Счастье, выжженное пламенем

«Лучший выход — всегда насквозь» Роберт Фрост, North of Boston

«Если у нас есть своё «зачем» в жизни, мы выдержим почти любое «как» Фридрих Ницше, Twilight of the Idols / «Maxims and Arrows»

      Коичи перестал смеяться только у самых ворот.       Не совсем, конечно. Скорее перестал складываться пополам и начал дышать ровнее, хотя в глазах у него всё ещё жило то редкое, почти праздничное злорадство, которое появляется у младших братьев в тот момент, когда они наконец видят: да, старшая сестра тоже может не просто терпеть чужой произвол с каменным лицом, а очень по-человечески и очень пакостно мстить.       И, что хуже всего, мстить удачно. — Нет, ты всё-таки больная, — сказал он уже в третий раз за дорогу, срываясь на смех почти в каждом втором слове. — Вот это лицо… Господи, Тсуна, ты видела его лицо? — Я была слишком занята выживанием, — отозвалась я сухо. — И вообще, это был несчастный случай.       Коичи посмотрел на меня с таким выражением, будто я лично пытаюсь оскорбить его интеллект. — Конечно. Совершенно случайный чай. Совершенно случайная фраза про жидкость и равновесие. Совершенно случайная война… ой, извини. «Несчастный случай».       Вот именно последнего слова мне и не хватало. Я покосилась на него, задерживая взгляд на довольной улыбке, блестящем взгляде. И, если честно, почти восхитилась. — Говори тише. — Почему? — он почти невинно вскинул брови. — Стыдно уже? — Нет. Я просто не хочу, чтобы все вокруг начали думать, будто мы оба окончательно выросли в психически нестабильных людей. — Поздно, — буркнул он, но угол рта у него всё равно дёрнулся.       Рядом шли Киоко, Хана, Рёхей и Такеши, и, разумеется, на слове «война» Хана сразу повернула голову. — Так, стоп, — сказала она. — Какая ещё война?       Коичи тут же оживился так, будто только этого и ждал. — У Тсуны с её новым репетитором, — сообщил он с живым, почти неприличным удовольствием. — Утром она облила его чаем, а он потом попытался достать её этим своим… хамелеоном. Или чем там эта тварь вообще считается. — А вот Леона не надо. Он помилее репетитора будет.       Киоко моргнула. Рёхей заржал сразу и громко, как будто услышал лучшую новость за неделю. — ЭТО УЖЕ ЗВУЧИТ НОРМАЛЬНЕЕ! — заявил он. — Я УЖЕ НАЧАЛ ДУМАТЬ, ЧТО У ТЕБЯ ТОЛЬКО ДЕПРЕССИЯ И КИЛЛЕРЫ! — Какая утешительная шкала нормы, — пробормотала я.       Такеши, конечно, не засмеялся сразу. Сначала посмотрел на меня. Потом на Коичи. Потом всё-таки усмехнулся — тихо, почти лениво. — То есть вы правда уже дошли до бытовой мести? — спросил он. — Мы ни до чего не дошли, — отрезала я. — У человека просто очень скользкий рукав оказался. — Ага, — сказал Коичи. — И кружка сама вылила на этот рукав чай от стыда.       Хана коротко фыркнула. — Надо же. Вы с ним, выходит, всё-таки нашли семейную тему для сближения. — Не льсти себе, — буркнула я уже по привычке и тут же поморщилась. — Чёрт.       Коичи хмыкнул: — Всё. Всё, Тсуна. Он тебя уже заразил. Ты начинаешь отвечать как он. — Это клевета. — Это наблюдение!       Киоко тихо засмеялась, но без прежней тревоги, и именно это было, пожалуй, самым приятным во всей сцене: утро после идиотской тренировки и почти бытовой диверсии вдруг перестало ощущаться только продолжением давления. На секунду оно стало обычным. Живым. Почти смешным.       Почти.       Потому что именно в этот момент под кожей что-то дёрнулось. Узнаваемым ощущением смещения, когда реальность на полшага раньше тебя самой уже поняла, что сейчас в неё войдёт новый человек. Воздух, казалось, стал суше. Жёстче. И под этим сухим утренним светом Намимори внезапно перестала быть просто школой с воротами, смехом, сумками и опоздавшими учениками.       Я совсем немного замедлила шаг. Такеши бросил на меня быстрый взгляд, заметив это первым. — Что? — спросил он тихо. — Ничего, — ответила я слишком быстро.       Система отозвалась почти сразу, сухо и безрадостно.

«Зафиксирован новый активный узел в пределах территории

Резонанс: Ураган

Статус: прибыл / возбуждён / направлен на прямой контакт

Имя: Гокудера Хаято

Вероятность немедленного конфликта: высокая»

