всего.       Не её язвительность. Не постоянное «ненавижу тебя», которое давно уже звучало не как ненависть, а как попытка удержать дистанцию привычными средствами. А вот это. Тихое. Упрямое. Почти невидимое.       Что с ней вообще произошло, если она вздрагивает не от опасности, а от заботы? Кто научил её, что привязанность — это не опора, а таймер до следующей потери? И что делать ему самому, если отступить уже не получится, а подойти ближе — наверняка сделать ей ещё больнее?       Такеши не знал. Но одну вещь понял точно. Если оставить её с этим одну, лучше не станет.