Счастье, выжженное пламенем

      «С какого-то момента возврата уже нет. До этого момента надо дойти».

— Франц Кафка

      Утро началось не с кухни, не с чая и не с той лживой формы домашнего покоя, которая ещё вчера пыталась делать вид, будто взрослый киллер из Италии в моём доме — это просто неприятная бытовая поправка, а не новая ось, вокруг которой теперь будет собираться всё остальное.       Утро началось с того, что Реборн ждал меня на улице.       Не у калитки даже — чуть дальше, у забора, в той точке, где человек уже как будто вышел из дома вместе с тобой, но ещё не стал частью дороги. Чёрный костюм, шляпа, Леон на полях, руки в карманах. Слишком собранный для обычного школьного утра. Слишком спокойный для человека, который, я уже не сомневалась, в любой момент способен превратить мой день в методический материал.       Я остановилась на крыльце, чуть щурясь от утреннего света. — Как мило, — сказала я. — Вы теперь и рассветы у меня отбираете? — Не переоценивай свою драматургию, — отозвался он, даже не глядя сразу. — Обувайся быстрее. У нас первая тренировка.       Я невесело усмехнулась. — Как чудесно. А я-то надеялась, что сначала будет хотя бы неделя пассивной агрессии и вежливых намёков. — Это и есть вежливый вариант.       Вот ведь счастье.       Я спустилась с крыльца, уже заранее чувствуя, что ничего нормального под словом «тренировка» в исполнении Реборна ждать не стоит. И, конечно, была права.       Он протянул мне маленький металлический цилиндр — гладкий, холодный, размером чуть больше напёрстка. На дне тлела тонкая, почти прозрачная нить Пламени Неба. Не яркая. Не опасная на вид. Именно поэтому и мерзкая. — Держи, — сказал он.       Я взяла цилиндр двумя пальцами. Пламя внутри дрогнуло, отозвалось на меня сразу и тут же попыталось подстроиться. Очень знакомое ощущение. Очень не вовремя. — И что это? — спросила я. — Твой сегодняшний позор, если не справишься. — Как всегда, невероятно информативно.       Реборн чуть склонил голову. — Первое правило, Тсунаёши: пока мы идём до школы, огонь внутри должен гореть ровно. Не выше, не ниже, не вбок. Если сорвёшь ритм — цилиндр треснет. Треснет — ты начинаешь сначала. Попытаешься компенсировать грубой силой — я стреляю.       Я перевела на него взгляд. — Простите, что именно Вы делаете? — Обучаю. — Нет, я про последнюю часть. — Стреляю.       Сказал он это так спокойно, что спорить стало почти неприлично. Я опустила взгляд на цилиндр. Пламя внутри было тонким, как нерв. Чуть дрожало от ветра, от моего дыхания, от самого факта, что я держу его в руке и уже начинаю раздражаться. — И, конечно, Вы не собираетесь объяснять, чему именно это должно меня научить. — Собранности без позы, — сказал Реборн. — Контролю без подготовки. Нормальному лицу при ненормальных условиях. Идём.       И пошёл первым.       Вот так просто. Словно не предложил сейчас очередную издевательскую форму насилия, а сообщил прогноз погоды.       Мне пришлось двинуться следом.       Дорога до школы вдруг стала неприятно телесной. Приходилось следить не только за шагом, не только за ритмом дыхания, не только за тем, чтобы рука не дрожала сильнее, чем позволено, но ещё и за лицом, за осанкой, за скоростью, за тем, как я вообще выгляжу со стороны. Цилиндр грел пальцы всё сильнее. Пламя внутри то вытягивалось, то сжималось, стоило мне подумать слишком резко, сбиться на шаге или просто вспомнить, что рядом идёт Реборн и молчит с тем особым интересом, который хуже любого комментария. — Ты часто смотришь на руку, — произнёс он через минуту. — А Вы явно наслаждаетесь процессом. — Ошибка. Я фиксирую. — Конечно. Это ведь совершенно другая степень садизма.       Пламя внутри цилиндра дрогнуло. Я тут же выровняла подачу. Не силой — точнее, уже не только силой. Ровнее. Тоньше. Как будто держала не маленький огонь, а собственный пульс снаружи тела.       Реборн скользнул по мне взглядом. — Уже лучше. — Не льстите. Это разрушает мой образ. — У тебя нет образа. Пока.       Вот ведь ублюдок.       Мы свернули к школе, и именно там мне стало по-настоящему ясно, зачем он выбрал такую тренировку. Не для техники даже. Для фона. Для того, чтобы я вошла в Намимори уже в состоянии контролируемого раздражения, уже на тонкой грани, уже вынужденная держать одновременно Пламя, тело, лицо и разговор.       То есть именно в том состоянии, в котором потом чаще всего и совершают ошибку. Я заметила своих раньше, чем они меня. Киоко у ворот. Хана рядом. Рёхей, как всегда, чересчур громкий для пространства вокруг. Такеши чуть в стороне, с сумкой на плече и той невыносимо естественной лёгкостью, за которую иногда хотелось его придушить просто для баланса.       А ещё — Коичи. Он стоял ближе к ограде, хмурый, с моим конспектом в руке.       Вот ведь. Забыла на столе. И, конечно, именно сегодня он решил принести его сам. Под кожей всё неприятно, резко стянулось. Пламя в цилиндре дёрнулось вверх. Я тут же прижала его обратно. — Не отвлекайся, — сказал Реборн так тихо, что это услышала только я. — А Вы не устраивайте мне утренние сюрпризы в несколько слоёв. — Я? Это твоя жизнь.       Сволочь.       Мы подошли ближе, и Рёхей, разумеется, первым взял на себя право разрушить тишину. — САВАДА! ТЫ ЧТО, УЖЕ С УТРА ТАКАЯ МРАЧНАЯ?! — Я, в отличие от некоторых, просыпаюсь без желания немедленно орать на весь район, — отозвалась я, даже не глядя на него.       Киоко улыбнулась мягко, но тут же заметила цилиндр у меня в руке. — Это что? — Моя сегодняшняя причина не убивать людей до обеда, — сказала я.       Хана прищурилась. — Выглядит как что-то, что тебе дал тот итальянец. — Поразительная дедукция.       Такеши уже смотрел не на цилиндр. На Реборна. Конечно. Потому что он чувствовал людей слишком быстро для собственного же блага. Коичи шагнул ко мне и протянул тетрадь. — Ты забыла. — Какая трогательная семейная сервисность, — пробормотала я, свободной рукой забирая конспект.       И ровно в этот момент Реборн исчез.       Не ушёл. Не отошёл. Просто перестал быть в том месте, где был секунду назад.       У меня внутри всё оборвалось сразу. Потому что это могло значить только одно: он решил, что вводная часть закончилась.       Я даже не успела повернуть голову. Щелчок прозвучал почти нелепо на фоне обычного школьного утра — до невозможного тихий, слишком сухой, чтобы хоть кто-то из моих одноклассников сразу понял, что именно только что произошло.       Я поняла. И, к сожалению, успела.       Вспышка была короткой — почти не свет, а точка, резкий укол в воздухе, после которого Коичи дёрнулся так, будто ему в грудь врезалась не пуля даже, а чья-то чужая воля, запущенная без предупреждения и без всякого права.       На долю секунды всё застыло. Потом Пламя рвануло. Не изящно. Не красиво. Не так, как в учебных схемах или в аккуратных объяснениях про пробуждение решимости. Грубо. По-живому.       Рубашка на груди Коичи натянулась так резко, что ткань затрещала почти сразу, будто под ней за одно короткое мгновение тело стало больше, жёстче, теснее самого себя, а потом разошлась от ворота вниз, рвано, криво, с сухим, отвратительно громким треском. Один рукав повис на плече, второй почти отлетел, пуговицы брызнули по асфальту, и из-под разодранной ткани, прямо над солнечным сплетением, вспыхнуло Пламя — яркое, живое, слишком дикое для обычного человеческого тела.       Коичи вскинул голову резко, как от удара током. И тогда заорал. Не от боли. Хуже. Так, будто внутри него внезапно вывернули наружу что-то, что он сам о себе не знал и не собирался знать ещё очень долго. — ТСУНА!       