      Я прикрыла глаза на долю секунды. Вот ведь бедствие. Под рёбрами неприятно, коротко сжалось — предчувствием масштаба будущей трагедии. Потому что некоторые люди ещё не успевали появиться в твоём поле зрения, а ты уже слишком ясно понимал: сейчас станет хуже, более шумно и более страшно. И гораздо менее добровольно, чем мне хотелось бы. — Тсуна? — снова позвал Такеши, уже внимательнее присматриваясь к моей реакции.       Я резко подняла голову и увидела его.       У ворот, чуть в стороне от основного потока, стоял мальчишка примерно нашего возраста — худой, светловолосый, слишком острый во всём сразу: в скулах, в глазах, в линии плеч, в том, как он держал корпус, будто всё вокруг уже заочно его раздражало. В нём было слишком много движения даже в неподвижности. Слишком много той взвинченной, почти электрической резкости, которая редко давалась человеку просто характером. Нет. Это было Пламя. Чистое, плохо укрощённое и уже почти вышедшее наружу даже без выброса.       Гокудера Хаято.       И, конечно, первое, что он сделал, — посмотрел даже не на меня. На Коичи.       Секунду он оценивал его, будто сверял с каким-то внутренним, крайне сомнительным описанием. Потом шагнул вперёд — резко, без тени светской осторожности — и бросил с тем раздражённым, уже почти злым нажимом, который, видимо, заменял ему нормальное знакомство: — Эй, ты. Савада Тсунаёши?       Коичи замер. Хана прищурилась. Рёхей уже начал разворачиваться всем корпусом, а у меня в голове с предельной ясностью вспыхнула одна-единственная мысль: «Ну, конечно».       Коичи моргнул. — Чего? — Не тупи, — рявкнул Гокудера, явно уже заведённый собственным появлением и, кажется, самим фактом существования мира. — Я задал простой вопрос. Ты Савада Тсунаёши или нет?       Коичи перевёл взгляд на меня. Очень медленно, даже осторожно. Потом обратно на него. И именно в этот момент у него на лице проступило то почти детское, счастливое злорадство, которое может появиться только у младшего брата, внезапно понявшего: хаос, оказывается, сегодня пришёл не за ним. — Нет, — сказал он и даже не попытался скрыть удовольствие. — Но, кажется, ты всё-таки по адресу.       Я уже видела, как Реборн, стоявший в тени у внутреннего забора, едва заметно сдвинулся. Даже не вмешался — просто встал в сцене чуть отчётливее и важнее. Внутри скользнула смесь эмоций — что-то между восхищением и раздражением.       Гокудера резко повернул голову. На меня. Секунда. Две. Взгляд скользнул по лицу, форме, фигуре, будто сама мысль о том, что перед ним именно я, потребовала от него внутреннего перерасчёта, и уже в следующую секунду раздражение на его лице стало почти оскорблённым. На минуточку, я тут должна оскорбиться вообще-то! — Это что ещё за… — Гокудера, — раздался спокойный голос Реборна. Спасибо хоть, что не дал ему убить мою репутацию окончательно, милейший репетитор.       Но в голове мелькнуло коротко — не спасает, не отрывает и даже не спешит. Значит, наблюдает. А это от Реборна всегда выглядело страшнее. Он просто шагнул ближе, убрал руки в карманы и с тем тихим, почти безупречно ровным удовольствием, которое особенно бесит в людях его типа, сказал: — Ты перепутал.       Гокудера дёрнулся, как от щелчка. — Что значит перепутал? — Это, — Реборн чуть склонил голову в сторону Коичи, — её брат. А это, — и теперь уже его взгляд лёг на меня, — Савада Тсунаёши.       Пауза, которая повисла после этого, была короткой, но вполне достаточной, чтобы я медленно, с неприятной ясностью осознала: «Да, всё. Вот теперь действительно всё». Потому что утренний чай, книга на голове, война с репетитором, даже идиотская семейная пикировка — всё это ещё можно было считать внутренним беспорядком — контролируемым, домашним, до ужаса моим.       А вот Гокудера Хаято, стоявший у школьных ворот с лицом человека, который уже заранее ненавидит половину мира и сейчас очень быстро решает, к какой именно половине отношусь я, — это было уже полноценным стихийным бедствием.       И Реборн это видел по моему взгляду, что нервно пытался зацепиться за кого-нибудь. Хуже, черт бы его побрал, — наслаждался моим внутреннем сгоранием. Причем делал это профессионально — не открыто, не театрально, но я слишком хорошо уже различала в нём ту едва заметную сухую удовлетворённость, которая появлялась именно в те моменты, когда реальность подтверждала: «Да, всё идёт туда, куда и должно. Да, следующий ключевой узел вошёл в игру. Да, теперь Савада Тсунаёши будет ещё интереснее».       Вот ведь садист.       Я очень медленно перевела взгляд с Гокудеры на Реборна. Он, конечно, поймал его сразу. И, как всегда, даже не подумал сделать вид, будто ему хоть немного неудобно.       Гокудера всё ещё смотрел на меня с совершенно откровенным раздражением, в котором уже начинала проступать другая нота — личная обида человека, которого заставили приехать, подготовиться, разогнаться до вызова, а потом ему ещё и подсунули не ту картину в первые же секунды. — Это шутка? — спросил он резко. — Вы серьёзно? — Более чем, — спокойно сказал Реборн. — Она?! — А у тебя есть проблемы со зрением?       Рёхей уже шагнул вперёд. — ЭЙ, ТЫ КТО ТАКОЙ ВООБЩЕ?! — Не сейчас, — сказала я раньше, чем он успел разогнаться дальше.       Хана метнула в меня короткий взгляд. — «Не сейчас»? Серьёзно? К нам только что пришёл какой-то псих из Италии, орёт на твоего брата и совершенно не создаёт вид адекватного человека.       Киоко, к счастью, не полезла с вопросами, а только тихо, очень тревожно посмотрела на меня. Такеши же стоял опасно спокойно, уже собирая картину, не вмешиваясь первым движением, а наблюдая, кто как входит в сцену. Я чувствовала это слишком ясно. И именно поэтому сделала то, что должна была.       Шагнула к Гокудере вперёд сама. Достаточно, чтобы сцена перестала болтаться между братом, друзьями и новым источником взрыва, а легла туда, где ей и место: полностью на меня. — Ладно, — сказала я очень ровно. — Ты приехал, уже ошибся, проорался. Дальше-то что?       