Счастье, выжженное пламенем

      «Не так, как у людей» Анна Ахматова

«Мне ни к чему одические рати…»

      Утро после плохой ночи всегда ощущалось одинаково. Не хуже. Не легче. Просто тупее.       Мир будто терял чёткость по краям, становился глуше, мягче, как если бы кто-то обернул всё вокруг слоем ваты, а потом великодушно оставил тебя в этом коконе разбираться самой — с остатками сна, чужими словами, собственными мыслями и телом, которое ещё не решило, готово ли оно снова быть полезным с самого утра.       Я проснулась за несколько минут до будильника. Это всегда было дурным знаком.       Когда тебя будит не звук, не свет, не голос из-за стены, а внутренний толчок, от которого резко открываются глаза, а сознание сразу ныряет в реальность без всякой сонной задержки, — значит, внутри уже что-то натянулось раньше, чем успел начаться день.       Я лежала на спине и смотрела в потолок. Те же дурацкие звёздочки. Те же трещины. Та же комната.       И только ощущение было другим.       Словно ночь что-то оставила после себя. Не воспоминание даже. След. Тонкую, едва ощутимую царапину где-то под рёбрами. Что-то такое, что нельзя было назвать предчувствием до конца, но и случайной тревогой оно уже не ощущалось.       Я села на кровати, провела рукой по волосам и уставилась в окно. Свет был ровный, утренний, раздражающе обычный. Намимори вообще имел дурную привычку быть красивым именно в те дни, когда особенно хотелось его ненавидеть. За стеной дом оживал. Посуда. Шаги. Голос Наны. Невнятное бурчание Коичи. Всё было настолько нормально, что почти оскорбительно.       Я помнила вчерашний вечер слишком хорошо. Не весь даже. Не разговор целиком. А отдельные вещи. Лицо Коичи. Тёплую кружку в его руках. Собственный голос. Слова Нэй о том, что дальше мы будем разделять потоки. Небо отдельно. Мрак отдельно. Пока я не научусь чувствовать, где хочу удержать, а где уже хочу разорвать. Вот ведь счастье.       Иногда мне казалось, что больше всего в людях меня раздражает не слабость. Не громкость. Не навязчивость. А сама их способность оставаться живыми там, где я уже давно мысленно всё перевела в категорию «потенциальная потеря».       Когда человек ещё смеётся, злится, огрызается, приносит тебе какао, спорит, хлопает дверью, смотрит исподлобья — а ты уже смотришь на него так, будто однажды обязательно придётся выбирать, как именно спасать его от того, что идёт за тобой по пятам.       Вот в этом и крылось всё уродство.       Наверное, именно поэтому я всё чаще ловила себя на желании держать людей на расстоянии не потому, что они раздражают и не потому, что это стратегия, а потому, что их живость слишком больно контрастировала с тем, во что медленно, но верно превращалась моя собственная голова.       Завтрак прошел в тишине. Нана была слишком мягкой, чтобы бередить рану, которая ещё даже не закрылась коркой. Коичи — слишком упрямым, чтобы начать первым после собственной неловкой попытки сделать шаг ко мне. Я же просто не хотела. Иногда молчание — это единственная форма милосердия, которую ещё можно друг другу предложить.       И всё же напряжение лежало на столе почти осязаемо. В том, как Коичи сжимал ложку. В том, как Нана чуть дольше обычного задерживала на нас обоих взгляд. В том, как я слишком внимательно следила за движением чаинок в кружке, лишь бы не смотреть вверх.       Когда я уже выходила из дома, Коичи окликнул меня в коридоре. Я обернулась. Он стоял ещё растрёпанный, с сумкой на одном плече и выражением лица, будто уже пожалел, что вообще открыл рот, но отступать теперь поздно. — Я сегодня позже вернусь, — сказал он сухо. — У клуба дела.       Надо же. Даже удивленно поднимаю брови, смерив его спокойным, простым взглядом. Будто это имело значение. Или же он не сказал этим на самом деле совсем другое: не жди, не смотри на меня снова так, будто я уже мысленно занесён в твой внутренний список потерь. Какого черта вы все чувствуете меня так четко, так отчаянно, так глубоко?..       Я кивнула. — Ладно.       Он помедлил. Потом вдруг добавил: — И… я не ребёнок.       Уголок моего рта дёрнулся. Господи, как же раздражает. Потому что именно это и говорят дети, отчаянно пытающиеся доказать, что их нельзя больше защищать так же тупо, как раньше.       Я посмотрела на него внимательнее. Да, вырос. Да, уже не тот маленький мальчик, которого хотелось встряхнуть и запереть в шкафу до лучших времён. Но проблема в том, что мир крайне редко спрашивает возраст, когда решает кому-то переломать жизнь. — Ты повторяешься. Я в курсе, — ответила я ровно. И, что было успехом, внутри ничего не дрогнуло.       И вышла раньше, чем он успел уловить всё, что не было сказано вслух.

***

      День в школе тянулся странно. Не плохо. Не хорошо.       Казалось, сама реальность нащупывала ритм после вчерашнего, примерялась, стоит ли уже скидывать следующую проблему или пока можно ограничиться мелкими уколами в нервную систему.       Рёхей был громким. Киоко — слишком тёплой. Хана — опасно внимательной. Такеши — болезненно естественным в том, как снова возникал рядом, будто мой почти полуторагодовой марафон избегания был просто затянувшейся неловкостью, а не осознанной попыткой не дать себе окончательно запутаться в том, кто из этих людей для меня просто друг, кто — будущий узел влияния, а кто — почти гарантированная точка боли.       И вот именно с этой естественностью было сложнее всего. Потому что в ней не было претензии. Только место. Открытое. Спокойное. Не навязанное. А я слишком хорошо понимала, насколько это привлекательно.       На большой перемене Киоко всё же утащила меня на задний двор школы — не силой, конечно, а той самой своей мягкостью, от которой отказываться всегда было труднее, чем от грубого давления. Хана шла рядом. Такеши, к моему искреннему сожалению, тоже каким-то образом оказался поблизости, а Рёхей вообще не видел причин не сопровождать нас с той жизнерадостной шумностью, которая, вероятно, однажды доведёт меня до убийства. — Ты стала тише, — заметила Киоко вдруг, когда мы остановились у старого дерева за спортивной площадкой.       Я бросила на неё быстрый взгляд. Слишком быстрый. — Это жалоба? — Нет, — она покачала головой. — Просто… раньше ты прятала мысли иначе.       Вот ведь. Не Хана. Не Такеши. Именно Киоко. С её мягкостью, которая иногда била точнее любого прямого вопроса. Я опустила взгляд на носок ботинка, машинально задевая им крошку гравия. — Люди меняются, такое бывает. — Не настолько, — отозвалась Хана слишком быстро.       Я подняла голову. — А вот это уже прозвучало точно как жалоба.       Она прищурилась. — Можешь считать как хочешь. Но ты смотришь так, будто заранее ждёшь, что всё хорошее обязательно обернётся дерьмом.       Рёхей удивлённо моргнул. Такеши молчал. Киоко выглядела так, будто хотела бы сгладить угол, но понимала, что поздно. И я вдруг почувствовала странное, почти нервное желание рассмеяться. Да, именно так я и смотрю. И, видимо, это уже настолько заметно, что старые друзья начали подбирать к моему лицу правильные слова. — Может, просто стала умнее, — сказала я с ленивой усмешкой. — Или несчастнее, — сухо бросила Хана.       Тишина. Тяжёлая. Неприятно честная. Я не ответила сразу. Потому что не знала, какой вариант хуже.       Ум — это удобно. Особенно если он помогает замечать то, что пропускают другие. Особенно если умеешь считать последствия быстрее, чем люди вокруг успевают хотя бы осознать, что ситуация уже пошла по швам. Но ум редко приходит один. Обычно он тащит за собой цинизм, усталость, подозрительность и очень нехорошую привычку не верить в хорошее без запасного плана.       А вот несчастье… С ним всё проще. Оно хотя бы честно.       После уроков я всё же не пошла с ними. Киоко предложила зайти в маленькое кафе у станции. Рёхей тут же поддержал идею с экстремальной радостью. Хана посмотрела на меня так, будто уже знала ответ заранее. Такеши ничего не сказал. И именно это стало последней каплей.       Я не могла. Не сегодня. Не с этим фоном под кожей. Не после вчерашнего. Не после сна. Не после того, как собственные друзья начали слишком правильно читать выражение моего лица. — В другой раз, — сказала я.       Киоко улыбнулась, но в глазах у неё что-то дрогнуло. Хана только коротко фыркнула. Рёхей, к счастью, не умел драматически улавливать нюансы. А Такеши просто кивнул. И в этом кивке не было ни упрёка, ни удивления. Только понимание.       Господи, как же я ненавижу, когда он понимает. Потому что понимание всегда хуже обвинения. С обвинением можно спорить. От понимания остаётся только отводить глаза.

***

      Хана поймала меня в коридоре после уроков. Не демонстративно. Не театрально. Просто вышла из-за поворота в тот момент, когда я уже почти решила, что сегодня мне всё-таки удастся дожить до вечера без ещё одного неудобного разговора. Какая наивность. — Ты очень красиво врёшь, — сказала она вместо приветствия.       Я остановилась и медленно подняла на неё взгляд. — Спасибо. А ты, как всегда, невероятно располагаешь к беседе.       Хана скрестила руки на груди. Смотрела прямо. Без смягчающей интонации. Без улыбки. Без Киоко рядом, которая обычно хотя бы делала происходящее похожим на разговор живых людей, а не на вскрытие. — Я серьёзно, — сказала она. — Ты врёшь уже не как человек, который хочет что-то скрыть. А как человек, который давно считает это нормальной формой заботы. Или жизни. Я пока не поняла.       Я не ответила сразу. Потому что вот это было уже слишком. — И что, по-твоему, я должна на это сказать? — спросила я ровно. — Правду было бы неплохо, но я не настолько оптимистична. — Умно. — Удобно, — поправила она. — Это вообще про тебя в последнее время. Ты всё время выбираешь самую удобную для боли форму.       Я усмехнулась. — Это сейчас был комплимент или диагноз? — Предупреждение.       Тишина между нами повисла жёсткая, неприятная. Школьный коридор жил своей жизнью где-то в стороне. Кто-то смеялся. Кто-то пробежал мимо. Кто-то хлопнул дверью. Мир, как всегда, не очень интересовался чужими внутренними катастрофами.       Хана чуть склонила голову. — Ты не просто отталкиваешь людей, Тсуна, — сказала она уже тише. — Ты начинаешь заранее решать за всех, что им лучше от тебя подальше. — Иногда это действительно лучше, — а внутри било почти набатом. Как же ты начинаешь раздражать. И это было уже опасно. Опасно для Пламени Мрака, что шевельнулось внутри на столь яркое желание. — Возможно, — спокойно ответила она. — Но это уже не выбор за себя. Это контроль над чужой жизнью, замаскированный под заботу.       Вот ведь дрянь. Я отвернулась первой. Потому что если бы осталась стоять ещё хоть несколько секунд, то либо наговорила бы лишнего, либо, что ещё хуже, услышала бы от Ханы что-то ещё более точное. А мне и этого хватило. Пока я уходила, в голове неприятно, глухо стучало одно и то же: она видит. Она уже видит. И какая-то часть меня от этого хотела спрятаться.       А другая — немедленно сделать так, чтобы Хана перестала смотреть так точно. Вот это и было самым мерзким. Не страх разоблачения.       А то, как быстро следом за ним пришло желание убрать источник дискомфорта.

***

      Такеши догнал меня уже за воротами школы. Не окликнул сразу. Не встал поперёк дороги. Не сделал вообще ничего из того, что дало бы мне моральное право раздражённо сказать «отстань».       Просто пошёл рядом. Вот ведь подлый человек. Несколько секунд мы молчали.       Намимори вокруг светился своим обычным вечерним спокойствием — до тошноты мирным, почти издевательским. — Хана сегодня была жёстче обычного, — сказал Такеши так буднично, будто речь шла о погоде. Подслушал. Это было в последнее время не удивительно — Такеши мелькал рядом слишком часто, чтобы видеть большую часть того, что происходит со мной в школе.       Я хмыкнула. — И это ты называешь жёстче? Какая удивительно щадящая у тебя шкала боли.       Он чуть улыбнулся. Не широко. Не так, чтобы ослепить этой своей привычной лёгкостью. Тише. — Ты всё равно слушала. — Огромная ошибка с моей стороны. — Ага.       Вот это «ага» и добило. Не спорит. Не настаивает. Не пытается залезть внутрь. Просто идёт рядом с этим своим ужасно спокойным лицом, будто уже принял как факт и мой дурной характер, и мои плохие дни, и мои попытки всех оттолкнуть.       На перекрёстке я всё-таки остановилась. — Ты можешь хоть иногда не делать так? — спросила я резко.       Такеши тоже остановился. Посмотрел на меня без удивления. — Как? — Вот так. — Поясни, я тупой спортсмен. — Не прикидывайся, — отрезала я. — Ты всё понимаешь.       Он помолчал секунду. Потом сказал очень просто: — Понимаю, что тебе плохо, и ты ненавидишь, когда это кто-то замечает.       Я резко выдохнула. Потому что, кто бы сомневался, сказано все было в лоб. Без изящества. Без «я волнуюсь». Без лишней мягкости, которую можно было бы использовать как повод отступить. Просто правда. — Ты не обязан каждый раз… — Я знаю, — перебил он спокойно. — Я не обязан.       И вот это было хуже всего. Потому что если человек что-то делает не из долга, не из чувства вины и не ради красивой роли хорошего парня, а просто потому, что ему не всё равно, — защищаться становится в разы сложнее.       Такеши сунул руку в карман и достал маленький тюбик. — Держи.       Я уставилась на него. — Что это? — От ожогов.       У меня внутри всё нехорошо, болезненно сжалось. — Ты совсем охренел? — сорвалось с губ короткое. Прежде, чем я успела вспомнить, что передо мною был всего лишь ребенок. Да, умный. Чертовски чувствующий и понимающий. Но, черт возьми, ребенок! — Немного, — согласился он. — Но ты слишком часто прячешь руки в карманы после плохих дней. Это уже подозрительно даже для меня.       Я молчала. Смотрела на тюбик. На его пальцы. На это невозможное спокойствие, с которым он протягивал мне помощь, не пытаясь ни допросить, ни утешить, ни победить. Просто как факт. Вот. Бери. У тебя болит.       И именно в этот момент я особенно ясно почувствовала внутри уже не трещину, а разлом. Одна я хотела взять мазь и впервые за день перестать сопротивляться хоть чему-то. Другая уже отступала на шаг назад, считывая это как угрозу, как слишком удобную точку привязки, как ещё один путь к будущей боли. — Не смотри так, — тихо сказал Такеши. — Как? — Будто я сейчас требую от тебя что-то в обмен.       Вот ведь дрянь. Потому что опять в точку. Я забрала тюбик резче, чем нужно. — Ненавижу тебя. — Это звучало бы ужасно, не будь ложью.       Сказал он это спокойно. Без улыбки. Без игры. Как человек, который просто знает. И от этого, как назло, стало ещё хуже.       Я почти вздрогнула. Почти. Пламя Неба — страшная, ужасная и привязывающая похуже всяких цепей штука.

***

      Рёхей выловил меня после школы с той энергией, от которой обычно хотелось либо немедленно убежать, либо спрятать человека в шкаф до лучших времён. — САВАДА! — рявкнул он на весь двор. — ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ НЕ ЭКСТРЕМАЛЬНО!       Я медленно обернулась. — Спасибо за точную диагностику. Сразу видно — спорт лечит всё, включая такт. — Пошли тренироваться. — Нет. — Да. — Рёхей, я даже не хочу уточнять, с какого перепуга ты решил, что это хорошая идея. — Потому что ты двигаешься так, будто пытаешься тащить на спине весь мир, а не своё тело, — заявил он с чудовищной прямолинейностью. — Это экстремально неправильно.       Я уставилась на него. Потом, к своему ужасу, коротко рассмеялась. Потому что, конечно, он не мог сказать это иначе. Никак.       И всё же в своей громкой идиотской форме он опять ухитрился попасть куда-то слишком близко. В итоге я почему-то действительно оказалась с ним на площадке. Без Пламени. Без системы. Без сложных техник. Просто бег. Удары. Стойка. Ноги. Дыхание.       Рёхей командовал так, будто готовил меня не к тренировке, а к экстремальному восхождению на гору, захвату мира и моральному оздоровлению одновременно. — ЛЕВЕЕ! — САВАДА, НЕ ЗАСЫПАЙ НА ХОДУ! — ТЫ СЛИШКОМ МНОГО ДУМАЕШЬ, ЭТО ПЛОХО ДЛЯ НОРМАЛЬНОГО УДАРА! — Невероятно ценное замечание, — процедила я, уклоняясь. — Ты, разумеется, как всегда, вершина педагогики. — СПАСИБО! — Это не был комплимент! — ВСЁ, ЧТО ИДЁТ НА ПОЛЬЗУ, МОЖНО СЧИТАТЬ КОМПЛИМЕНТОМ!       Вот же невозможный человек. Но где-то на середине этой абсурдной тренировки я вдруг поймала себя на том, что тело двигается легче. Не голова. Не мысли. Тело. Как будто оно на секунду вспомнило что-то старое и очень простое.       Что не каждый удар — это вопрос выживания. Что не каждое движение обязано быть идеальным. Что можно вспотеть, задыхаться, злиться, огрызаться — и при этом не чувствовать, будто от следующего шага зависит чья-то жизнь. Это было почти шокирующе.       Рёхей перехватил мой выпад, фыркнул и отступил на шаг. — О! — радостно заявил он. — ВОТ ЭТО УЖЕ ЛУЧШЕ! НА СЕКУНДУ ТЫ ПЕРЕСТАЛА ВЫГЛЯДЕТЬ ТАК, БУДТО СОБИРАЕШЬСЯ УБИТЬ ИЛИ СЕБЯ, ИЛИ МЕНЯ!       Я тяжело дышала и смотрела на него с почти нежной ненавистью. — Как хорошо, что ты всегда умеешь подбодрить. — ЭТО ПРАВДА!       И, как ни странно, именно в этот момент мне снова захотелось рассмеяться. Потому что он был до смешного живым. До абсурда простым. До невозможности настоящим.       И рядом с этим на секунду отозвалось что-то очень старое. Очень глупое. Очень «моё».              Та Тсуна, которая ещё могла злиться без глубины, уставать без внутреннего диагноза и бежать просто потому, что ей бросили вызов, а не потому, что за спиной уже маячит будущее. Только отклик был коротким. Слишком.       И именно от этого после тренировки стало нехорошо.       Потому что, когда ты вдруг слышишь в себе прежнюю себя, а потом снова теряешь — это ощущается хуже, чем если бы её не было вовсе.

***

      А потом началось всё максимально тупо. А значит, с Рёхея.       Киоко принесла пакет с маленькими цветными шариками — для какого-то школьного дурацкого летнего мероприятия, которое, по идее, должно было закончиться спокойно, мило и без лишнего насилия.       Рёхей, конечно, тут же объявил, что водные бои — это экстремально полезная форма закалки. Хана фыркнула. Киоко засмеялась. Такеши взял один шарик с таким лицом, будто совершенно точно не собирается участвовать. Что, как выяснилось через тридцать секунд, было наглой ложью.       Первый шарик прилетел мне в плечо. Холодно. Мокро. Обидно.       Я медленно обернулась.       Такеши стоял с самым невинным выражением лица, какое вообще может быть у человека, уже совершившего преступление. — Ты офигел? — спросила я с ледяным спокойствием. — Не доказано.       Рёхей заржал так, будто дождался главного события дня. — ЭКСТРЕМАЛЬНО ПРАВИЛЬНО!       Второй шарик врезался в него самого. От Ханы. — Заткнись, — бросила она.       И вот после этого всё окончательно треснуло по швам. Киоко смеялась и пыталась что-то сказать про «ну вы что, аккуратнее», но сама уже прятала за спиной два новых шарика. Рёхей орал, что это отличная тренировка реакции. Такеши, сволочь, уворачивался слишком хорошо. Хана целилась с пугающей точностью. А я...       Я сначала просто двигалась по инерции. Перехватывала. Уходила. Считала траектории. Пока вдруг в какой-то момент не поняла, что думаю не о будущем. Не о рисках. Не о том, кто рядом и чем это мне потом аукнется. А о том, как бы попасть Такеши прямо в его до безобразия довольную мордашку.       И вот это уже было настолько по-детски, настолько глупо и правильно, что у меня из груди вырвался смех раньше, чем я успела его остановить. Искренний. Живой. Без примеси яда.       Я швырнула шарик. Попала. Такеши отшатнулся, мокрый и явно оскорблённый в лучших чувствах. — Это была подлая атака, — заявил он. — Это была справедливость, — отрезала я.       Киоко рассмеялась уже в голос. Рёхей орал что-то про экстремальное возрождение боевого духа. Хана смотрела на меня так, будто только что увидела привидение. И, возможно, в каком-то смысле так и было.       Потому что на эти несколько минут я действительно вернулась. Не вся. Не до конца. Но достаточно, чтобы почувствовать её снова.       Ту Тсуну, которая не просчитывала уязвимости друзей. Не делила людей на узлы, риски и точки давления. Не думала о том, что чьё-то тепло рано или поздно придётся от себя же защищать. Просто девочку. Мокрую. Злую. Смеющуюся. До смешного живую.       И именно поэтому, когда всё закончилось, мне стало почти дурно.       Потому что возвращение было слишком коротким. Слишком ярким. Слишком настоящим. И от этого расслоение ощутилось ещё яснее.       Одна я стояла там, мокрая, растрёпанная, с колотящимся от смеха сердцем, и почти хотела, чтобы этот день никогда не заканчивался. Другая – уже смотрела на всех вокруг и с холодной, привычной точностью понимала: именно такие моменты и делают потом больнее всего.       Я улыбалась. Почти искренне. Почти как раньше. А внутри уже начинало расходиться по швам.       Нэй появилась позже, когда я осталась одна. Посмотрела на меня внимательно, потом на мокрые рукава, потом на лицо — и, разумеется, всё поняла без объяснений. — Неприятно, да? — спросила она спокойно.       Я не стала притворяться. — Очень. — Потому что ты всё ещё можешь вернуться.       Я подняла на неё взгляд. Нэй чуть склонила голову. — И потому что не уверена, как долго это ещё будет получаться.       Вот ведь гадина. Потому что снова точно. Я закрыла глаза на секунду. И в этой короткой темноте особенно ясно услышала себя. Не одну. Сразу двух.       Одна хотела обратно — в смех, в воду, в этот дурацкий детский шум, в мир, где ещё можно просто попасть кому-то шариком в плечо и считать это главной трагедией дня. Другая уже стояла на шаг дальше и смотрела на всё это как на слабость, как на опасную мягкость, как на что-то, что очень скоро придётся от себя же вырезать. — Расслоение усиливается, — сказала Нэй вслух, будто читая приговор.       Я усмехнулась. Криво. Устало. — Спасибо. Без тебя бы ни за что не заметила. — Я не издеваюсь. — Это даже обиднее.       Нэй помолчала. Потом подошла ближе и сказала совсем тихо: — Пока ты ещё чувствуешь потерю этой части себя — не всё потеряно.       Я смотрела на неё несколько секунд. Потом отвернулась. Потому что иногда надежда раздражает не меньше, чем страх.

***

      Дом встретил меня тишиной. Не уютной. Выжидающей.       Я закрыла за собой дверь комнаты и не стала даже пытаться изображать нормальную школьницу, которая сначала ест, потом делает домашнее задание, потом умывается и ложится спать. Слишком много сил уходило уже просто на то, чтобы держать выражение лица в приемлемых рамках.       Нэй появилась раньше, чем я успела сесть. Как всегда без предупреждения. Как всегда с тем самым видом, будто пространство не имело права возражать её присутствию. — Выглядишь отвратительно, — сообщила она, прислонившись плечом к стене. — И тебе добрый вечер. — Это была констатация. — Ты невероятно многогранна.       Она проигнорировала. — Тебя расшатало не из-за нагрузки. Из-за контакта. — Какое счастье, — пробормотала я, стягивая резинку с волос. — Значит, теперь мне официально вредны люди. — Тебе вредна не близость. Тебе вредно то, как быстро рядом с ней у тебя включается Мрак.       Я подняла взгляд. Нэй чуть склонила голову. — Ты всё чаще не просто устаёшь от чужих эмоций, Тсуна. Ты хочешь сократить их объём. Сделать тише. Уже. Сейчас. Без лишних разговоров.       Я медленно выдохнула. Хватит. Пожалуйста, хватит. Потому что, как бы мне не хотелось это признавать, она была права. — Прекрасно. Значит, моя голова окончательно превратилась в проблемную архитектуру. — Не голова. Твой способ удерживать мир.       Она сделала короткую паузу и продолжила уже спокойнее: — Поэтому сегодня — Пустой периметр.       Я посмотрела на неё с искренней тоской. — Твои романтические приглашения становятся всё хуже. — Не прибедняйся. Тебе там нравится.       Вот ведь гадина. Потому что – да. Нравилось.       Не место само по себе. Не серость и бетон. А то, что там всё становилось честнее. Чище. Проще. Там не было людей, чьи чувства нужно было обходить, учитывать, беречь. Только я, Пламя и необходимость не потерять над ним контроль.       Система открыла проходы. Силуэты появились почти сразу. Я не стала тянуть.       Пламя Неба поднялось под кожей знакомой горячей волной. Не как вспышка — как нарастающее давление, мягкое, вязкое, идеально подходящее для тех форм насилия, которые можно назвать аккуратными лишь потому, что они не оставляют слишком некрасивых следов снаружи.       Первого противника я остановила довольно быстро. Второго — красиво. Третьего уже пришлось добивать жёстче, потому что раздражение, накопившееся за день, слишком легко просачивалось в Пламя, делая его резче, тяжелей, менее терпеливым. — Медленнее, — сказала Нэй из полумрака коридора. — Ты и здесь собираешься портить мне жизнь? — Разумеется.       Система подстраивала пространство. Я подстраивалась под неё.       Стены сужались. Проходы ломали ритм. Свет менялся. Силуэты двигались всё быстрее, хитрее, раздражающе по-человечески. Я чувствовала, как Пламя откликается всё охотнее. Как рукам становится жарко. Как мысли начинают вытягиваться в ту самую почти боевую ясность, где мир упрощается до векторов, угроз, углов входа и расчёта давления.       На сороковом противнике ладони уже горели. На сорок восьмом – я сорвалась. Не полностью. Не катастрофически.       Но достаточно, чтобы силуэт разлетелся слишком быстро, а Пламя на секунду вспыхнуло резче, чем я позволяла себе обычно.

Отклонение контроля: +11%

Причина: подавленный гнев / накопленная эмоциональная перегрузка

Рекомендация: снизить темп

— Нет, — выдохнула я сквозь зубы. — Ещё.

Запрос принят.

      Пространство опять дрогнуло. И стало даже хорошо. Потому что где-то на пятидесятом силуэте, когда дыхание уже сбилось, а под рёбрами гудело Пламя, я вдруг поняла простую вещь: боюсь я не будущего, как такового.       Не войны.       Не крови.       Не даже потерь.       Я боюсь того, что однажды это всё действительно станет привычным. Что однажды я перестану ужасаться мысли о войне и просто начну готовиться к ней, как к смене сезона. Что однажды буду смотреть на людей и вместо имён видеть только роли. Что однажды перестану чувствовать разницу между защитой и контролем. Что в один момент чьи-то глаза, полные доверия, перестанут выбивать из меня воздух. Что наступит день, когда я действительно стану той, кто может прижать чужую волю Пламенем и даже не моргнуть.       Последний силуэт я не уничтожила. Зафиксировала. Прижала к самой границе движения. Он замер в моём Пламени, полностью подчинённый чужому ритму. Моему ритму. И я смотрела на него долго. Слишком долго.       Потому что именно в этот момент до тошноты ясно ощутила: меня тянет не к силе как таковой. Меня тянет к возможности удерживать мир от распада. Пусть жёстко. Пусть некрасиво. Пусть через давление. — Вот, — тихо сказала Нэй. — Здесь и проходит разница. — Какая именно? — Между «я удерживаю, чтобы не развалилось» и «я прижимаю, потому что так проще жить».

***

      Я села на пол у кровати, не включая свет. Просто потому что темнота иногда казалась честнее. В ней не нужно было притворяться даже перед собой. Лицо никто не видит. Плечи никто не считает. Можно не улыбаться. Можно не язвить. Можно не выглядеть так, будто ты всё ещё удерживаешь конструкцию из собственных костей и чужих ожиданий в рабочем состоянии.       Я думала о друзьях.       О Коичи.       О Хибари.       О Такеши.       О том, как странно устроена привязанность. Как уродливо. Как неравномерно. Одних людей хочется оттолкнуть, чтобы не потерять. Других — удержать, чтобы не развалиться самой. Третьих — спрятать. Четвёртых — никогда больше не подпускать. И всё это одновременно может относиться к одному и тому же человеку, если достаточно долго смотреть на мир сквозь страх, Пламя и будущее.       Стук в окно я услышала не сразу. Слишком тихий. Слишком вежливый.       Не в духе Коичи.       Не в духе Наны.       И уж точно не в духе Такеши, который, даже если бы решил явиться ночью под окно, вряд ли стал бы делать это так аккуратно.       Я подняла голову. На подоконнике, за стеклом, сидел Леон. Хамелеон моргнул. Я уставилась на него в ответ.       Секунда. Две. Три.       А потом у меня вырвался тихий, безрадостный смешок. — Ну, конечно.       Потому что мало мне было школы, друзей, брата, Корвини, снов и войны, которую я уже почти начала ждать. Нужно было ещё и это.       Я подошла к окну, открыла его и впустила хамелеона в комнату. Тот почти сразу перелез на край стола и застыл там как живая, наглая, очень конкретная метка.

Зафиксировано присутствие связанного наблюдательного маркера

Комментарий: репетиторское влияние приближается

      Я закрыла окно. Медленно. Потом посмотрела на Леона ещё раз. — Передай своему хозяину, что у него отвратительное чувство момента.       Хамелеон, разумеется, ничего не ответил. Но почему-то именно это и было самым неприятным. Потому что метки, оставленные без слов, всегда ощущаются сильнее.       Телефон завибрировал следом почти сразу. Не звонок. Сообщение. Я нахмурилась, глянув на экран. Номер был незнакомый. Международный. Вот это уже становилось даже не смешно, а подозрительно организованно.       Открыла сообщение. «Добрый вечер» «Прости, что так поздно» «Иэмицу-сан дал мне твой номер»       Я смотрела на экран чуть дольше, чем следовало. Вот ведь. Не незнакомец. Не чужая мафиозная фигура, которую можно сразу отправить в мысленный список раздражающих взрослых. Базиль.       Белые стены больницы. Тихие шаги в коридоре. Чай в пластиковом стаканчике, от которого пахло чем-то лекарственным и всё равно почему-то человеческим. Спокойный голос. Тот редкий тип людей, рядом с которыми не хотелось заранее напрягать плечи. И, кажется, именно поэтому он и запомнился слишком хорошо.       Не потому, что был важным. Хуже. Потому что успел стать тёплым.       «Это очень в его стиле», — мелькает в голове мгновенно. Время в Японии опережает Италию на восемь часов. Не доброе утро, а добрый вечер. Посмотрел, посчитал и отписался так, чтобы было удобно.       Нэй, конечно же, заметила всё по моему лицу раньше, чем я успела его собрать обратно. — Кто? — спросила она.       Я не сразу ответила. Потом всё-таки тихо выдохнула: — Базиль.       Нэй чуть приподняла брови. — Вот даже как. — Очень содержательная реакция, спасибо. — Я стараюсь не мешать тебе осознавать очевидное.       Я снова посмотрела на экран. Сообщение было коротким. Очень в его стиле. Без нажима. Без лишних слов. Без этой отвратительной мафиозной привычки упаковывать тревогу в красивую формулировку и ждать, что остальные сами догадаются, насколько всё плохо. Просто вопрос. Ты в порядке? Смешно.       Из всех людей, которые могли появиться в этот момент, именно он раздражал сильнее всего. Потому что на него было сложнее злиться честно. Потому что Базиль был одним из немногих, кто появился в том больничном периоде не как функция, не как надзор, не как чья-то воля сверху.       А как человек. Очень неудобно с его стороны. — Он привязался, — заметила Нэй так спокойно, будто зачитывала сухую характеристику объекта.       Я медленно подняла на неё взгляд. — Какая ты проницательная. — Это было несложно. Ты для него слишком быстро перестала быть просто ребёнком, который мог надоедать.       Вот ведь дрянь. Ну, конечно, как иначе? Прикрываю глаза устало, глубоко вдыхая. Я и сама это видела. По тому, как он задерживался дольше, чем собирался. По тому, как смотрел — не жалостливо, не сверху вниз, а так, будто действительно старался понять, что именно со мной происходит. По той осторожной, почти неловкой бережности, которая бывает у людей, уже успевших привязаться, но ещё не решивших, имеют ли они на это право.       И, пожалуй, именно поэтому новое сообщение ощущалось не как вторжение.       А как возвращение чего-то, что я очень старательно оставила в прошлом вместе с больничными стенами. Телефон снова дрогнул. «Если не хочешь отвечать подробно — не надо. Просто напиши, что жива»       Я тихо, безрадостно усмехнулась. — Какой трогательный уровень доверия к моему душевному состоянию.       Я сжала телефон крепче. Не счастлива. Не спокойна. Но в груди на секунду стало чуть менее пусто — от самого мерзкого из возможных осознаний: есть люди, чьё появление всё ещё воспринимается не как угроза, а как опора.       Я напечатала медленно: «Жива» «Ты зачем написал на самом деле, Базиль?»       Ответ пришёл быстро. Словно он и не отходил от телефона. «Потому что начал беспокоится. Я… хотел предупредить. Если ты еще не поняла, то началось»       Я замерла. Потом очень медленно перевела взгляд на хамелеона. Леон моргнул с видом существа, которое не обязано оправдываться. — Как очевидно, — пробормотала я.       Леон на подоконнике. Сообщение от человека из больницы. Имя отца между строк. И это почти физическое чувство, что новая глава уже не просто стучится в окно, а спокойно входит внутрь, пока я ещё пытаюсь убедить себя, что у меня есть время. — Что сказал? — спросила Нэй.       Я протянула ей телефон. Она прочитала быстро, без лишнего интереса к личному. Просто оценила факт — как всегда. — Умно, — сказала она. — Какая прелесть. Ещё один человек, считающий, что у Иэмицу бывают хорошие решения. — Нет, — Нэй вернула мне телефон. — Умно со стороны Базиля. Он понимает, что ты с большей вероятностью пошлёшь к чёрту взрослую систему, чем человека, к которому уже успела привязаться сама.       Я молчала. Потому что, опять же, да. В этом и была вся проблема.       Если бы написал кто-то другой — я бы уже ответила сухо, жёстко и в половине слов спрятала нож. Но Базиль… Базиль был из тех редких фигур, рядом с которыми даже в больнице не приходилось держать лицо идеально собранным. А значит, бить по нему наотмашь сейчас было бы не защитой. Просто свинством.       Телефон снова завибрировал. «Я не хочу лезть» «Но если началось — тебе лучше не оставаться с этим совсем одной»       И вот эта фраза, как назло, ударила сильнее всех предыдущих. Не потому, что была особенно умной. А потому, что слишком честной. Я уставилась в экран, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение — то самое, которое всегда приходит вместе с желанием огрызнуться на любую заботу, пока она ещё не успела стать действительно важной.       Нэй смотрела молча. Леон сидел на столе. Система, к счастью, тоже на секунду заткнулась. И в этой тишине особенно ясно стало слышно одну очень неприятную вещь: я не хочу, чтобы Базиль снова входил в это глубже. Именно потому, что он мне не безразличен. Вот ведь счастье.       Я медленно опустилась обратно на пол, прислонившись спиной к кровати, и прикрыла глаза. Было грустно. Потому что именно в этот момент стало окончательно ясно: следующая часть жизни уже началась.       И началась она, конечно же, не с красивого знака судьбы. А с маленького хамелеона на столе, сообщения от человека, который успел привязаться ко мне ещё в больничных коридорах, и очень тихого ужаса от того, что какая-то часть меня уже не собиралась отступать.

***

      Я вышла из ванной позже обычного. От волос пахло почти привычно — карамелью. Это было по-настоящему что-то, что я решила вернуть. Вот так просто. Вот так глупо. Вспоминая пузырьки, пену и кучу нежных, мягких разговоров, которые остались далеко в прошлом.       Волосы ещё были влажными, по шее стекала тонкая холодная струйка, а ладони после Пламени неприятно саднило, хотя внешне всё уже выглядело почти прилично. Почти — великая ложь для людей, которые достаточно долго живут рядом. Нана сидела на краю дивана с полотенцем в руках.       Я замерла в проходе.       Она подняла на меня взгляд и улыбнулась — не слишком ярко, не слишком бодро, без этого раздражающего материнского «ну-ка иди сюда, я сейчас всё пойму и исправлю». Просто спокойно. Тепло. Так, будто я не была проблемой, которую надо срочно чинить. — Садись, — сказала она мягко. — Простудишься.       Я уже открыла рот, чтобы отмахнуться. Сказать, что сама справлюсь. Что не маленькая. Что не надо. Что всё нормально. Но слова почему-то застряли в горле.       Потому что слишком просто. Так по-домашнему. Потому что во всём этом не было ни допроса, ни попытки влезть, ни даже скрытого требования к откровенности. Только полотенце в её руках и обычная, тихая забота, от которой, как назло, всегда сложнее защищаться, чем от любой прямой боли.       Я подошла и села на пол у её коленей. Нана осторожно промокнула мои волосы. Пальцы у неё были тёплые. Движения — мягкие, размеренные, до того привычные, что в груди почти сразу что-то начало неприятно, ломко оседать. — Сегодня был тяжёлый день? — спросила она спустя паузу.       Я усмехнулась. Коротко. Безрадостно. — Когда ты так спрашиваешь, хочется уточнить, какой именно отрезок имеется в виду. У меня в последнее время всё как-то стабильно сомнительно.       Нана тихо выдохнула. То ли смешок, то ли вздох. Больше похоже на вздох. Я ставлю на него. — Тогда не отвечай, — сказала она. — Я не за этим спрашивала.       Я чуть повернула голову. — А зачем?       Она задержала полотенце на моих волосах и произнесла очень просто: — Чтобы ты знала, что я вижу.       Вот ведь. Не «понимаю». Не «догадываюсь». Не «ты можешь мне всё рассказать». Хуже. Вижу.       Я опустила взгляд на свои руки. На покрасневшие пальцы. На тонкие следы от перегрева Пламени, которые уже почти сошли. Если бы сейчас на меня давили – выдержала. Если бы жалели — огрызнулась. Если бы начали осторожно допрашивать — ушла в сарказм и не вылезала, пока собеседник сам не пожалел бы о своём существовании. Но Нана просто сушила мне волосы и говорила так, будто мне всё ещё можно было быть ребёнком в пределах этого дивана, этой комнаты и этих нескольких минут.       А вот это уже било глубоко внутрь.       Потому что одна часть меня, казалось, физически тянулась к этому теплу. А другая уже считала, насколько опасно привыкать. Вот оно. Опять. Расслоение. Не красивое. Не театральное. Не как в плохих историях, где у человека вдруг появляется вторая личность, и все вокруг обязаны драматически страдать от символизма.       Нет. Хуже. Одна я хотела просто закрыть глаза и на минуту перестать держать спину. Вторая уже думала, что привязанность делает слабее, а слабость всегда оплачивается потом с процентами.       Нана, кажется, почувствовала, как я напряглась. И вместо того, чтобы спросить, что случилось, просто положила ладонь мне на макушку. — Я не прошу тебя рассказывать, — сказала она очень тихо. — Я просто не хочу, чтобы ты всё время была с этим одна. И еще… карамель тебе подходит.       И, пожалуй, именно после этой фразы я поняла, насколько во мне уже всё криво. Потому что глаза защипало не от боли. От облегчения. Чем-то глубже — выжженой карамелью. Которая уже горчит, но все еще дает сладость. И чем дольше варится — тем больше горечи чувствуется.       Внутри все расходилось по швам снова – и мне нужно было сделать решающий шаг. Иначе – стреляет на краю сознания – я действительно сойду с ума.