Вот в этот момент я уже не понимала, что мне делать — смеяться, материться или хватать Реборна за горло прямо у школьных ворот. Потому что, конечно. Конечно этот ублюдок не мог ограничиться обычной проверкой. Конечно ему понадобилось выстрелить в моего брата прямо посреди утра, прямо у школы, прямо на глазах у людей, которых я как раз и пыталась не вписывать в чужую уродливую систему.       Коичи рванулся вперёд с такой силой, будто одну секунду назад был обычным раздражённым подростком, а в следующую ему вдруг стало абсолютно, до животного уровня ясно, что он должен пробиться ко мне любой ценой.       Остатки рубашки слетели с него почти сразу — не потому, что он специально рвал её, а потому, что ткань просто не выдержала этого бешеного, неуправляемого выброса. Тонкий хлопок треснул по швам, повис на одной руке и тут же был сорван резким движением плеча, когда он, уже почти не соображая, ломился вперёд сквозь воздух, людей и собственное ещё не послушное тело.       Пламя вспыхнуло ярче.       На секунду мне показалось, что даже воздух вокруг него пошёл горячей рябью. — НЕ ТРОГАЙ ЕЁ!       Первым сорвался Ямамото. Разумеется. Не с криком, не с театром, не с идиотским: «Ты что делаешь?!» — он просто оказался рядом быстрее всех, перехватил Коичи за корпус, влетев в него сбоку всем весом, пока тот не успел на полной скорости снести ни меня, ни ограду, ни самого себя к чёртовой матери.       Они оба рухнули на асфальт тяжело, с глухим ударом, но Такеши успел подставить плечо и руку так, чтобы смягчить падение, и уже в следующую секунду держал Коичи жёстко, по-настоящему, без улыбки и без своей обычной лёгкости, как держат человека, которого нельзя отпустить ни на шаг, потому что он сейчас не в себе и в этом состоянии способен сломать всё, до чего дотянется. — Эй! Эй, спокойно! — бросил он резко, прижимая его к земле. — Дыши! Слышишь? Не рвись!       Коичи не слышал. Или слышал слишком плохо. Его трясло. Пламя дёргалось у груди резкими, рваными вспышками, как будто тело ещё не понимало, что с ним делать, а голова уже захлебнулась одной-единственной мыслью и теперь не выпускала ничего, кроме неё.       Киоко ахнула и тут же опустилась рядом на колени, не рассуждая, не медля, схватила Коичи за запястье обеими руками, будто одного этого жеста могло хватить, чтобы вернуть его обратно в человеческий ритм. — Коичи-кун! — выдохнула она. — Тсуна-чан, что с ним?!       Хана отреагировала по-своему — не бросилась к нему, не запаниковала, а резко вскинула голову, пытаясь увидеть источник. — Где он? — бросила она зло, уже оглядывая крыши и забор. — Кто это сделал?!       Рёхей среагировал ещё прямее. Шагнул вперёд, автоматически заслоняя нас собой от двора, и рявкнул так, что у ближайших окон, кажется, задрожали стёкла: — КТО ЭТО СДЕЛАЛ?!       А я всё ещё стояла с треснувшим цилиндром в руке, который, конечно же, не выдержал в ту самую секунду, когда мне пришлось сорваться вниманием с Пламени на реальную катастрофу. Металл лопнул тонко, почти издевательски. Огонь внутри погас.       Урок, надо полагать, был официально провален.       Реборн появился на крыше остановки так спокойно, будто не устроил сейчас локальный конец здравого смысла у школьных ворот, а всего лишь закончил особенно наглядную часть объяснения. — Урок окончен, — сказал он.       Я медленно подняла на него голову. — Вы психопат, в курсе? — Да, — отозвался он без малейшего смущения.       Вот ведь ублюдок.       Коичи под руками Ямамото и Киоко всё ещё пытался рваться ко мне — уже слабее, уже с перебоями, но всё равно упрямо, как будто сам не понимал, почему его тело так отчаянно требует двигаться вперёд, защищать, закрывать, ломиться именно в эту точку мира.       И, пожалуй, именно это было хуже всего.       Потому что я понимала. Слишком хорошо понимала.       Хана уже смотрела не только на Реборна, но и на меня, и по её лицу было видно: она не знала, что происходит, но уже совершенно точно понимала, что это не случайность и что я связана с этой сценой куда глубже, чем имела право быть просто по логике обычной школьной жизни.       Плохо. Очень плохо.       Я наконец шагнула к Коичи, присела рядом и жёстко перехватила его за подбородок, заставляя посмотреть на себя.       Его зрачки были расширены, дыхание — рваным, лицо — злым, ошарашенным и совершенно живым в своей растерянности. — Всё, — сказала я резко. — Смотри на меня. Не на него. На меня.       Он моргнул. Один раз. Потом ещё. Пламя дёрнулось и стало тише. — Он… — выдохнул Коичи хрипло. — Я… я должен был… — Знаю, — перебила я. — Потом.       Такеши поднял на меня взгляд поверх плеча Коичи — слишком внимательный для человека, который снаружи ещё держал на лице только сдержанную, почти спокойную собранность, и именно по этой сдержанности я особенно ясно поняла, что он уже не в той безопасной растерянности, где происходящее можно было списать на нелепую школьную драку, жестокую шутку или внезапный нервный срыв, а где-то уже на полпути к настоящему пониманию, которое ещё не оформилось в слова, но уже встало в теле правильным, опасным напряжением.       И это было плохо. Очень плохо.       Потому что Киоко сейчас думала только о Коичи, Рёхей был слишком прямым, чтобы быстро собрать скрытую картину, а Хана, при всей своей точности, всё ещё пыталась поймать внешнюю логику сцены. Такеши же уже смотрел туда, куда мне было удобнее смотреть в одиночку. — Держи его, — сказала я коротко, не повышая голоса и не давая себе времени на лишние мысли. — Крепче. Если снова рванётся, упадите вместе, но не отпускай.       Он кивнул сразу, без вопросов, без этого бесполезного человеческого «почему», и именно эта его способность принимать ситуацию на ходу, не требуя от мира объяснений прежде, чем действовать, раздражала меня почти так же сильно, как и помогала.       Коичи снова дёрнулся, уже слабее, но всё ещё резко, так, что Киоко, державшая его за запястья, тихо ахнула от силы этого движения. Остатки рубашки окончательно сползли с его плеч, ткань повисла рваными полосами, грудь ходила ходуном, а у солнечного сплетения всё ещё доживало остаточное Пламя — уже не бешеная вспышка, а неровное, рваное горение, как у костра, который только что залили водой, но не задавили до конца. — Коичи-кун, пожалуйста, дыши, — тихо сказала Киоко, и в её голосе было то редкое, почти невозможное спокойствие, которое иногда оказывалось полезнее силы. — Всё уже закончилось. Не двигайся так резко. — Закончилось? — резко отозвалась Хана, переводя взгляд с меня на остановку, где ещё секунду назад стоял Реборн, и обратно. — Ты серьёзно сейчас хочешь назвать это закончившимся?       Рёхей стоял чуть впереди, сдвинувшись так, чтобы закрывать нас собой от двора, и выглядел именно так, как и должен был выглядеть Рёхей в редкий момент, когда его обычная громкость собиралась в нечто более грубое, тяжёлое и по-настоящему опасное. — Савада, — сказал он резко, даже без крика, и от этого прозвучало только хуже. — ЭТО ЧТО БЫЛО?       Вот ведь счастье.       На меня смотрели все. По-разному, но все. Киоко — испуганно и мягко, будто я всё ещё могла сейчас дать ей понятный ответ и этим хоть немного починить реальность. Хана — зло и слишком точно. Рёхей — уже почти требовательно. Такеши — молча. Коичи — рваными, ещё не до конца сфокусированными глазами, в которых всё ещё доживало что-то, выбитое наружу слишком резко и слишком рано.       Система среагировала быстрее, чем я успела открыть рот.

«Зафиксировано применение Пули Посмертной Воли

Объект: Коичи

Состояние: принудительный выброс решимости / краткосрочная дестабилизация

Рекомендуемое действие: фиксация внимания / выравнивание дыхания / минимизация социальных объяснений

Комментарий: приоритет — стабилизация, не истина»

      Спасибо. Без тебя бы, конечно, никто не догадался.       Я уже почти сказала это вслух. Почти. Едва не позволила слову сорваться с языка в том самом точном, удобном виде, после которого у Ханы в глазах сразу собрался бы новый узор, Такеши запомнил бы слишком многое, а Рёхей, даже ничего не поняв до конца, уже больше никогда не смог бы смотреть на эту сцену как на просто ужасную странность.       Пуля.       Одно короткое, точное слово, которое мгновенно сложило бы всё происходящее в чужую, взрослую, слишком опасную систему.       Именно поэтому я его не произнесла. — Это был не обычный выстрел, — сказала я наконец прямо, катастрофически спокойно для произошедшего. — Сейчас неважно, чем именно. Важно, что его сорвало. Сначала держим Коичи, потом будете ненавидеть меня за объяснения. — Ненавидеть тебя? — переспросила Хана, и от её голоса уже пахло надвигающейся точностью. — Тсуна, ты вообще слышишь себя? — К сожалению, да. — Что значит «не обычный»? — Рёхей сделал шаг ближе. — ЭТО БЫЛО СПЕЦИАЛЬНО?       Я посмотрела на него и на секунду почти устало прикрыла глаза. Вот тут ложь уже была бы слишком грубой, а правда — слишком дорогой. — Да, — сказала я. — Специально. Этого достаточно.       Хана зло выдохнула. — Нет, этого как раз-таки совершенно недостаточно. — Для тебя — да, — отозвалась я, уже опускаясь на корточки перед Коичи. — Для него сейчас — вполне.       Коичи снова дёрнулся, пытаясь подняться, и я, не думая уже о том, кто что заметит, положила ладонь ему на грудь — прямо туда, где ещё жило остаточное пламя, — и на короткий миг выпустила Небо, совсем немного, по-воровски даже, только чтобы собрать его рваный ритм обратно в одну ось.       Он вздрогнул, резко втянул воздух и наконец уставился на меня так, будто именно в эту секунду начал по-настоящему возвращаться в себя. — Тсуна… — голос у него сорвался, стал хриплым, злым, почти беспомощным. — Он… я… я должен был… — Ты никому ничего не должен, — сказала я жёстче, чем собиралась, а потом всё-таки чуть смягчила голос, но совсем немного: — Пока. Смотри на меня. Не на него. На меня.       Он моргнул один раз, потом ещё, будто само это усилие уже требовало от него слишком многого. Пламя дёрнулось и стало тише. — Он в тебя целился? — выдохнул он, и в этом вопросе, как назло, было уже слишком много понимания. Не знания. Хуже. Инстинкта.       Я замерла на полсекунды. Ровно на ту мерзкую долю мгновения, которой обычно и хватает умным людям рядом, чтобы увидеть: вопрос попал слишком близко.       Сказать «да» — значило дать ему простую, удобную, слишком личную правду, за которую он тут же уцепится и полезет туда, откуда я как раз и пытаюсь его вытащить. Сказать «нет» — солгать слишком плоско, так, что даже Киоко почувствует фальшь. Поэтому я выбрала единственное, что ещё оставляло мне пространство. — Он целился в ситуацию, — сказала я тихо. — И в то, кто на неё и как отреагирует. Тебя использовали. Это всё, что тебе сейчас нужно знать.       Коичи уставился на меня так, будто хотел возразить, встряхнуть, добиться другой фразы — честнее, проще, менее мерзкой. Но даже на злость ему пока не хватало воздуха.       Такеши поднял на меня взгляд поверх его плеча. И я слишком ясно увидела в его лице ту неприятную, тихую догадку, которая появляется у умных людей в тот момент, когда они ещё ничего не знали точно, но уже понимали: это не школьная драка, не странная шутка и не случайный срыв. Это что-то, к чему я стою слишком близко. — Я отведу его, — сказал он спокойно.       Я посмотрела на него и почти сразу поняла, что спорить бесполезно. Не потому, что он сильнее в этой точке, а потому, что уже включился и назад не выйдет. И хуже всего было то, что именно сейчас это действительно было самым разумным решением: он в меру спокоен, чтобы удержать Коичи, достаточно физически собран, чтобы не уронить его по дороге, и вполне человечен, чтобы не превратить помощь в допрос. — Хорошо, — сказала я. — Только без геройства. Если снова сорвётся, сразу зови. — А ты? — спросил он.       Вот ведь.       Я медленно поднялась с корточек. — А я пойду поговорю с человеком, которому, видимо, с утра было скучно.       Рёхей распрямился мгновенно. — Я ИДУ С ТОБОЙ. — Нет. — Да. — Нет, — повторила я уже с нажимом, и он замолчал ровно на ту долю секунды, которая была мне нужна. — Ты пойдёшь с ними. Потому что, если Коичи снова рванётся, Ямамото удержит, Киоко успокоит, а ты перекроешь ему любую гениальную мысль нестись сквозь стену. Это полезнее.       Он нахмурился, подумал недолго и коротко кивнул. — МНЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ. — Какая неожиданность.       Хана подошла почти вплотную. — Ты совсем охренела, если думаешь, что после этого я просто дам тебе исчезнуть без объяснений. — Я и не думаю, — ответила спокойно. — Лишь рассчитываю на то, что ты дашь мне пятнадцать минут, прежде чем начнёшь меня вскрывать.       Она смотрела долго. Потом зло выдохнула. — Пятнадцать. — Щедро.       Киоко поднялась последней. — Тсуна-чан… будь осторожна.       Я кивнула ей серьёзнее, чем остальным. — Постараюсь.       И только после этого развернулась и пошла туда, где уже ждал следующий, гораздо менее приятный разговор.       Реборн, разумеется, уже не стоял на крыше, как в плохом спектакле, где злодей обязан красиво дождаться финальной реплики. Конечно нет. Он нашёлся дальше, у боковой дорожки за зданием старого крыла, в том самом месте, где школа уже почти заканчивалась и начиналась территория, которую можно было бы назвать ничьей, если бы рядом не стоял Хибари.       Хибари был там первым.       Он стоял, прислонившись плечом к стене, будто всё происходящее было не исключением, а ещё одной формой нормального намиморийского беспорядка, за который ему, к сожалению, приходится отвечать. Кусакабе стоял чуть дальше с тем же лицом человека, которого за один день заставили пересмотреть часть жизненных принципов и теперь ещё требовали вести себя профессионально.       Реборн ждал меня в центре этой слишком собранной картины, и уже по одной этой точке было понятно: никуда он не собирался уходить. Наоборот. Он закончил первую часть и теперь был готов к следующей.       Я подошла к нему почти вплотную и остановилась так, чтобы между нами оставалось ровно то расстояние, на котором люди ещё считаются воспитанными, а не агрессивными. — Вы, — сказала я очень ровно. — Либо окончательно свихнулись, либо считаете, что я должна быть особенно благодарна за такой педагогический метод.       Кусакабе едва заметно дёрнулся. Хибари — нет. Вот за это я его и ценила отдельно. Реборн чуть склонил голову. — Уже лучше. Злость делает тебя честнее. — А выстрел в моего брата, видимо, делает Вас методистом года? — Не драматизируй, — спокойно отозвался он. — Пуля не смертельная. — Какая трогательная деталь. Сейчас мне сразу станет легче.       Я шагнула ещё ближе, и только в этот момент он, наконец, посмотрел на меня уже без бытовой вежливости и без вчерашнего почти ленивого интереса. Прямо. Взросло. С тем сухим вниманием, которое не гладит, не оправдывается и не играет в удобного собеседника. — Выстрел был по Коичи, — сказала я. — У ворот школы. На глазах у моих людей. Объясняйтесь.       Пауза стала плотнее. Реборн ответил не сразу, и именно этим уже вывел меня из себя сильнее, чем любой словесной колкостью. — Я проверял, — сказал он наконец, — Скорость реакции. Его. Твою. Их. — Проверяли? — повторила я тихо. — Это у Вас так теперь называется? — Да. — И Вы не нашли никого удобнее, чем младшего брата? — Нашёл, — отозвался он. — Но мне нужен был не удобный вариант. Мне нужен был точный.       Вот ведь ублюдок.       