Гокудера уставился так, будто не ждал от меня именно этого. Не страха, раздражённого визга или попытки оправдаться, спрятаться за остальными. Простого вопроса, заданного в лоб и без почтительного трепета перед его внутренним апокалипсисом. На секунду мне даже показалось, что это его собьёт. — Дальше? — переспросил он, и злость мгновенно вернулась на своё законное место. — Дальше я хочу понять, какого чёрта… — Вот и прекрасно, — перебила я. — Потому что я тоже очень хочу понять, какого чёрта ты устраиваешь это у ворот моей школы, иностранец, — произношу я, делая особый уклон на последнем слове. Слышишь, да? Независимо от того, кто ты и кем должен будешь стать, сейчас — лишь проблема на моём пути. Которая, еще и, впридачу, слишком громко орет.       Реборн тихо, почти беззвучно хмыкнул. Я даже не удостоила его своим взглядом. Потому что уже понимала: да, он добился ровно того, чего хотел. Ещё одно стихийное бедствие упало мне на голову — шумное, вспыльчивое и, судя по первому впечатлению, с характером чистого разрушения, которое будет врезаться в мои дни без приглашения и с невероятной убеждённостью в собственной правоте.       Господи. Ураган. Настоящий, мать его, Ураган. И хуже всего было то, что Небо под кожей уже откликнулось тем самым настораживающим чувством резонанса, которое появлялось, когда рядом возникало что-то не просто важное, а структурно опасное именно для меня, а осознание, насколько мне снова придется влезть в человека, который заведомо был покрыт россыпью трещин.       Я коротко посмотрела на Гокудеру ещё раз. Потом очень, очень тихо подумала, почти без выражения: «Вот теперь действительно началось».       Гокудера, разумеется, не успокоился.       Было бы даже оскорбительно ждать от него такой роскоши, как быстрая адаптация к реальности, которая не совпала с его ожиданиями. Он ещё несколько секунд стоял у ворот, напряжённый до хруста, с тем особенно злым выражением лица, которое бывает у людей, привыкших заранее разгонять себя под одну картину мира, а потом внезапно получать удар под дых от реальности. И, пожалуй, именно поэтому он выглядел сейчас не столько опасным, сколько до смешного уязвлённым.       Что, конечно, не делало его менее шумным. А жаль. — Это идиотизм, — выдохнул он наконец, даже не пытаясь скрыть отвращение. — Абсолютный. Вы всерьёз хотите сказать, что это она? — А у тебя появились сомнения в моём вкусе, Хаято? — спокойно отозвался Реборн. — У меня появились сомнения в здравом смысле, — огрызнулся Гокудера. — Вы вытащили меня сюда ради школьницы?       Рёхей уже набрал воздуха, чтобы влезть со своей экстремальной прямотой, но я опередила его. — Очень трогательно, — сказала я ровно. — Ты ещё даже не успел понять, куда приехал, а уже решил, что имеешь право на презрение, — скользнула по нему взглядом, чуть задержавшись на лице. — Это, конечно, тоже форма самоуверенности. Не самая умная, зато громкая. И, нет, тебя вытащили сюда не ради «школьницы». Тебя, по всей видимости, просто не предупредили, что иногда катастрофа ждёт не с той стороны, с которой ты привык ожидать.       Гокудера резко повернул ко мне голову, и во взгляде у него на секунду вспыхнуло то самое чистое, белое раздражение, которое бывает у Урагана в своей самой честной форме: не стратегическое, не выверенное, а природное, почти красивое в своей разрушительности. — Ты мне ещё рот затыкать будешь? — Уже затыкаю, — отозвалась я. — Как видишь, мир пока не треснул.       Реборн тихо хмыкнул. Вот только этого мне и не хватало — его сухого, почти довольного наблюдения поверх всей этой сцены. Потому что, да, он именно этого и хотел: столкновения, искры, несовпадения темпов, характеров и ожиданий. А ещё хуже было то, что Гокудера, похоже, уже отлично справлялся с ролью стихийного бедствия без всякой дополнительной помощи.       Хана шагнула ко мне ближе. — Тсуна, что происходит? Объясни уже нормально, черт возьми.       Я не сводила глаз с Гокудеры. — Ничего хорошего, — ответила я. — Я вообще-то ещё здесь, — процедил он. — К сожалению, да.       И вот тут Реборн наконец решил, что пора вмешаться. Он шагнул чуть вперёд, не между нами, а ровно настолько, чтобы вся эта маленькая катастрофа снова собралась вокруг него как вокруг центра, который, к сожалению, умеет таким становиться почти автоматически. — Хватит, — сказал он спокойно. — Савада, твои люди — в школу. Гокудера — за мной. Через десять минут старое тренировочное поле за спортплощадкой.       Я резко повернула голову. — Простите? — Ты хотела понять, что именно к тебе приехало, — отозвался он. — Вот и поймёшь.       Гокудера тут же вскинулся. — Я не собираюсь тратить время на… — Собираешься, — перебил Реборн. — Или ты зря сюда приехал?       Вот это попало сразу. Гокудера замолчал так резко, что стало почти слышно, как у него внутри что-то стиснулось. Удар по гордости, который нельзя проглотить красиво.       Я увидела это. И, кажется, Реборн тоже. Киоко тихо выдохнула: — Тсуна-чан… — Всё нормально, — сказала я, медленно переводя взгляд на своих друзей, и тут же сама же почти мысленно поморщилась от этой невозможной, насквозь фальшивой фразы. — Точнее, не нормально, но контролируемо. Идите на занятия, пожалуйста. — Вот это как раз звучит ужасно, — сухо заметила Хана. — Я в курсе, Хана.       Такеши смотрел на меня слишком внимательно. — Ты хочешь, чтобы мы ушли?       Вопрос был поставлен предельно правильно. Не «тебе помочь?», не «что случилось?», не «ты уверена?». Просто — чего ты хочешь. Вот за это с ним всегда было тяжелее и, одновременно, приятнее всего. — Да. Сейчас именно этого и хочу.       Рёхей нахмурился, но спорить не стал. Киоко всё ещё выглядела тревожно. Хана — раздражённо. Такеши — подозрительно спокойно. — Хорошо, — сказал он наконец. — Но если после этого у тебя снова будет лицо, как после аварии, я всё равно спрошу. — Какой кошмар. У меня, оказывается, уже есть график проверок. — Привыкай, — отозвался он легко.       Они ушли не сразу, но всё-таки ушли. Рёхей ещё оглянулся дважды. Хана задержалась дольше всех. Киоко явно не хотела отпускать ситуацию. Такеши — хуже всего — ушёл без лишних жестов, как человек, который не отступает, а просто временно меняет дистанцию.       И это означало, что потом мне придётся разбираться ещё и с этим. Прекрасно.

***

      Старое поле за спортплощадкой пустовало почти полностью. Пыльная земля, вытоптанная трава, низкий забор, сетка, ржавая стойка у края, и всё это под тусклым школьным небом выглядело не местом для разговора, а пространством, которое слишком давно уже использовалось для чужих неудобных решений.       Реборн пришёл первым. Я — через минуту. Гокудера уже был там и, разумеется, не счёл нужным даже сделать вид, будто собирается вести себя прилично. Он стоял чуть в стороне, сунув руки в карманы, и смотрел на меня так, будто сам факт моего появления был личным оскорблением его эстетических принципов. Надо же, а кто-то ведет себя, как обиженный на весь мир подросток. — Ну? — сказала я, останавливаясь в нескольких шагах. — Дальше ты тоже будешь нос от меня воротить или всё-таки перейдёшь к сути дела?       Он фыркнул так, будто я не заслуживала даже полноценного раздражения. — Ты слишком много говоришь для человека, которого я ещё даже не признал стоящим. — Какое несчастье, — сказала я ровно. — Я, признаться, уже почти строила свою самооценку вокруг твоего одобрения. — Не ерничай. — Тогда не изображай человека, которого смертельно оскорбили одним фактом моего существования. Это начинает утомлять уже даже меня.       Реборн, стоявший сбоку, даже не вмешался. Просто наблюдал. Именно так, как наблюдают за боем, который нужен не ради победы, а ради вскрытия чьих-то личных трагедий и трещин.       Гокудера скривился, мысленно, видимо, посылая меня к черту. — Слушай внимательно. Мне плевать, девчонка ты или нет. Если ты действительно Савада Тсунаёши, тогда докажи, что не пустая трата времени. А если нет — я скажу это сейчас и уеду, не дожидаясь, пока весь этот цирк дойдёт до ещё большей нелепости.       Я чуть склонила голову. — Ты всегда так знакомишься или только когда особенно нервничаешь?       Вот тут он дёрнулся. Не лицом даже — плечом. Совсем чуть-чуть, но я уже увидела.       Нервничаешь. Очень интересно.       Реборн коротко сказал: — Без Пламени до моего сигнала. Сначала руками. Я хочу видеть базу, а не истерию. — Я не устраиваю истерик, — огрызнулся Гокудера. — Ты весь из неё состоишь, — спокойно отозвался Реборн.       Я не удержалась и усмехнулась. Гокудера метнул на меня такой взгляд, будто уже мысленно прикидывал, можно ли задушить человека одним только раздражением для начала. — Начали, — сказал Реборн.       Гокудера пошёл первым, как и следовало ожидать, резко, с сухой, почти оскорбительной собранностью человека, который уже заранее решил, что разбираться с чужой ценностью лучше всего через давление.       Первый шаг был честным только наполовину. Корпус пошёл вперёд, правая рука поднялась выше нужного — слишком демонстративно, чтобы быть правдой, — тогда как настоящая линия уже шла слева, коротко, в корпус, туда, где боль обычно перехватывает дыхание быстрее мысли. Смещение на полшага, жёсткий сбив вниз предплечьем, и почти сразу стало ясно то, что, если честно, мне совсем не хотелось подтверждать так быстро: быстрый, жёсткий, чище, чем хочет казаться на одной только злости.       Провала после первой ошибки не последовало. Доворот корпуса, вторая рука уже шла в лицо, и приходилось уходить ниже, почти под плечо, пропуская удар над виском и в то же движение врезая локтем в рёбра сбоку — не ради красивого ответа, а на сбой, на короткое напоминание телу, что оно обязано подчиняться боли. Недостаточно. Удар был проглочен, стиснут зубами, а следом уже пришло колено — короткое, грязное, без замаха, так, как бьют не для сцены, а для результата.       Разворот бедра спас траекторию, удар ушёл вскользь, всё равно неприятно отдав в мышцу.       Попытка взять воздух длилась ровно столько, сколько понадобилось, чтобы понять: расстояния не будет. Темп пошёл следом сразу. Ложный верхний, настоящий ниже, смещение, почти удачное, но уже слишком близко, уже у плеча, в том радиусе, где опасность начинает работать не силой, а способностью почувствовать, где у другого заканчивается подготовка и начинается живая ошибка.       Пришлось подпустить ближе, ровно настолько, чтобы он решил, будто наконец прорезал дистанцию, а потом уйти не наружу, а внутрь, под удар, сбив опору весом и в тот же миг впечатав ладонь в грудную клетку, выше, жёстче, чем планировалось, выбивая воздух.       На лице впервые мелькнуло раздражённое удивление. — Ещё раз, — сказал Реборн.       Гокудера стёр тыльной стороной ладони кровь с губы, где я всё-таки задела его по касательной, и усмехнулся так зло, будто одна только возможность снова пойти вперёд уже была вместо кислорода. — С удовольствием. — Врёшь, — парировала я ровно.       Вот именно здесь всё и изменилось, потому что во второй заход он пошёл уже не просто руками.       Пальцы скользнули к поясу с той скоростью, на которую обычно начинаешь по-настоящему злиться только тогда, когда уже поздно, и в следующее мгновение между нами в воздухе сверкнули белые цилиндры динамита — не одна связка, не красивая угроза напоказ, а сразу несколько, веером, с разной высотой, разным углом и разной длиной фитиля, как если бы он не доставал оружие, а выпускал наружу собственный способ думать.       Разумеется. Я даже не успела удивиться по-настоящему — только резко ушла в сторону, потому что первый бросок шёл не в меня, а мне за спину, в стену старого спортзала, второй — ниже, почти под ноги, третий — по диагонали, отрезая безопасный выход.       Хибари мне голову открутит. Медленно и с удовольствием.       Гокудера Хаято пытался меня загнать. Заставить выбрать единственный коридор движения, который уже считала не жертва, а он. И вот это было действительно гадко. И очень в его стиле.       Взрывы легли почти подряд, сухо, зло, не театрально громко, а именно так, как бывает у человека, который работал взрывчаткой не ради эффекта, а как радиусом власти. Пыль рванула в лицо, асфальт дёрнуло под ногами, запах гари пошёл в горло, и за этой дымной, рваной завесой Гокудера уже шёл следом, не давая ни секунды на ориентацию, потому что именно в этом и был весь смысл: пока глаза режет пылью, пока лёгкие заняты первым вдохом после хлопка, пока мозг ещё только догоняет карту поля, тело уже должно было начать ошибаться.       Он вошёл в этот дым как к себе домой.       Рывок справа, удар в голову — снят на предплечье, тут же разворот, локоть в корпус, смещение, и новая связка динамита уже летит не в центр, а в колени, туда, где человек инстинктивно дёргается выше, чем надо. Пришлось не отпрыгивать, а падать вбок низко, почти на ладонь, пропуская вспышку мимо и чувствуя, как осколки каменной крошки больно бьют по голени.       Он не останавливался. В этом и была главная мерзость.       Динамит у Гокудеры не заменял полноценный бой. Каждая вспышка была не отдельным действием, а продолжением следующего шага, нового удара, последовательного сокращения дистанции. Не «бросил — подождал». Хуже. Бросил уже туда, куда тебя повело после взрыва.       Пришлось двигаться быстрее, чем хотелось, не красиво, а жёстко, почти сухо, вырезая из его темпа куски там, где получалось, и всё равно ощущая, как поле под ним постепенно становится не моим.       Ложный выпад вверх. Настоящий снизу. Я успела сместиться, сбить запястье, но он сразу же оказывался рядом, слишком близко, и в следующую секунду короткая связка динамита полетела почти в упор, не во взрыв сразу, а как чистая, абсолютно наглая угроза: либо отпускаешь пространство, либо получаешь хлопок в лицо.       Пришлось отпустить. Ровно на секунду.       Этого ему хватило, чтобы прорезать мне линию дыхания ещё одним входом, коротким ударом в плечо, и если бы не Небо, уже поднявшееся под рёбрами сеткой, собирающей тело быстрее, чем я сама успевала это осмыслить, в следующую секунду меня бы повело по-настоящему.       Неприятно. Очень.       Но именно в этот момент за всей скоростью, за дымом, за вспышками, за его почти болезненной точностью вдруг стало видно главное: не техника, не темп, не даже жадная злость.       Трещина. Глубже.       Он не просто загонял меня в ошибку. Каждый вход, каждый взрыв, каждая попытка разорвать поле шли из одной и той же точки: докажи. Сейчас. Немедленно. Иначе всё это опять окажется чужой ошибкой, чужим решением, чужой игрой, в которую тебя втянули, даже не потрудившись спросить, хочешь ли ты вообще быть здесь.       Сбив очередной захват по предплечью, я сказала почти в лицо, очень тихо, потому что громкость тут только испортила бы попадание: — Ты дерёшься так, будто если сейчас не докажешь свою полезность, тебя опять вычеркнут раньше, чем дадут право выбрать самому.       И вот тут он замер. На долю секунды. Хватило.       Под кожей уже поднялся Мрак — не широко, не жадно, не так, как в бою против тех, кого можно было бы разбирать на части без внутреннего сопротивления. Здесь он пошёл тонко. Настолько тонко, что, если бы я сама не держала его буквально на пальцах, можно было бы и не заметить.       В следующий вектор. В ту линию, по которой тело должно было пройти легко и уверенно, а вместо этого — вдруг потеряло полтона чистоты.       Мрак лёг тенью поперёк его следующего броска, всего лишь чуть-чуть уводя момент зажигания и движение кисти в разные доли секунды. Для нормального человека этого было бы слишком мало. Для Урагана — достаточно, чтобы его собственная скорость на мгновение предала его.       Белый цилиндр ушёл не туда, куда должен был. Чуть левее и выше. Ровно настолько, чтобы я успела войти.       Плечом в грудь. Жёстко. Без лишней красоты. Подрезала опору снизу, в то же движение врезая ладонью в корпус, и, выбивая воздух, швырнула в пыль.       Он рухнул на одно колено, тут же вскинув голову, и в глазах наконец вспыхнуло уже не просто раздражение.       Боль. Чистая. Злая. До смешного хорошо спрятанная, но уже вскрытая. — Закрой свой рот, — выдохнул он.       Я стояла над ним, тяжело дыша, с пылью на лице, с пульсом, всё ещё слишком быстрым от взрывов. — Значит, попала.       Поднялся он мгновенно.       И вот теперь всё стало хуже, потому что в третьем заходе исчезла последняя внешняя оболочка. Не осталось показного презрения, не осталось шума ради формы, не осталось даже той почти удобной ярости, которую можно было читать как понятную эмоцию. Осталось внутреннее. То, что и делает его опасным. — Пламя, — сказал Реборн.       Мы отреагировали одновременно.       В голове мелькнуло короткое, ироничное — ох, а я уже нарушила правила. Как жаль.       Ураган вспыхнул первым, естественно, и на этот раз вокруг Гокудеры вспыхнул не просто огонь, а сама его природа — не тупое разрушение, а ускоренный распад, та форма силы, которая не била стену в лоб, а делала так, чтобы ей стало трудно оставаться цельной. Фитили полыхнули ярче. Динамит в руках уже не казался отдельным оружием, а выглядел так, будто Пламя просто нашло себе материальную форму, максимально подходящую хозяину: рваную, нервную, разрушающую не одним ударом, а серией, волной, давлением, которое не оставляло цель в покое.       Небо пошло навстречу иначе — сеткой, полем, присутствием.       Оно собирало, выравнивало, не давало его огню разойтись на весь периметр, и именно это, конечно, было воспринято как личное оскорбление. — Не трогай моё Пламя! — рявкнул он, уже швыряя новую связку динамита. — Тогда сам научись им не орать на весь мир! — отозвалась я, сбивая вектор Небом не в лоб, а в шаг, в перенос веса, в ту точку, где тело ещё можно поймать до удара.       Взрыв лег в стороне. Второй — ближе. Третий отрезал мне левую линию ухода.       Он учился по ходу.       И именно в этот момент Мрак пришлось пустить снова — тонко, очень точечно, почти как скальпель хирурга по тонкому нерву. В связку Пламени и броска. В ту долю мгновения, где Ураган уже должен был вцепиться в траекторию и дожать её до конца, а вместо этого на полтона потерял чистоту. Этого хватило, чтобы пламя дёрнулось, связка ушла шире, чем он хотел, и в ту же секунду я сказала тихо, прямо в этот срыв: — Не бесит, что тебя опять куда-то привезли, не спросив, а ты всё равно рвёшь себя об это, лишь бы доказать, что не зря?       Ударило сильнее, чем в первый раз, потому что теперь это вошло уже не только словом. Туда же, куда только что лёг Мрак. В ритм. В трещину. В ту самую злую внутреннюю точку, где у него давно уже всё держалось на одном только «вперёд».       Ураган сорвался шире, грязнее. Уже не силой. Живой раной. — Заткнись! — рявкнул Гокудера и пошёл вперёд так резко, будто собирался снести меня не ударом, а одной только яростью.       Вот это уже было ошибкой. Наконец перестал резать меня темпом и дал прямую линию.       Я не ушла назад.       Сместилась вбок в последний момент, пропуская его мимо ровно настолько, чтобы он всё ещё верил, будто достаёт, и тут же пустила Мрак ещё раз — совсем тонко, почти на уровне дыхания, не в него, не в Пламя, не в волю, а только в перенос веса. Не сломать. Не выжечь. Сбить один-единственный шаг. Отнять у тела ту долю согласованности, на которой держится хороший вход.       Нога в землю встала чуть тяжелее, чем он рассчитывал. Корпус пошёл вперёд на мгновение раньше опоры. Именно это мне и было нужно.       Я вошла под него сразу, жёстко, плечом под грудную клетку, срезая пространство вблизи, зацепила его голень своей изнутри и рванула вверх корпусом, не давая шанса красиво вывернуться.       Гокудеру сорвало с ритма боя.       Он рухнул в пыль спиной и боком, почти успев перевернуться, но я уже была сверху — коленом в бедро, чтобы не дал ногам собраться, ладонью в запястье, вбивая его руку в землю, второй — жёстко под ключицу, не душа, не ломая, а именно фиксируя, показывая телу, что следующий рывок уже не его.       Пыль сухо ударила в лицо. Под ладонью рвано дёрнулось его Пламя. Ураган ещё хотел рваться, но Небо уже легло сверху полем, ровно, тяжело, собирая пространство в одну жёсткую форму, в которой дёргаться можно сколько угодно, а выйти — нет.       Он вскинулся подо мной сразу, резко, зло, пытаясь сорвать бедро, выдернуть плечо, уйти хотя бы вбок.       Я вжала сильнее. — Не дёргайся, — сказала я тихо, уже тяжело дыша. — Хуже будет. — Слезь с меня! — выдохнул он, и злость в голосе была такой чистой, что почти обжигала. — Нет.       Попытка вырваться пришла ещё раз — рывком, всем телом, уже почти на одном бешенстве. Я сместила вес точнее, прижимая его к земле не силой, а осью, так, чтобы любой следующий толчок только глубже вдавливал его же в пыль.       Вот тогда он по-настоящему понял, в каком положении оказался. Не просто сбит. Прижат. Уложен. И это, кажется, ударило по нему сильнее всего.       Гокудера уставился на меня снизу вверх так, будто хотел одновременно прожечь, ударить и запретить мне видеть его в этой точке вообще. — Ненавижу тебя, — сказал он сквозь зубы.       Я склонила голову чуть набок, не убирая руки с его запястья. — Очень взаимно, — ответила я ровно. — Но сейчас, к сожалению, я сверху, так что с формулировками тебе придётся быть аккуратнее.       Скулы у него дёрнулись так резко, что на секунду я почти ждала нового срыва.       Не успел. Выстрел Реборна лег в землю рядом — коротко, сухо, без предупреждения, как раз в ту точку, где ещё секунда, и либо Гокудера всё-таки рванёт дальше, либо я дожму сильнее, чем это уже было бы полезно. — Достаточно, — сказал Реборн.       Я не поднялась сразу. Сначала ещё пару ударов сердца держала Гокудеру в пыли — не из садизма, а чтобы он сам до конца прожил эту точку, этот сбой, этот факт: сорвался, дал прямую линию, потерял ритм, оказался на земле. Только потом убрала руку, встала и отступила на шаг.       Он поднялся резко, злой до белизны под кожей, весь в пыли, с остатками Урагана на фитилях, которые ещё догорали между пальцев, и смотрел уже не просто раздражённо. Лично. Именно так обычно смотрят на человека, который увидел в тебе больше, чем ты разрешал, а потом ещё и прижал эту правду к земле. — Ненавижу тебя, — повторил он тише.       Я чуть склонила голову. — Повторяешься.       Реборн едва заметно усмехнулся. Конечно, ведь он получил всё, что хотел: столкновение, резонанс, уязвимость, подтверждение. И самое мерзкое — подтвердилось именно то, что уже и так было ясно: на меня действительно обрушилось ещё одно стихийное бедствие.       Причём, не внешнее. Личное.

***

      Гокудера не ушёл сразу. Вот это, пожалуй, и было самым показательным.       Если бы бой действительно ничего для него не значил, если бы я осталась для него просто ошибкой в чужом расчёте, школьницей, в которую его ткнули носом уже после прибытия, он бы отшатнулся первым — не телом, так хотя бы взглядом, привычным презрением, той удобной злостью, за которой люди любят прятать неловкость. Но он остался стоять там же, в пыли, с тяжёлым дыханием, с Пламенем, которое ещё не до конца легло обратно под кожу, и смотрел на меня так, будто теперь я уже не просто раздражала его фактом существования, а мешала намного глубже.       Потому что увидела. И, что хуже, попала.       Реборн молчал ровно столько, чтобы это успело закрепиться в воздухе как факт, а не как случайная трещина в ссоре. Потом очень спокойно убрал Леона на поля шляпы и сказал тем тоном, который в его исполнении всегда означал конец конкретной сцены, но не конец выводов: — На сегодня хватит.       Гокудера дёрнул головой, будто собирался возразить, но вовремя стиснул зубы. Хороший мальчик. Очень злой, очень невыносимый, почти гарантированно взрывоопасный, но уже достаточно обученный, чтобы не спорить с Реборном там, где тот сказал точку не для красоты, а по-настоящему.       Я выпрямилась медленнее, чем хотелось бы. Пыль липла к коленям, ладони неприятно горели, под рёбрами Небо всё ещё держало ровную, собранную ось после столкновения с его Ураганом, и от этого внутри было слишком тихо для обычной усталости и слишком живо для настоящего покоя.       Гокудера первым нарушил молчание. — Не воображай, — сказал он резко, всё ещё не до конца вернув себе привычную форму раздражённого презрения. — То, что ты пару раз нормально сдвинулась, ещё не значит, что я тебя признал.       Я посмотрела на него пару секунд. Потом очень спокойно ответила: — Какое облегчение. Я уже начала опасаться, что мне придётся жить ради твоего одобрения.       Он вскинулся сразу. Почти на одном инстинкте. — Да ты… — Хаято, — лениво перебил Реборн. — Если тебе так сильно хочется снова проиграть первую часть разговора, продолжай.       Вот это ударило куда болезненнее, чем мой ответ. Я увидела по лицу Гокудеры, как он это проглотил — не смиренно, не ровно, а с той бешеной, почти белой злостью, которой всегда слишком много для обычного школьного утра и как раз достаточно для Урагана.       Он шагнул в сторону, от меня чуть дальше, но не к выходу. Просто чтобы не стоять со мной на одной линии. До смешного по-мальчишески. До неприятного честно. — Я не проигрывал, — процедил он. — Конечно, — отозвалась я. — Ты просто очень убедительно познакомился с землёй.       Реборн тихо фыркнул, а Гокудера посмотрел на меня так, будто в этот момент особенно ясно понял: нет, проблема не в том, что я слабее, сильнее, подходящая или нет. Проблема в том, что я, похоже, ещё и не собираюсь быть удобной.       Это было прекрасно. И, что особенно важно, почти взаимно. — Пошли, — сказал Реборн уже без всякой насмешки. — Уроки никто не отменял. — Серьёзно? — спросила я. — После этого Вы всё ещё делаете вид, что у нас нормальный учебный день?       Он поправил шляпу. — У тебя — нет. У школы — да. Не путай.       Вот за это я его и ненавидела отдельно. За умение обрезать лишний драматизм не мягкостью, а точностью. Мир действительно не остановился. Поле всё ещё было школой. У ворот всё ещё шли люди. Где-то звенел звонок. И как бы ни хотелось объявить вселенной локальную приостановку из-за того, что мне на голову только что рухнул ещё один стихийный элемент в человеческом облике, школа от этого не переставала быть школой.       Прекрасно.       Значит, день продолжится.       Значит, мне придётся вести его уже с Гокудерой в общей системе координат.       Значит, война действительно пошла дальше.

***

      К зданию мы вернулись слишком разными, чтобы это можно было не заметить.       Я — с ещё ровным Небом под кожей, с пылью на форме и с очень чётким пониманием, что рядом теперь идёт не человек, а новый раздражающий фактор судьбы. Гокудера — с разбитой губой, злым лицом и тем видом, который бывает у мальчишек, привыкших ненавидеть почти всё заранее, а потом особенно яростно ненавидеть то, что всё-таки оказалось важным. Реборн — как всегда так, будто ничего особенного не произошло и именно это было самой гадкой частью всей композиции.       У лестницы нас уже ждали.       Не в буквальном смысле. Просто люди, которых я слишком хорошо знала, чтобы не заметить: как замедлили шаг, не разошлись по классам и уже успели собраться вокруг одной общей мысли — что сегодня реальность снова ведёт себя подозрительно. Были все, кроме Коичи.       Тихо хмыкаю. Он оказался предусмотрительнее. Либо, что вероятнее, из старого конфликта не стал задерживаться слишком сильно.       Киоко увидела меня первой. Потом — Гокудеру. Потом — Реборна. И по её лицу сразу стало ясно: она пока ничего не понимала, но уже чувствовала, что обычным школьным языком это не объяснить.       Рёхей нахмурился мгновенно. — САВАДА, ТЫ ОПЯТЬ…       Он запнулся, потому что только теперь заметил Гокудеру. Вернее, оценил его правильно: не как случайного постороннего, а как того, кто уже успел влезть в плохую часть сегодняшнего утра.       Хана прищурилась ещё сильнее, чем у ворот.       Такеши посмотрел сразу на нас троих и, как всегда, опаснее всех остальных, почти сразу собрал главное: после короткого отсутствия мы вернулись не просто из одной точки, а из одной сцены.       Гокудера, конечно, мгновенно отреагировал на сам факт чужого присутствия так, будто его лично оскорбили тем, что здесь уже есть другие люди. — Чего они так смотрят? — бросил он резко. — Потому что ты выглядишь как человек, который только что подрался с понятием здравого смысла и проиграл, — отозвалась Хана.       Киоко тихо ахнула: — У тебя кровь… — Не трогай, — огрызнулся Гокудера, шарахаясь от самой идеи чужой заботы быстрее, чем от прямой угрозы.       Киоко замерла. На секунду. Ровно настолько, чтобы мне захотелось немедленно врезать ему за тон. Я сделала шаг вперёд раньше, чем это желание успело вырасти во что-то глупое. — Киоко, всё нормально, — сказала я мягче, чем остальным. — Он так разговаривает не потому, что ты виновата. У него это просто… фоновое состояние.       Рёхей коротко, зло выдохнул. — ЭТО ИТАЛЬЯНЕЦ?! — Похоже на то, — сухо ответила Хана.       Такеши всё ещё молчал. Только посмотрел на мою форму, на пыль, на разбитую губу Гокудеры, потом — на Реборна, и вот этого взгляда я опасалась больше всего. Не потому, что он уже всё понял. Хуже. Потому, что начинал понимать правильно. — Это твоя новая проблема? — спросил он наконец.       Гокудера резко повернул к нему голову. — Чего?!       Я почти прикрыла глаза. — Такеши, — сказала я очень ровно. — Иногда молчание — это тоже навык.       Он улыбнулся легко, почти безобидно, но от меня не укрылось, что улыбка была уже не той. Слишком внимательной. — Я просто уточнил. — Уточнил ты прекрасно, — пробормотала я.       Гокудера, разумеется, уже выбрал себе мишень. — Этот кто вообще? — бросил он, не скрывая презрения. — И почему говорит так, будто имеет право влезать?       Вот здесь Такеши наконец посмотрел прямо на него. Не зло. Не резко. Спокойно. И именно в этом всегда была проблема. Он не отступал. Просто не делал из стойкости крика. — Потому что я и влезаю, — сказал он. — А ты кто?       Рёхей одобрительно фыркнул. Хана сложила руки на груди ещё плотнее. Киоко явно хотела смягчить угол. Я — убить Реборна за то, что всё это происходит уже в первом школьном часу. Гокудера шагнул вперёд. — Не твоё дело, идиот.       Такеши чуть склонил голову. — А, вот как.       Вот это уже было плохо. Потому что в его лёгкости внезапно появилась та самая ненужная тишина, которая означала: он больше не просто улыбался, а уже отмечал человека как проблему. — Хватит, — сказала я раньше, чем кто-то из них пошёл бы дальше.       Небо под кожей отозвалось сразу. Почти само. Я не выпустила его широко, не наложила на всех одним жестом, не позволила ему превратиться в ещё один способ решить за других. Просто пустила легкий, очень мягкий фон — не на мысли, не на волю, а на ритм. Чтобы тревога не стала ссорой быстрее, чем нужно. Чтобы раздражение не сорвалось в дурь. Чтобы все ещё могли слышать слова, а не только собственное эго.       Этого хватило. Совсем немного. Но хватило.       Киоко заметно расслабила плечи. Рёхей перестал подаваться вперёд всем корпусом. Даже у Гокудеры дыхание на секунду легло ровнее, будто Ураган споткнулся о чужую ось и на долю мгновения вынужден был признать: не всё в мире обязано лететь с его скоростью.       Хана, конечно, сразу уловила, что воздух между нами поменялся. Вот ведь Туман. Посмотрела на меня. Узко. Точно. Я сделала вид, что не заметила. — Это Гокудера Хаято, — сказала я, уже почти спокойно. — И он, как видите, зашёл в нашу жизнь по классической схеме стихийного бедствия. — Я всё ещё здесь, — огрызнулся он. — К сожалению, концептуально это теперь надолго, — отозвалась я.       Рёхей уставился на него, потом на меня. — ТЫ ЗНАЕШЬ ЭТОГО ПАРНЯ ПЯТЬ МИНУТ, А УЖЕ ТАК ГОВОРИШЬ?! — Это потому, что некоторые люди очень быстро объясняют о себе всё самое важное без посторонней помощи.       Гокудера стиснул зубы. — Слушай… — Нет, это ты слушай, — перебила я чуть тише, но уже без шутки. — Ты вошёл в мою школу, уже успел нахамить моим людям, почти вцепиться в одного из них и теперь стоишь здесь с лицом человека, которого лично предала цивилизация. Если собираешься и дальше быть проблемой, хотя бы будь проблемой организованной.       Киоко тихо моргнула. Такеши опустил взгляд, явно пряча усмешку. Хана почти незаметно дрогнула уголком рта. Даже Рёхей, кажется, не сразу решил, с кем именно ему сейчас надо быть морально солидарным. Гокудера же посмотрел на меня с тем бешеным, почти неверящим возмущением, которое всегда особенно хорошо выдаёт: попало. — Ты вообще… — Да, — сказала я. — Я вообще.       На секунду стало очень тихо. А потом Реборн наконец решил, что достаточно. — Гокудера, — произнёс он спокойно, — Раз уж ты собираешься остаться, начни с полезного. Не мешай.       Вот тут Гокудера замолчал уже не от спора со мной, а потому, что эта фраза снова ударила туда же, в трещину. Не мешай. То есть ещё не нужен. Ещё не доказал. Ещё только раздражающий фактор, а не опора. Я увидела, как это прошло по нему изнутри — коротко, зло, почти незаметно.       И очень тихо подумала: вот, где больно. Не в оскорблении. Не в драке. В том, что он всё время живёт так, будто его полезность должны подтвердить извне, иначе сам факт его присутствия окажется лишним.       Чёрт.       Это было уже не просто раздражающе. Это было опасно близко к пониманию. — По классам, — сказал Реборн.       И школа, будто только этого и ждала, снова потекла в обычный утренний ритм: звонок, шаги, голоса, сумки, двери. Мерзкая, чудесная, оскорбительно нормальная школьная жизнь, которая продолжалась, даже когда внутри неё уже ходили киллеры, Ураганы и чужие будущие связи.

***

             Класс притих ещё до того, как учитель успел открыть журнал.       Гокудера стоял у двери с таким лицом, будто сама идея школы была придумана лично для того, чтобы оскорбить его утро ещё сильнее. Разбитая губа, пыль на форме, злость, уже осевшая не вспышкой, а фоном, и то самое выражение человека, которого сначала втянули в неприятность, а потом ещё и потребовали вести себя цивилизованно.       До смешного на него похоже.       Я сидела на своём месте, Такеши — справа, как и всегда, слишком спокойно для человека, который уже видел сегодня больше, чем должен был бы видеть за один школьный день, а Коичи — через проход и на ряд впереди, напряжённый куда сильнее обычного, хотя очень старался делать вид, будто всё ещё способен просто смотреть на доску и не думать о том, что утро уже успело дважды превратить его в чужой учебный материал.       Получалось у него, честно говоря, так себе.       Учитель прокашлялся, поправил очки и произнёс тем голосом, которым взрослые люди обычно объявляют вещи, ещё не подозревая, что они уже успели стать проблемой: — Итак. У нас сегодня новый ученик. Гокудера Хаято. Прошу любить и… — он запнулся на долю секунды, посмотрев на лицо Гокудеры, — в общем, постарайтесь вести себя нормально.       Очень обнадёживающее начало.       Класс шевельнулся сразу. Кто-то с задних парт уже тянул шею, кто-то шепнул соседу, девочки у окна переглянулись слишком синхронно, а один из мальчишек, сидевших у дальнего ряда, очень тихо, но недостаточно тихо для нормального мира, пробормотал: — Это тот самый, который у ворот с Савадой…       Я не повернула головы. Такеши тоже. Но уголок его рта едва заметно дрогнул.       Вот ведь наблюдательное бедствие. — Свободное место… — учитель окинул класс взглядом и, разумеется, судьба тут же решила в очередной раз доказать, что у неё отличное чувство пакости. — У окна, позади Савады.       Гокудера двинулся к месту резко, без той неловкой подростковой осторожности, с которой обычно входят в новый коллектив, хотя бы на уровне приличия. Он не входил. Он шёл так, будто класс должен был сам подвинуться под его раздражение и ещё извиниться за плохую планировку.       Проходя мимо моей парты, он даже не посмотрел на меня сразу. Сначала — на Такеши. Коротко. Остро. С явным внутренним «а, вот этот».       Потом — на Коичи. Ещё короче. И только потом, всё-таки, на меня.       Он сел за моей спиной так резко, что стул сухо скрипнул по полу, и именно в этот момент Коичи не выдержал и тихо, в тетрадь, но всё же слышно для ближайших, хмыкнул.       Я не обернулась. Зато Такеши, конечно, услышал. И, к сожалению, тоже чуть слышно хмыкнул. — Не начинай, — пробормотала я шёпотом, глядя в раскрытую тетрадь. — Я ещё ничего не сделал, — так же тихо отозвался Коичи с того ряда, не оборачиваясь. — Это у тебя наследственное. