Счастье, выжженное пламенем

«Почему к другим ты относишься так, будто они из стекла, а к себе, будто ты из железа, милая?»

      Самым тяжелым после продолжительной реабилитации оказалось даже не заново привыкнуть к дому, не перестать дергаться от каждого скрипа половиц и не смириться с тем, что теперь за мной иногда слишком уж внимательно следят.       Самое тяжелое — снова вставать в семь утра под то чудовищное завывание будильника из комнаты по соседству.       После больницы, где даже тишина была стерильной, а звуки будто проходили через мягкую вату, домашняя реальность врезалась в сознание с какой-то почти садистской любовью к деталям. В первый же день я просто подорвалась с кровати, едва не впечатавшись коленом в тумбочку, а потом, с тяжелым и крайне нецензурным внутренним вздохом, рухнула обратно в подушки.       До конца месяца я оставалась дома. Возможно, больше. Для адаптации, восстановления, смены климата, укрепления режима, спокойствия нервной системы и прочих замечательных вещей, которые взрослые очень любят говорить детям, когда хотят, чтобы те не шастали без надзора.       И, честно говоря, я была этому почти рада.       Почти — потому что сидеть в комнате, в которой я когда-то была маленькой, простой и, как выяснилось, удивительно оптимистичной дурочкой, оказалось слегка… неловко.       Взгляд медленно скользил по потолку, на котором разноцветными пятнами пестрели наклеенные звезды. Моя идея, между прочим. В один из тех вечеров, когда в комнате сидели Такеши, Киоко, Хана, кто-то смеялся слишком громко, кто-то ворчал, что я клею криво, кто-то говорил, что так даже красивее, и в итоге всё закончилось липкими пальцами, кучей бумажек и ощущением, будто жизнь, оказывается, умеет быть теплой без подвоха.       От этого воспоминания внутри расползлось мягкое, почти болезненное тепло. Такое, от которого хочется улыбнуться и в то же время немедленно спрятаться под одеяло, потому что слишком уж хорошо. — Не волнуйтесь, я займусь этим.       Низкий, слишком ровный голос из-за стены вырвал меня из мыслей. Я приподнялась на локтях, поворачивая голову к двери. Через мгновение раздались шаги — нарочно громкие, в этом я почему-то была уверена. Реборн обычно двигался так, будто у него с полом отдельный договор о неразглашении. А сейчас, видимо, решил, что эффект присутствия тоже полезный педагогический инструмент.       Потом — короткий возмущенный вопль, полный растерянности и чистой, искренней обиды. Коичи. Я опустилась обратно на подушку и тихо усмехнулась.       Реборн остался в Намимори на какое-то время под предлогом «присмотра за любимой дочерью коллеги», и это звучало настолько же правдоподобно, насколько и обещание системы не превращать мою жизнь в катастрофу с элементами цирка. То есть примерно никак.       Он был здесь не только из-за меня. И уж тем более не только из-за Коичи. Что-то сместилось. Сдвинулось. Либо Вонгола решила начать подготовку раньше, либо сам Реборн счел ситуацию достаточно интересной, чтобы не уезжать сразу.       Оба варианта мне не нравились.       Потому что в одном случае меня ждали неприятности. А во втором — ещё большие неприятности. — Ты слишком расслабилась, — негромко произнесла Нэй.       Я перевела взгляд в угол комнаты. Она стояла у шкафа, сложив руки на груди и глядя на меня с тем самым выражением, которое одинаково подходило и наставнику, и следователю, и человеку, глубоко разочарованному моей любовью к сомнительным решениям. Светлые волосы убраны назад, строгий силуэт, спокойное лицо. Слишком настоящая для галлюцинации. Слишком искусственная для человека. Всё, как всегда. — С чего ты взяла? — буркнула я, откидывая голову на подушку. — Ты услышала крик брата и усмехнулась вместо того, чтобы насторожиться. Ещё полгода назад ты бы уже считала маршруты отхода, угрозы и вероятности. — Может, я просто устала жить так, будто меня вот-вот попытаются убить. — Удивительно, — спокойно отозвалась Нэй. — Мир от этого, как ни странно, не перестал быть опасным.       Я вздохнула.       Да, конечно. Потому что вселенная, видимо, считает мою нервную систему исключительно тренировочным материалом. — Иди к черту, — беззлобно предложила я. — Я уже работаю с тобой. Дальше некуда.       После обеда выяснилось, что Реборн, видимо, решил использовать мое временное домашнее заключение с максимальной эффективностью.       С некоторым разочарованием я проводила взглядом кружку с кофе, которую он поднес к губам, и заставила себя опустить глаза обратно в книгу. Запах был горьковатым, плотным, невероятно притягательным, и с моей новой диетой это было почти личным оскорблением.       Я любила кофе. Мне его почти не давали. Мир был жесток и не стеснялся это демонстрировать. — После обеда ответишь, — произнес Реборн так спокойно, будто не собирался только что лишить меня последней радости этого дня.       Я не сразу поняла, о чем речь, а потом книга в моих руках исчезла, а вместо нее лег учебник по иностранным языкам, открытый на середине. Я медленно подняла взгляд. Реборн выглядел отвлеченным. Даже почти ленивым. Именно это и было особенно подозрительно. Перед глазами вспыхнуло окно системы.

Получено новое задание!

«Под прицелом репетитора»

Не упадите лицом в грязь и постарайтесь ответить на все тесты максимально правильно.

Но не вызовите лишнего подозрения, ведь это может привести к нежелательным выводам.

Награда:

— +200 XP

— +1 Интеллект

— Повышение навыка «Социальная маскировка»

Штраф за провал:

— Реборн будет смотреть на вас ещё внимательнее

— что, честно говоря, уже само по себе звучит как наказание

Поздравляем.

Вас официально взяли на академическую пытку.

      Я обреченно уткнулась лицом в учебник. Он же видел мои косяки в языках, верно? Конечно видел. И решил, что это прекрасный повод для интеллектуального избиения. — Ты напряглась, — заметила Нэй, возникая за спинкой дивана. «А ты поразительно наблюдательна». — Не дерзи. Сконцентрируйся. Ты слишком боишься ошибиться красиво и недостаточно думаешь о том, как ошибаться полезно.       Я скосила на неё взгляд. «Это очень нездорово звучит». — Это стратегия.       Реборн, конечно же, не слышал ни слова. Но каким-то нечеловеческим чутьем явно ощущал момент, когда я начинаю злиться не только на него, но и на весь концепт существования. — Внимательнее, глупая Савада, — сухо заметил он.       В следующее мгновение лоб слегка болезненно обожгло. Я резко подняла взгляд. Указка в его руках выглядела почти издевательски невинно. — Вы только что ударили больного ребенка? — спросила я с максимально оскорбленным достоинством. — Больной ребенок только что перепутал два времени подряд. — Это называется математический склад ума. — Это называется лень.       Я прищурилась. Он усмехнулся.       И вот как, скажите на милость, нормально ненавидеть человека, который издевается над тобой с таким безупречным самообладанием?       Хотя ладно. Ответ знала. Очень даже нормально. Спокойнее, однако, не становилось.       Я всё чаще ловила себя на странном равнодушии, которое накатывало внезапно, мягко, почти ласково, а потом оставляло после себя сухость во рту и легкое чувство вины. Особенно это проявлялось рядом с Коичи.       Он сидел напротив меня, унылый, насупленный и явно не понимающий, за какие грехи Реборн решил превратить наш дом в филиал маленькой частной академии пыток. Его провалы на тестах, на удивление, почти перестали вызывать во мне сочувствие.       Скорее раздражение. Это было нехорошо. Очень.       Но чем больше он ныл, путался, отвлекался и срывался на жалобы, тем сильнее у меня внутри поднималась какая-то вязкая, усталая злость. Пламя в груди отзывалось на это почти недовольным рыком, и я всё чаще ловила себя на том, что смотрю на брата слишком тяжело.       От этого уже становилось страшно. Не за него. За себя. — Так кем вы представляете себя в будущем, глупые ученики? — лениво спросил Реборн, стоя над нами с видом человека, который только что решил развлечься за счёт чужого экзистенциального кризиса.       Коичи, к моему искреннему удивлению, внезапно воспрял духом. Подскочил, широко улыбнулся и заявил с таким счастьем, будто ему не вопрос задали, а вручили билет в новую жизнь. — Хочу стать художником!       Я не удержалась от фырканья. Вышло грубее, чем стоило бы. Коичи обернулся ко мне с таким возмущением, что мне на секунду стало стыдно. Всего на секунду. Потом снова накатила та самая вязкая усталость.       Он менялся. Терял детскую очаровательную собранность и становился всё более порывистым, рассеянным, раздражающим, шумным. Или это я изменилась настолько, что просто перестала терпеть обычную детскую беспомощность?       Мысль ударила неприятно точно. «Возможно, дело не в нём. Может, это ты сама стала жёстче, а не он глупее».       Я опустила взгляд в книгу, словно там можно было спрятаться от собственного характера. Реборн уже смотрел на меня. — Ты?       Я помолчала секунду. — В идеале — детектив, — ответила я ровно. — В более реалистичном варианте — следователь. В совсем приземлённом — работа с документами в этой сфере. Или полиция. Что-то подобное.       Коичи уставился на меня так, будто я только что призналась в работе тайным суперзлодеем. Реборн усмехнулся. Очень издевательски. — А как же семейная традиция? Быть тем же шахтером, как отец?       Я подняла на него взгляд и улыбнулась. Аккуратно. Слишком мило. Ровно настолько, чтобы можно было сделать вид, будто я шучу. — Не быть же мне шахтером, как отец, Реборн-сан. Я же девочка.       Мужчина ответил той самой хитрой, понимающей полуулыбкой, от которой у меня внутри всё неприятно сжалось. Он не забыл тот разговор. И не забудет. Прекрасно. Ничего не скажешь. Просто идеально.       Ночью я снова тренировалась.       То есть, если быть совсем точной, моё тело тренировалось, а я пыталась не сдохнуть от перегрузки и собственных амбиций. Нэй, как и всегда, решила, что наверстывать упущенное удобнее всего с помощью боли, пота и очень сомнительного количества моих моральных сил.       Намимори ночью был отвратительно тихим.       Эта тишина раздражала меня почти физически. Город казался пустым, но в этой пустоте было слишком много скрытого движения. Слишком много мафиозных нитей, слишком много будущих катастроф, слишком много героев, которых судьба зачем-то решила сбить в один несчастный школьный район. — Тебе не нравится город, — заметила Нэй, уклоняясь от моего удара так легко, будто я не сражалась, а вяло махала руками для разминки. — Мне не нравится концентрация неприятностей на квадратный метр, — огрызнулась я, уходя перекатом в сторону. — Тут просто чертова свалка будущих проблем. С одной стороны Хибари, с другой Такеши, где-то рядом Киоко, Коичи и все остальные. И это ещё я даже не начала считать реальных мафиози.       Нэй скрестила руки за спиной. — А ещё тебе не нравится, как Пламя реагирует на них.       Вот тут я резко затормозила. Потому что да.       Стоило мне днём случайно увидеть на улице макушку Такеши, как внутри всё сжалось. Не от страха. Не от нежности. От какого-то раздражающе сложного, густого позыва — подойти, удержать рядом, не дать исчезнуть, не дать пострадать, не дать уйти в собственную линию судьбы, где всё может закончиться так, как мне не понравится.       Это было не мое обычное человеческое желание. Точнее, не только моё.       Пламя реагировало. Тянулось. Ластилось к тем, кого считало «своими», или к тем, кого могло признать подходящими для выравнивания. И меня от этого начинало подташнивать. — Что, Пламя делает из меня послушную собачку на поводке у собственных желаний? — процедила я, вытирая ладонью лоб. — Нет, — Нэй качнула головой. — Оно показывает тебе естественное направление резонанса. А вот то, что ты не умеешь отличать собственные чувства от пламенного импульса, уже действительно проблема. — Прекрасно. Значит, я не схожу с ума, я просто стратегически дезориентирована. — Ты драматизируешь. — Я выживаю красиво. — Пока что ты просто выживаешь.       Вот же… чудесная женщина. Очень поддерживающая.       Я снова сорвалась вперед, усиливая рывок пламенем. Обманный манёвр, разворот, удар с ноги — и виртуальный аватар Нэй, конечно же, уходит в сторону в последний момент, а мой следующий удар, усиленный Небом и каплей Мрака, выбивает из её руки пистолет.       На моих ладонях тут же вспыхнули ожоги. Я зашипела сквозь зубы.       Пламя Мрака в такие моменты отзывалось почти сразу — не как отдельная стихия, не как чёрное красивое зло, а как резкость. Холодное желание не удержать, а отсечь. Не выровнять, а обрубить. Оно появлялось там, где моё Небо встречало предел и начинало злиться.       Нэй это видела. Конечно видела. — Снова, — сказала она спокойно. — Ты смешала стабилизацию и разрушение раньше времени. Поэтому ожоги. — Я его почти достала. — Ты почти сожгла себе руки. Между этими двумя достижениями есть разница.       Я села прямо на пыльный пол, зло выдыхая. — Иногда мне кажется, что ты получаешь удовольствие от того, что постоянно указываешь на мои ошибки. — Иногда? Какая щедрая формулировка.       Я не удержалась и фыркнула. Потом устало потерла лицо ладонями и тихо спросила: — Скажи честно. Небо вообще может быть разрушительным без потери себя?       Нэй подошла ближе и опустилась на корточки напротив. — Небо не обязано быть мягким, Тсуна. Твоя ошибка в том, что ты всё ещё пытаешься делить атрибуты на добрые и злые. Стабилизация — не про нежность. Иногда, чтобы удержать систему, нужно сломать элемент, который расшатывает её сильнее остальных. — А Мрак? — Мрак в тебе появляется там, где ты перестаёшь хотеть удерживать любой ценой. Там, где ты признаёшь: что-то нужно не спасти, а оборвать.       Я замолчала. Шоичи всплыл в памяти резко, почти физически. Если бы я тогда знала границы. Если бы не рвала. Если бы не влезла туда, где не могла удержать.       В груди неприятно похолодело. Нэй смотрела на меня спокойно. — И это тоже ты должна запомнить, — произнесла она мягче обычного. — Смерть Шоичи не доказывает, что ты слабая. Она доказывает, что ты полезла в чужую жизнь без достаточного контроля. Это не повод вечно винить себя. Это повод больше никогда не повторять ту же ошибку в той же форме. — Какая мотивирующая мысль. — Я уже говорила: я не для мотивации. Я для результата.       И ведь не поспоришь.       Полтора года пролетели не то чтобы незаметно, но… как-то слишком ровно. Я избегала школы, друзей, почти всех знакомых, переведясь на домашнее обучение под предлогом восстановления после травмы. Нана была только рада, Реборн покинул Намимори через месяц, и дом наконец снова стал дышать немного свободнее.       Только вот легче не стало. Шоичи чудился мне везде. Не призраком. Не мистической аномалией. Просто мозгом, который слишком хорошо запомнил момент потери и теперь с редким упрямством пытался дорисовать его в повседневности. В толпе. В отражении. В тени на улице. В мальчике, который склонял голову под похожим углом. В рыжем отсвете на стекле.       После пары особенно неприятных приступов паники Система сухо сообщила мне, что это не сверхъестественное, а «психика, которая наконец-то решила вести себя в рамках классического посттравматического расстройства». Очень утешительно. Очень романтично. Чуть не расплакалась от благодарности.       Мне исполнилось двенадцать. Тело росло быстрее, чем мне хотелось бы, за что отдельное спасибо Пламени, системе и генетике, решившим поучаствовать в процессе коллективно. Приходилось носить широкие свитера, толстовки и всё, что могло сделать меня визуально менее взрослой. В свои двенадцать я уже обогнала Коичи на полторы головы, вытянулась, стала угловатее и явно начала походить не на милую младшую школьницу, а на подростка, который пришёл в этот мир с претензией.       И хотя некоторые, к счастью, ещё не начались, тело всё равно менялось.       Очень невовремя.       Очень раздражающе.       Очень не спросив разрешения. — Не отвлекайся, — отрезала Нэй, и мне пришлось уйти перекатом в сторону, спасая лицо от очередного удара.       Неудачный перекат. Пыль в волосах, рука содрана, достоинство где-то в районе пола.       Зато жива. Уже достижение.       Возвращение в школу ощущалось странно.       Слишком много времени я провела вне привычного хода жизни, слишком много себя перекроила за этот год, слишком тщательно разложила по полкам всё, что болело, раздражало, мешало и тянуло вниз. Медитации помогли. Снятие эмоционального следа туманного вмешательства помогло ещё сильнее. Не полностью, конечно. Я не стала «здоровой». Просто снова стала собой. Более холодной. Более собранной. Менее склонной бросаться на любую трещину в мире с желанием её заделать собственным телом.       Я собрала волосы в высокий хвост, посмотрела на своё отражение и коротко кивнула. Отражение кивнуло в ответ. — Ка-сан, я в школу! Коичи ещё спит, разбуди его, пожалуйста!       Голос прозвучал бодро. Даже слишком. Ничего. Пусть пока так.       Пламя внутри ластилось теплом, но уже не так хаотично, как раньше. Оно стало послушнее. Или, скорее, я научилась лучше держать поводок. Нэй всё это время вдалбливала в меня одну простую вещь: Небо — это гармония через контроль. Не через доброту. Не через вечную жертвенность. Через умение удержать ритм, выстроить его, навязать, если понадобится.       А дальше уже начиналась интересная часть.       Потому что пламя Неба не просто объединяло. Оно впитывало, выравнивало, привязывало и поднималось над другими, как ось, вокруг которой всё остальное либо выстраивается, либо ломается.       Это не пугало. Это восхищало. Немного нездорово, конечно. Но кто здесь вообще в своём уме?       У входа в школу меня остановили. — Предъявите пропуск.       Я подняла голову и уставилась на высокого старшеклассника с характерной прической, в которой слишком ясно читалось: «я уже давно и профессионально терплю чужой хаос». Быстрый взгляд, короткая системная подсказка — Кусакабе, правая рука Хибари Кёи.       Интересно.       С очень живым интересом я оглядела его ещё раз. Высокий, собранный, спокойный. Не пугающий. Не давящий. Наоборот — удивительно устойчивый. Из тех людей, рядом с которыми хаос не прекращается, но хотя бы начинает выглядеть организованным. — Боюсь, у меня нет пропуска, сенпай, — произнесла я аккуратно, позволяя голосу звучать мягко и уверенно одновременно. — Я только вернулась после продолжительного лечения. Видимо, некоторые вещи изменились, пока меня не было. Но вы же сможете мне помочь?       Кусакабе не дрогнул ни на секунду. Уже впечатляет. — Тогда я вынужден проводить вас к Главе Дисциплинарного комитета, чтобы мы смогли решить этот вопрос.       Вот и прекрасно. Я кивнула, чувствуя, как внутри медленно поднимается ожидание. Не тревога. Не восторг. Что-то гораздо ближе к напряжённому интересу.       Мне было важно увидеть Хибари Кёю без чужих пересказов, без далеких канонных образов, без романтизации или попыток оправдать. Просто — вживую. Другими глазами. Не так, как раньше. Посмотреть в глаза и понять, что там на самом деле. Есть ли в нём что-то, что я смогу использовать. Есть ли в нём точка, к которой можно привязать цепь.       И когда мы вошли в кабинет, а за столом поднял голову парень с холодными стальными глазами, я поняла всё раньше, чем успела подумать.       Пламя внутри не потянулось к нему так, как к Такеши. Не отозвалось мягким желанием удержать. Оно замерло. А потом в груди что-то резко, тихо и очень опасно щёлкнуло. Не Небо. Мрак. Едва заметный, но вполне отчётливый.       Как хищник, который увидел другого хищника и не решил ещё, убегать ему, сцепляться или просто внимательно запоминать. Я улыбнулась. Широко. Почти вежливо. И, наверное, чуть-чуть ломко.       Потому что шаблон, который я так долго и старательно строила у себя в голове, рухнул за одно мгновение.       Передо мной сидел не школьный монстр из городских легенд. Не «особенный подросток с характером». Не удобный фанонный образ для безопасных размышлений.       Передо мной сидел парень, в котором за версту чувствовалось что-то больное, голодное и уже слишком близкое к мафии.       И самое неприятное заключалось в том, что жалости я не чувствовала. Вообще. Ни капли. Только холодный, почти деловой интерес.       Если придётся, я действительно смогу привязать его к себе.       Спокойно.       Осознанно.       Не ради тепла. Не ради спасения.       Ради победы.       И, пожалуй, именно это осознание было страшнее всего.       Потому что в этот момент я впервые поняла — мне уже не так важно сохранить чужое спокойное будущее, если оно стоит у меня на пути. Хибари поднял на меня взгляд. Холодный. Серый. Без намёка на смущение от чужого присутствия. — Ты долго собираешься стоять и улыбаться? — спросил он ровно.       Я моргнула. Потом улыбнулась уже иначе. Живее. Язвительнее. — Простите, сенпай. Я просто пыталась понять, почему о вас говорят так много, а вживую вы выглядите ещё хуже. Хуже, чем я запомнила.       Кусакабе рядом со мной тихо втянул воздух. Нэй, появившаяся за моей спиной, едва заметно склонила голову. — Неплохо, — произнесла она сухо. — Самоубийственно, но неплохо.       Хибари же только чуть приподнял бровь. И именно в этот момент я поняла — да. Это будет интересно.