Я уже открыла рот, чтобы ответить, но он продолжил раньше, чем я успела врезать ему хоть словом. — Если бы я выстрелил в тебя, все среагировали бы на тебя. Если бы я выстрелил в кого-то из друзей, ты получила бы шум и хаос. Коичи дал чистую картину. Дом. Привязанность. Близость. Немедленный ответ. — То есть Вы сознательно взяли самый больной рычаг и называете это «чистой картиной». — Да, — сказал это так, будто я спросила о погоде.       Мне действительно захотелось ударить его. Не метафорически. По-настоящему. И хуже всего было то, что он это увидел. По тому, как едва заметно изменилось его лицо, я поняла: отметил, принял к сведению, двинулись дальше. — Тогда слушайте очень внимательно, — сказала я уже без всякой улыбки. — Ещё раз Вы тронете Коичи без моего согласия, и мне будет всё равно, насколько Вы полезны, кто Вас прислал и какие у Вас красивые формулировки про работу. Я не стану обсуждать это культурно.       Хибари у стены едва заметно усмехнулся. Почти незаметно. Кусакабе, напротив, сделал вид, что его вообще не существует в этой сцене. Очень профессионально с его стороны.       Реборн же посмотрел на меня с тем самым почти оскорбительно спокойным выражением, которое всегда было хуже злости. — Вот и хорошо, — сказал он. — Значит, ты наконец дошла до той точки, где перестаёшь прятать приказ в иронию.       Я уставилась на него. — Вы сейчас всерьёз пытаетесь превратить это в моё достижение? — Нет. Я говорю, что теперь ты звучишь как человек, с которым можно работать без скидки на возраст.       Вот ведь. И, что особо отвратительно, именно в этой форме слова звучали так похоже на признание. — Не льстите себе, — процедила я. — Не ради Вас до этого дошла. — Мне всё равно, ради кого, — спокойно отозвался он. — Важно, что дошла.       На секунду стало тихо. Даже слишком. Потому что он опять сделал это — не смягчил, не успокоил, не отступил, а просто отрезал всю шелуху и оставил голый, рабочий факт. Именно так, как умел только он.       Я сжала пальцы в кулак, разжала, потом очень ровно спросила: — Что ещё Вы увидели?       Реборн чуть наклонил голову. — Коичи рвётся вперёд быстрее, чем понимает, во что лезет. Ямамото входит в центр раньше, чем его просят. Киоко держит людей живыми. Хана видит больше, чем ты хотела бы. Сасагава полезен как лобовая сила. А ты…       Он замолчал ровно на долю секунды, и этой паузы хватило, чтобы меня уже начало тошнить от продолжения. — А я что? — А ты в критический момент сначала стабилизировала брата, потом распределила остальных, а уже после пошла за тем, кто устроил сцену. Это правильный порядок.       Я посмотрела на него молча.       Потому что да. Потому что это и было самым мерзким: он только что прострелил мне утро, брата и остатки нормальности, а теперь ещё и имел наглость делать из этого выводы с такой невозмутимостью, будто всё действительно было просто частью проверки. — Ненавижу Вас, — сказала я тихо. — Это не мешает, — отозвался он. — Вам — возможно. Мне очень. — Привыкнешь. — Не мечтайте.       Он усмехнулся едва заметно, и именно в этот момент я поняла, что кричать дальше бесполезно. Не потому, что он прав. Хуже. Потому, что всё главное я уже сказала, а он уже всё нужное отметил. — Если это и была «мини-тренировка», — произнесла я холодно. — То следующую проведите на себе. Хоть получу наслаждение. — Следующая будет хуже, — спокойно сказал Реборн. — Какое счастье. — Но полезнее. — Это Ваш способ извиняться? — Нет. Я не извиняюсь за рабочие методы.       Вот ведь конченный ублюдок.       Я очень медленно выдохнула и отвернулась первой. Не потому, что уступила, а потому, что иначе разговор действительно закончился бы тем, что Хибари пришлось бы разнимать меня с Реборном на своей территории, а это уже звучало как слишком плохая идея даже по моим нынешним стандартам.       Тут Хибари наконец оттолкнулся от стены и произнёс ровно: — Хватит шуметь. Если закончили мериться полезностью, уберите мусор с моей территории и в следующий раз предупреждайте до выстрелов.       Кусакабе коротко кашлянул. Очень вовремя. Я невольно фыркнула. — Какая трогательная забота. — Не льсти себе, — отрезал Хибари. — Я не хочу чинить ворота.       И, как ни странно, именно это окончательно сбило остаток остроты. Не убрало. Не смягчило. Просто вернуло реальность в форму, в которой с ней снова можно было работать, а не только ненавидеть.       Реборн поправил шляпу. — После школы. На крыше, — сказал он так, будто это уже решено.       Я повернула голову. — Вы очень самоуверенны для человека, которого я ещё не простила. — Мне не нужно прощение. Мне нужен результат.       И после этого, конечно, ушёл первым. Как всегда. Оставив за собой не точку, не финал и даже не ощущение выигранной сцены, а куда более мерзкую вещь: продолжение.       Я стояла ещё секунду, глядя ему вслед, и только потом поняла, что Хибари смотрит уже не на коридор, а на меня. — Не тормози, — сказал он. — Если решила держать своих травоядных вне игры, делай это чище.       Вот и всё. Ни утешения. Ни лишних слов. Ни вопроса, справлюсь ли. Только принятие факта, полезности и предупреждение. Почти по-хибариевски бережно. — Учту, — сказала я тихо.       Хибари не двинулся сразу. Всё так же стоял у ограждения, глядя вниз на школьный двор с тем ровным, раздражающе собранным лицом, на котором любые разговоры — о чужом интересе, о Реборне, о людях вокруг меня и о той невидимой черте, за которой всё уже окончательно перестало быть просто школьной жизнью, — оседали не глубже, чем прогноз погоды. И, как ни странно, именно это сейчас почти успокаивало.       Кусакабэ подобрался ближе первым, держа в руке папку, и остановился в нескольких шагах от нас, не ломая тишину дольше, чем требовал смысл. — Их забрали, — сказал он.       Я повернула голову. — Тех двоих? — Да. Живыми. Пока.       Я чуть приподняла бровь. — Какая щедрость.       Кусакабэ скользнул по мне коротким сухим взглядом. — Разочарованы, Савада-сан? — Проверяю, насколько в вас сегодня проснулась гуманность. — Не трать время, — ровно бросил Хибари, даже не оборачиваясь. — Её там нет.       Я едва заметно усмехнулась и снова посмотрела вниз, на спортивную площадку, на слишком живой школьный день, который каким-то чудом до сих пор не треснул пополам от количества вещей, происходивших в нём уже не по школьным правилам.       Кусакабэ тем временем протянул мне сложенный лист. — Это отдельно, — сказал он. — Пришло по другой линии.       Я взяла бумагу не сразу. Сначала посмотрела на него. Потом на лист. Потом всё же развернула. Несколько строк. Пара имён. Время прибытия. Номер поезда. И короткая приписка той же рукой, которой он обычно оставлял сухие служебные пометки: итальянский перевод; личный интерес семьи; возможен контакт.       Перечитала дважды. Потом ещё раз.       Имя стояло внизу. Гокудера Хаято.       Под рёбрами что-то коротко, неприятно дёрнулось — не узнавание даже, а скорее предвестие. Потому что некоторые имена ещё до фактической встречи цепляются слишком глубоко, будто уже несут в себе не просто человека, а весь тот след, который он однажды оставит в твоей жизни, хочет того кто-то или нет. — Откуда? — спросила я тихо. — Из тех же каналов, из которых вы начали усложнять мне логистику в школе, — сухо ответил Кусакабэ.       Я подняла на него взгляд. — Поэтично.       Хибари наконец повернул голову, выхватил лист у меня из пальцев, пробежался глазами по строчкам и вернул обратно так, будто это была не информация, а просто ещё одна мелкая помеха на его территории. — Мусор, — сказал он. — Но шумный.       Очень в его духе. Я медленно сложила бумагу обратно. — Он важен? — Пока — потенциально, — отозвался Кусакабэ. — А для вас? — уточнила я.       Теперь Хибари посмотрел прямо. — Тебе зачем? — Я пытаюсь понять, говорим ли мы сейчас о шумной занозе или о новом узле.       Кусакабэ промолчал. Хибари — тоже, на долю секунды дольше обычного, а потом произнёс: — О том, что полезет шуметь, если его не придавить вовремя.       Я невольно усмехнулась. Очень в духе жизни. Очень. — Значит, готовиться. — Значит, не суетиться, — отрезал Хибари. — И не устраивать это в школе без предупреждения, — добавил Кусакабэ уже жёстче. — В следующий раз хотя бы дайте мне время подготовить нормальный коридор, а не латать вашу импровизацию.       Повернула к нему голову. Он не отвёл взгляда. Правильно. — Вы сейчас переживаете за меня, семпай? — спросила я почти мягко. — Нет, — ответил он сразу. — Я переживаю за территорию, на которой вы всё это делаете. — Какая трогательная форма профессиональной привязанности. — Савада-сан. — Молчу.       Внизу, на спортивной площадке, как назло, раздался голос Ямамото — не слова даже, а сам ритм, слишком живой, слишком лёгкий и слишком раздражающе привычный, чтобы не узнать сразу.       Я не повернула головы. И именно поэтому стало хуже, потому что тело уже отреагировало раньше. Кусакабэ, к счастью, сделал вид, что не заметил. Хибари — конечно, нет.       Он скользнул взглядом вниз, потом на меня, и в этой короткой, почти ленивой оценке было ровно столько точности, чтобы снова захотелось его ударить. — Внизу твои травоядные, — сказал он. — Если не спустишься сама, полезут сюда.       Я моргнула. — Какая пугающая угроза. — Это не угроза. Это раздражающий факт.       Я уже открыла рот, но Хибари перебил прежде, чем я успела выбрать достаточно ядовитую формулировку. — И ещё, — произнёс он так же сухо. — Аркобалено уже всё увидел. Не заставляй меня терпеть вас двоих на одной территории дольше, чем нужно.       Вот ведь счастье.       Тихая злость поднялась сразу — не на него даже, а на саму мерзость момента, на эту неприличную прозрачность, на то, что рядом с Хибари ничего не удавалось спрятать в безопасную форму, и даже Реборн уже успел встроиться в его словарь как рабочий раздражитель. — Потрясающе, — сказала я устало. — Теперь это ещё и коллективное наблюдение. — Не переоценивай драму, — отрезал Хибари. — Просто не стой столбом.       Кусакабэ коротко выдохнул через нос, захлопнул папку и, видимо, решив, что на сегодня с него достаточно моей лирики, произнёс: — Мы уйдём первыми. Пять минут. Потом спускайтесь. И постарайтесь хотя бы раз сделать всё без дополнительного шума. — Ненавижу, когда вы оба оказываетесь полезными, — сказала я почти зло. — Врёшь, — бросил Хибари так же ровно.       Резко перевела на него взгляд. Он, конечно, не смягчил голос, не стал играть интонацией и не сделал из этого ничего похожего на тонкий намёк. Просто сказал так, как сказал бы Хибари: коротко, в лоб, без права на красивое отрицание. И именно поэтому попал точнее.       Кусакабэ только скользнул по нам обоим взглядом, явно решив не влезать в то, что и без него уже звучало слишком прозрачно, развернулся и первым пошёл к двери.       Хибари задержался на секунду дольше. — Не опаздывай, — сказал он. — Я не собираюсь потом вычищать с крыши ещё и твои загоны. — Какое трогательное доверие к моей краткости. — Не льсти себе.       И ушёл следом.       Дверь за ними закрылась мягко, почти беззвучно, и только после этого крыша снова стала по-настоящему пустой.       Я осталась у ограждения, не двигаясь, глядя вниз на двор, где Киоко, Хана, Рёхей и Ямамото всё ещё были просто четырьмя слишком живыми точками в школьном дне, который всё сильнее отказывался оставаться школой. — Ну? — спросила я в пустоту.       Нэй появилась не сразу. Сначала только воздух рядом стал плотнее, потом она проступила у двери на крышу, как всегда с тем видом, будто вообще-то была здесь всё время, а я просто слишком долго делала вид, что справляюсь сама. — Какая редкая форма запроса на совет, — сказала она. — Почти можно растрогаться. — Не порть момент, — отозвалась я. — Мне нужно вниз. — Это я уже заметила.       Я обернулась к ней полностью. — Они догадываются достаточно, чтобы тревожиться, но недостаточно, чтобы понимать. Я не могу сейчас отрезать их резко. И не могу дать им разрастись в панику, вопросы и попытки лезть за мной туда, куда я их не пущу. Что лучше?       Нэй ответила сразу. Коротко. Без утешительной мишуры. — Небо. Мягко. Не давить на мысли. Выровнять фон, снять лишние пики тревоги, задать общий ритм. Не убеждай. Не объясняй больше, чем нужно. Просто сделай так, чтобы они смогли дослушать.       Я помолчала секунду. — То есть не убрать беспокойство, а не дать ему расползтись. — Именно. — И это, конечно же, опять звучит слишком разумно, чтобы мне понравиться. — Тебе и не должно нравиться. Это должно работать.       Вот ведь гадина. Уже почти любимая.       Я очень медленно выдохнула, выпрямилась и поправила ворот рубашки. — Хорошо. Тогда плавно. Без грубого нажима. — И без удовольствия, — добавила Нэй.       Я перевела на неё взгляд. — Ты невероятно поддерживающая сущность. — Иди уже, пока твои люди не решили, что ты драматично умерла на крыше.       Очень смешно, даже вовремя.       Я пошла к двери, уже чувствуя под кожей ровный, спокойный отклик Неба, который придётся пускать не в бой, не в защиту и не в структуру пространства, а в куда более сложную вещь — в живых людей, которым я не могу дать ни всей правды, ни полного покоя, но и отрезать их от себя дальше уже не имею права.       Когда я спустилась с крыши, они уже ждали у лестницы на второй этаж — не плотной группой, не как заговорщики из плохой школьной пьесы, а тем странным, естественным полукругом, в который люди собираются только тогда, когда ещё не договорились между собой, стоит ли им злиться, тревожиться или делать вид, будто ничего особенного не произошло.       Киоко стояла чуть впереди остальных, и в её лице, как всегда, не было ни нажима, ни претензии, только это тихое, почти светлое беспокойство, от которого мне неизменно становилось хуже именно потому, что оно никогда не пыталось взять меня за горло. Хана держалась правее, скрестив руки на груди, уже собранная, уже колкая, уже достаточно внимательная, чтобы заметить на моём лице на полтона больше, чем я хотела показать. Рёхей, напротив, выглядел так, будто сдерживает себя из последних сил и ещё секунда — и он рявкнет на весь коридор что-нибудь о совершенно не экстремальном поведении. Такеши стоял немного сзади, чуть в стороне, с тем своим спокойствием, которое со стороны всегда казалось лёгкостью, пока не начинал слишком хорошо различать, сколько в нём на самом деле наблюдательности.       Я замедлила шаг ещё до того, как подошла к ним вплотную, и именно в этот момент осторожно, почти на уровне дыхания, пустила Небо под кожу — не в лоб, не как давление, не как право взять чужое состояние в руки и передвинуть, а как тёплый ровный фон, как незаметную ось, на которую можно дать людям опереться, если у них уже начинает съезжать внутренний ритм. Не убрать тревогу, не сделать их удобнее, не заставить замолчать, а просто не дать беспокойству расползтись в лишние слова, обиды и ненужные героические порывы.       Небо откликнулось сразу, почти с облегчением. Легло в грудную клетку спокойным светлым давлением, расправилось тонкой сетью под кожей и пошло наружу без рывка, без жадности, без той отвратительной, хищной чистоты, с которой сегодня работал Мрак. Совсем иначе. Мягче. Теплее. Так, будто пространство вокруг меня не сжималось, а, наоборот, собиралось в более устойчивую форму.       Первым, разумеется, не выдержал Рёхей. — САВАДА, — выдохнул он слишком громко, но всё же не в полный голос, и уже за одно это ему можно было вручать медаль за редкую форму сдержанности. — ТЫ КУДА ПРОПАЛА? — Как приятно видеть, что моё отсутствие всё ещё способно производить художественное впечатление, — сказала я, останавливаясь перед ними. — Не начинай, — отрезала Хана раньше, чем кто-либо ещё успел бы смягчить угол. — У тебя лицо такое, будто ты не на крыше дышала, а кого-то там закапывала. — Хана, — тихо сказала Киоко, но без настоящего упрёка, скорее, по привычке желая сгладить форму, когда содержание уже всё равно сказано. — Что? — Хана даже не повернула к ней головы. — Я, между прочим, сейчас предельно деликатна. — Это и пугает, — пробормотала я.       Рёхей шагнул ближе, окинул меня взглядом с головы до ног, задержался на руках, на воротнике рубашки, на лице и, к моему искреннему удивлению, не стал сразу хватать за плечи и требовать объяснений так, будто мы уже в спортивной драме. — Ты дралась? — спросил он прямо.       И вот за это я его, пожалуй, и уважала отдельно, потому что Рёхей, при всём своём шуме, обычно бил точно туда, где уже поздно было делать вид, будто ничего не произошло.       Я посмотрела на него пару секунд, потом пожала плечом. — Скажем так, школьный день решил расширить мои представления о досуге. — Савада, — сказала Хана очень спокойно, и вот это спокойствие было опаснее её обычной колкости. — Это сейчас была попытка пошутить, а не ответить. — Ты слишком хорошо меня знаешь, это уже почти оскорбительно.       Киоко подошла ближе всех. Не резко. Не навязчиво. Просто настолько, чтобы я снова почувствовала этот её способ быть рядом — не давить, не влезать, а оставлять место, от которого отказываться почему-то всегда труднее. — Тсуна-чан, — сказала она мягко, — ты в порядке?       Я выдержала её взгляд, и Небо под кожей легло ровнее, тише, почти по-домашнему, снимая с воздуха тот лишний нервный звон, который уже начинал разрастаться между нами. — Сейчас — да, — ответила я после короткой паузы. И, поскольку этого было бы недостаточно даже для Киоко, добавила уже чуть спокойнее: — Было одно неприятное дело. Оно закончилось. Я не ранена, не умираю и не собираюсь драматично падать вам под ноги, если ты об этом.       Рёхей выдохнул так, будто только что не начал орать именно потому, что ждал этих слов. — Это уже звучит лучше, — заявил он. — Но «неприятное дело» — ОЧЕНЬ ПЛОХОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ. — Для человека, который обычно объясняет всё словом «экстремально», ты удивительно требователен к чужим формулировкам. — Потому что мои формулировки хотя бы честные! — В этом и проблема.       Такеши всё это время молчал. Только смотрел. И я, как назло, слишком хорошо чувствовала его взгляд — не как давление, а как ту самую опасную форму терпения, которая никогда не требует прямого ответа, но и не позволяет совсем уж дешёво отделаться шуткой. — Это связано с тем, из-за чего ты в последнее время всё время смотришь по сторонам раньше, чем поворачиваешь голову? — спросил он наконец.       Вот ведь подлый человек.       Хана тут же резко повернула к нему голову. — То есть ты это тоже заметил? — Я не слепой, — отозвался он легко, но взгляд от меня не убрал. — Замечательно, — пробормотала я. — Очень приятно узнать, что мой внутренний распад уже идёт в школьный коллектив как сезонная сводка. — Не переводи, — сказала Хана. — Я не прошу тебя выкладывать всё. Но если ты думаешь, что можно исчезать, возвращаться с таким лицом и продолжать делать вид, будто это просто плохое настроение, то ты нас совсем за идиотов держишь.       Тут Небо под кожей чуть дрогнуло, и я мягко, почти на уровне выдоха, расширила его ещё на полтона, позволяя теплу лечь на слова, не убирая их смысла, но снимая с них тот острый край, за который люди обычно хватаются, когда уже готовы перейти из тревоги в ссору.       Киоко заметно расслабила плечи первой. Рёхей перестал нависать. Даже у Ханы голос остался жёстким, но уже не резал так глубоко. — Я не держу вас за идиотов, — сказала я ровно. — Было бы гораздо проще, если бы держала. — Тогда что? — спросила Киоко.       Я отвела взгляд в сторону окна, где на стекле лежал поздний свет, и пару секунд молчала не потому, что не знала, что сказать, а потому, что слишком хорошо понимала: здесь любая правда должна быть дозированной не ради удобства, а ради того, чтобы не швырнуть их в ту глубину, к которой они не готовы. — Есть вещи, — произнесла я наконец, — которые уже начали двигаться. Не в школьном смысле. И не в том, который можно объяснить одной человеческой фразой так, чтобы она сразу всё расставила по местам. Я не прошу вас не замечать. Но и не могу сейчас рассказать всё так, как вам, возможно, хотелось бы.       Рёхей нахмурился. — Это опасно?       Я посмотрела прямо на него. — Потенциально. — Тогда тем более нельзя молчать! — Сасагава, — очень спокойно сказал Такеши.       И именно это было самым неприятным: не громкость Рёхея, а то, как быстро Ямамото уловил, что ещё одно резкое движение — и разговор сорвётся.       Рёхей сжал челюсть, но всё же не полез дальше, только шумно выдохнул через нос.       Хана смотрела на меня так, будто уже почти собрала правильную форму происходящего, но всё ещё не могла доказать её самой себе. — Ты опять решаешь за всех, сколько нам можно знать, — сказала она.       И вот это уже было близко. — Да, — ответила я без улыбки. — Пока — да.       Киоко вздрогнула от этой прямоты сильнее, чем от любой красивой недосказанности. — Тсуна-чан… — Послушай, — перебила я мягче, чем Хану или Рёхея, потому что с Киоко иначе и не получалось. — Если бы я думала, что лучший вариант — сделать вид, будто ничего не происходит, я бы просто пришла сюда, улыбнулась и соврала лучше. Но я не хочу врать вам так, будто вы совсем ни при чём. И не хочу тащить вас внутрь этого резко, только потому, что мне самой уже поздно отступать.       Это было почти честно. Почти до неприятного. Такеши склонил голову чуть набок. — То есть ты хочешь, чтобы мы пока просто приняли, что рядом с тобой происходит что-то плохое, но не лезли, пока ты сама не решишь, сколько можно сказать? — Формулируешь ты, как всегда, отвратительно точно. — Это да или нет?       Я выдохнула. — Это да.       Рёхей тут же вскинулся: — ЭТО УЖАСНЫЙ ПЛАН! — Это единственный план, который я сейчас готова дать вам без того, чтобы потом разгребать последствия ещё и от вашей заботы, — отрезала я.       После этих слов стало слишком тихо. Небо под кожей легло ещё шире, тонкой почти невидимой волной проходя по пространству между нами, собирая его не в ложное спокойствие, а в состояние, где людей хотя бы не тянет бросаться друг на друга с собственной правдой наперевес.       Киоко опустила взгляд первой. Потом снова подняла. — Ты хотя бы скажешь, если станет совсем плохо? — спросила она.       Вот за это я ненавидела её отдельно. За умение бить не в конфликт, а в ту тихую точку, где человек ещё не успел построить себе удобную защиту. — Да, — сказала я.       Хана сощурилась. — Это было очень быстрое согласие. Подозрительно. — Не порть мне редкий момент человеческой покладистости. — Не умеешь ты в неё. — И слава богу.       Рёхей шумно потёр затылок, потом, видимо, пришёл к компромиссу между желанием устроить мне воспитательный экстремальный разнос и тем фактом, что Киоко уже почти приняла текущий формат мира. — Ладно, — заявил он. — НО ЕСЛИ ТЫ ОПЯТЬ ИСЧЕЗНЕШЬ, Я ВСЁ РАВНО ВЛЕЗУ. — Это прозвучало не как угроза, а как стихийное бедствие. — Это честность, — фыркнул он. — Хуже.       Хана покачала головой, но уголок её рта всё-таки чуть дрогнул. — Ты выглядишь лучше, чем пять минут назад, — сказала она. — Всё ещё бесишь, но уже не так, будто сейчас кого-то укусишь.       Вот это она заметила.       Очень, очень зря, потому что от таких вещей всегда хочется немедленно спрятать руки в карманы и сделать вид, будто лицо у меня просто хорошо поставлено от природы. — Может, я просто решила не портить вам вечер. — Может, — согласилась Хана тоном человека, который не верит ни слову, но пока решил не добивать.       Такеши посмотрел на меня спокойно, почти лениво, как будто всё ещё оставлял мне пространство не отвечать, но и не снимал с меня обязанности быть услышанной. — Тогда пойдём с нами хотя бы до станции после школы — сказал он. — Без допроса. Без «что случилось». Просто дойдём.       Я хотела отказаться сразу. По привычке. Потому что это было бы проще, безопаснее, чище и куда больше соответствовало той версии меня, которая уже слишком хорошо знает цену близости.       Но Небо под кожей не дёрнулось. Не предупредило. Не сжалось в знак протеста. Наоборот — легло ещё ровнее, будто само напомнило: впускать можно не только резко. Иногда достаточно не отступить. — До станции, — повторила я. — И без группового акта спасения моей души. — Никаких обещаний, — тут же отозвался Рёхей. — Я так и знала.       Киоко улыбнулась — тихо, светло и уже не так тревожно, как минуту назад. Хана закатила глаза, но пошла рядом. Такеши только кивнул, словно и не сомневался, что я всё-таки соглашусь, и именно за это мне снова захотелось одновременно толкнуть его плечом и больше никогда не подпускать слишком близко.

***

      Дом к вечеру затих не сразу.       Сначала внизу ещё звякала посуда, Нана что-то негромко говорила Коичи, потом хлопнула дверь ванной, потом скрипнула лестница, и только после этого дом наконец собрался в ту самую хрупкую, почти приличную тишину, которая снаружи выглядит уютом, а изнутри ощущается как короткая отсрочка перед следующим ударом.       Я закрыла дверь комнаты и не успела даже снять пиджак. Реборн уже был внутри.       Он сидел на подоконнике так спокойно, будто комната изначально строилась под его присутствие, шляпа лежала рядом, Леон спал у него на плече в своей безобидной, почти оскорбительно мирной форме, и всё это вместе выглядело настолько аккуратно, что хотелось немедленно сделать что-нибудь грубое хотя бы ради восстановления морального баланса. — Вы, смотрю, окончательно решили, что двери в этом доме существуют для слабых, — сказала я, не двигаясь с места.       Реборн перевёл на меня взгляд. — А ты, смотрю, окончательно решила, что можешь проводить перехваты на школьной территории, не появляться после этого на крыше и считать, будто разговор на этом окончен.       Вот ведь. Я медленно стянула с плеча сумку и положила её на стул. — Как приятно, что Вы всё-таки умеете формулировать претензии прямо. — Не льсти себе. Это не претензия. Это фиксация ошибки. — Ошибки? — я приподняла бровь. — Мне казалось, результат был достаточно убедительным. — Результат, — повторил он с лёгким, почти ленивым презрением к самому слову. — Это то, чем обычно прикрываются люди, когда хотят не обсуждать цену своего способа. Ты не появилась. Не отчиталась. Не сверила последствия. И дала мне самому искать, насколько глубоко успела влезть.       Я чуть склонила голову. — Простите, что не оценила Вашу потребность в немедленном доступе ко всем моим проблемам. — Не играй. — А Вы не заходите в чужую комнату как человек, который уже всё здесь купил и имеет над всем право.       Тишина между нами натянулась быстро, сухо и без лишней театральности. Реборн не улыбнулся, но что-то в его лице стало жёстче. Не злее — собраннее. — Ты сегодня слишком увлеклась самостоятельностью, — сказал он. — И раз уж просьбы на тебя не действуют, будем работать проще. — Какое вдохновляющее начало.       Он плавно соскользнул с подоконника. И именно в этот момент я поняла, что спор закончился. Не потому, что проиграла. Хуже. Потому, что он решил перейти от слов к форме, которую считает более полезной.       Леон проснулся мгновенно. Миг — и хамелеон уже был у него в ладони, ещё миг — и в комнате щёлкнуло то самое, слишком узнаваемое превращение, от которого воздух всегда будто на секунду делается уже.       Пистолет. Я даже не успела договорить «не надо», когда он уже выстрелил. Не в меня.       В стену у моего виска.       Пуля ударила в штукатурку с сухим треском, и я ушла в сторону рефлекторно, почти зло, слишком быстро, чтобы это можно было списать на обычный подростковый испуг.       Реборн кивнул едва заметно. — Ещё.       Второй выстрел пошёл ниже. Третий — под колено. Четвёртый — в шкаф за моей спиной.       Это не была стрельба на поражение. Это было опаснее. Он резал мне пространство, проверяя, насколько быстро я умею читать траекторию, насколько чисто двигаюсь в тесной комнате и сколько времени мне нужно, чтобы перестать реагировать как человек, которого просто загоняют.       Через полминуты я уже не отступала вслепую.       Ушла от очередного щелчка не назад, а вбок, скользнула вдоль кровати, не давая зажать себя между стеной и столом, перехватила ритм комнаты и в следующий момент сама пошла внутрь дистанции, рассчитывая выбить ему руку раньше, чем Леон снова изменит угол.       Не успела. Сука.       Реборн сместился почти лениво, и моё запястье уже оказалось в его пальцах. Одно короткое движение — и я впечаталась плечом в стену, не больно, но достаточно жёстко, чтобы понимать: если бы он хотел, сейчас было бы хуже. — Так и будешь обижаться на сам метод? — спросил он почти спокойно.       Я дёрнула руку, проверяя захват. Бесполезно. — А у меня есть другие развлечения? — Есть. Например, вовремя приходить, когда тебя вызывают. — Это прозвучало почти как забота. — Это прозвучало как дисциплина.       Он отпустил меня так же резко, как взял. Я сразу ушла в сторону, увеличивая дистанцию. — И что, — сказала я, выравнивая дыхание, — теперь за каждое самостоятельное решение Вы будете устраивать мне домашний тир? — Только пока ты не научишься понимать разницу между самостоятельностью и самовольством. — Какая удобная терминология для тех, кто любит приходить к готовому.       Вот тут он посмотрел уже иначе.       Прямо. Без обычной вежливой сухости. И этого взгляда хватило, чтобы под кожей неприятно шевельнулось то самое ощущение, которое бывает рядом с ним всё чаще: не страх, а почти физическое понимание, что он опять увидел чуть больше, чем я хотела показать. — Ты отвечаешь так, — произнёс Реборн медленно, — будто уже слишком давно разговариваешь не с учителем, а с равным противником.       Я усмехнулась краем рта. — А Вы ведёте себя так, будто это Вас не устраивает. — Устраивает, — отозвался он. — Это и есть проблема.       На секунду в комнате стало очень тихо. Потому, что вот это уже не было ни уколом, ни проверкой. Это была честность в его исполнении — редкая, сухая и потому особенно неприятная.       Он видел во мне не просто упрямого ребёнка. Не просто материал. Не просто будущую задачу. Что-то ещё. И я, как назло, тоже это поняла. — Как трогательно, — сказала я тише, чем собиралась. — Значит, я всё-таки оправдала потраченное время. — Не обольщайся. Ты просто начала напоминать слишком много того, что не должна была бы напоминать в этом возрасте.       Вот теперь ударило по-настоящему. Не словами даже. Тем, как он это сказал. Как будто на секунду смотрел не на девочку в школьной комнате, а куда-то дальше. В форму, которая ещё не сложилась до конца, но уже начала проступать.       Чёрт бы его побрал.       Я выпрямилась. — Тогда, может быть, не стоит проверять меня как подростка, если Вы сами уже видите не только его.       Уголок его рта дрогнул. — Вот за это тебя и нужно наказывать чаще. — Какая честь.       Реборн убрал Леона, будто ничего и не было. — Завтра будешь внимательнее, — сказал он. — Потому что в следующий раз я проверю не только тебя.       И вышел раньше, чем я успела решить, что именно в этой фразе ненавижу сильнее всего.       Дверь закрылась тихо. Я ещё пару секунд стояла неподвижно, потом очень медленно села на край кровати и уставилась в пол.       Вот ведь ублюдок.       Не потому, что стрелял. Это как раз было почти ожидаемо. Хуже. Потому, что он опять задел именно ту точку, в которой меня было проще всего сломать — не болью, не страхом и не давлением, а намёком на чужих. На то, что в следующий раз это будет не только про меня. — А это уже опасно, — сказала Нэй.       Я даже не вздрогнула. Подняла голову. Она стояла у шкафа, как будто всё это время просто ждала, когда я наконец перестану делать вид, будто могу обдумать произошедшее без свидетелей. — Что именно? — спросила я устало. — То, что он начал проверять не твою реакцию. Твои границы.       Я несколько секунд молчала. Потом невесело усмехнулась. — Какая прелесть. То есть раньше это была просто работа, а теперь уже почти хирургия. — Не «почти», — отозвалась Нэй. — Он понял, что в тебя бесполезно входить через прямое давление. Значит, дальше будет искать контур через близких.       Я прикрыла глаза. — Чудесно. Значит, я всё-таки не параноик. — Ты давно не параноик. Ты просто живёшь в правильной реальности для таких выводов.       И на этом, разумеется, она замолчала. Очень профессионально с её стороны.

***

      Реборн не любил, когда материал начинал двигаться раньше, чем он закончил первичную настройку.       Это не злило в дешёвом смысле, не вызывало красивой вспышки раздражения и не толкало на бессмысленно резкие решения, которыми так часто грешат люди, путающие собственное самолюбие с профессиональной дисциплиной. Нет. Хуже. Это давало ту самую тихую ярость, которая всегда была в нём куда опаснее обычного гнева: сухую, собранную, холодную, очень точную. Не эмоцию даже — форму внутреннего отказа мириться с тем, что ситуация уходит вперёд без его руки быстрее, чем он успевает решить, в какой точке полезнее всего войти.       Савада Тсунаёши именно это и делала.       Не демонстративно. Не назло. И, что особенно раздражало, даже не по-глупому.       Просто шла вперёд сама.       Он видел это уже слишком ясно. В том, как она выбирает помещение до того, как появится угроза. В том, как не тратит шаги в тесной комнате. В том, как не отлетает назад от выстрела, а сразу ищет, куда резать линию. В том, как уходит не от опасности вообще, а с траектории. В том, как не суетится, когда пространство уже плохое, а делает его своим.       Слишком рано.       Слишком чисто.       Слишком узнаваемо.       Особенно шаги.       Именно шаги он запомнил отдельно. Не силу. Не Пламя. Не даже сам результат. Ходьбу. Смещение веса. Момент, в который она ещё не ударила, но уже решила, куда будет перенесён центр. Такие вещи не появляются у детей просто потому, что дети вообще редко понимают ценность лишнего полушага. Они любят очевидное — прямой выпад, жёсткий ответ, красивую, читаемую реакцию. Тсунаёши же всё чаще двигалась так, будто цену движению узнала раньше, чем ей позволял возраст, и теперь не тратила его зря.       Вот это бесило отдельно.       И взгляд.       Чёрт бы её побрал, именно взгляд он тоже запомнил.       Не тот, которым она огрызалась, не тот, которым играла в усталую иронию за семейным столом, и даже не тот, которым смотрела на него, когда пыталась сделать вид, будто всё ещё может выбирать формат вторжения. Хуже. Тот короткий, спокойный взгляд после действия, который задерживается не на победе, не на страхе и не на чужой реакции, а на следующем выводе. Будто человек уже не проживает сцену, а укладывает её в структуру.       Такие взгляды он видел.       Редко.       И никогда не вовремя.       В ней не было ещё законченности, не было взрослой экономии до конца, не было той беспощадной ясности, которая приходит только после достаточного количества настоящих потерь, ошибок и крови. Но контур уже проступал. И именно это делало всё происходящее не интересным — неудобным.       Слишком рано появившаяся структура всегда опасна. Она либо ломается от первого серьёзного внешнего давления, либо, если выдерживает, начинает расти уже не под чьим-то контролем, а по собственной внутренней логике. А вот это он ненавидел особенно.       Потому, что тогда приходилось работать не с пустой формой, а с чем-то, что уже решило, каким оно будет.       И Тсунаёши, кажется, как раз дошла до этой точки.       Не до силы — это было бы ещё терпимо.       До направленности.       Вот это и было приговором.       Не в том смысле, что она обречена. В таком случае всё как раз было бы проще. А в том, что после направленности больше нельзя делать вид, будто перед тобой просто нестабильный ребёнок с потенциалом, которого можно поучить, поколотить, придавить, где нужно, и спокойно выстроить дальше. Нет. После этого приходилось признавать: решение уже начало формироваться без тебя. А значит, любое дальнейшее вмешательство будет не созданием, а борьбой за право влиять на то, что уже само выбирает свою форму.       Чертовски неудобно.       Так опасно действовало на нервы.       И, что было хуже всего, было полезно.       Реборн медленно снял шляпу, положил её рядом и на секунду прикрыл глаза, не от усталости — эта роскошь его никогда особенно не интересовала, — а просто фиксируя в голове очередной неприятный факт: откладывать больше некуда.       С ней нельзя было заходить поздно.       Нельзя было заходить только в лоб.       Нельзя было позволить ей слишком долго тренировать собственную систему без встречного давления, иначе в какой-то момент она перестанет быть материалом для работы и окончательно станет отдельной, слишком ранней силой со своей логикой, своими связями и своим способом держать мир.       А этого он не собирался допускать.       Потому что если девочка уже запоминала его взгляд так же, как он запомнил её шаг, значит, игра действительно началась в обе стороны.       И вот это его бесило почти до тихой ярости.       Почти.       Но не настолько, чтобы отказаться.       Скорее наоборот.       Именно поэтому он поднял голову и, уже абсолютно спокойно, почти беззвучно произнёс в пустоту: — Посмотрим, как долго ты собираешься считать, что движешься одна.

***

      Наутро дом выглядел до смешного обычным.       Запах чая. Свет на столе. Нана, которая ставит тарелки так, будто мир всё ещё состоит из завтраков, школы и вовремя выстиранной формы. Коичи, сонный, злой и уже раздражённый одним фактом собственного существования в ранний час.       Реборн сидел за столом так, будто делал это уже год.       И именно поэтому мне захотелось перевернуть на него чайник. Случайно. — Доброе утро, — сказал он. — Если Вы обращаетесь ко мне, то это смелое предположение, — отозвалась я, садясь.       Коичи фыркнул. — Трагическая принцесса опять не выспалась? — А ты опять живёшь так, будто мир тебе что-то должен. — Вы начинаете удивительно бодро, — заметил Реборн, поднимая чашку.       Я перевела на него взгляд. — А Вы удивительно живо освоились для человека, которого никто не звал на завтрак навсегда.       Он даже не моргнул.       Вот ведь гад.       Коичи, к счастью, пока смотрел только на меня, а не на него. Нана уже открыла рот, чтобы привычно сгладить угол, когда Реборн вдруг поставил чашку, поднялся и сказал совершенно буднично: — Коичи.       Тот поднял голову. — А?       Щелчок прозвучал слишком тихо. Слишком знакомо. Слишком поздно для того, чтобы успеть сделать что-нибудь умное.       Я увидела только короткую вспышку траектории и уже потом — удар. Не в грудь. Выше. Почти в лоб.       Коичи дёрнулся так резко, что стул опрокинулся назад. На секунду всё будто замерло, а потом его тело вспыхнуло Пламенем.       Не красиво. Не торжественно. Не так, как это любят показывать в чужих удобных историях.       Резко. Хищно. Жарко.       Рубашка на нём пошла по швам сразу — ткань рванулась от жара, разошлась на груди и плечах, белое хлопнуло в воздухе лохмотьями, и я, глядя на это, не сразу поняла, чего во мне больше: желания расхохотаться от абсурдности происходящего или придушить Реборна прямо об этот стол. — Какого чёрта?! — выдохнула я, вскакивая.       Нана вскрикнула. Коичи уже стоял, весь в пламени, ошалевший, злой и абсолютно не понимающий, что происходит с его телом. — Реборн! — сорвалось у меня уже жёстче.       Он даже не шелохнулся. — Смотри внимательнее, — сказал он.       Вот ведь ублюдок.       Потому, что это и было самое страшное — он не просто устроил хаос. Он снова делал из происходящего урок. И, что хуже всего, часть меня уже автоматически пыталась понять, какой именно.       Коичи смотрел на свои руки, на пламя, на рваную одежду, и в его лице было столько яростного, почти детского шока, что у меня на секунду действительно всё смешалось — плакать, смеяться, орать или ломать.       Я сделала шаг к нему, и именно в этот момент из прихожей, как назло, послышались голоса.       Слишком знакомые.       Так не вовремя.       И прежде чем я успела по-настоящему осознать масштаб катастрофы, дверь распахнулась.       Рёхей ворвался первым. За ним — Киоко, Хана и Такеши.       Господи.       Ну конечно.       Рёхей увидел Коичи в пламени и заорал так, будто ему лично выдали лучший и худший день жизни одновременно: — КОИЧИ?!       Киоко ахнула. Хана застыла. Такеши, как всегда, среагировал быстрее всех — уже был рядом, хватал опрокинутый кувшин с водой, пытаясь понять, что из происходящего реально, а что нет.       А я стояла между столом, братом, Реборном и внезапно ввалившимися друзьями и думала только одно: «Ну, всё».       Теперь уже точно началось.       Я не ответила сразу. И, наверное, хорошо, потому что вслух всё это всё равно прозвучало бы хуже, беднее, глупее, чем было на самом деле.       Перед глазами слишком ясно, почти оскорбительно даже снова встал Коичи — рваная ткань, пламя, чужой ход, который вообще не должен был дойти до него. И вместе с этим внутри поднялась не истерика, не страх и даже не вина в её привычной, вязкой форме, а что-то гораздо тише и потому опаснее.       В следующий раз — не допущу.       Ни такого удара.       Ни такой ошибки.       Ни этой мерзкой доли секунды, в которой кто-то ещё получал право дотянуться до моего.       И хуже всего было то, что эта мысль не обжигала. Она ложилась ровно. Холодно. Почти спокойно. Как решение, которое уже поздно обсуждать.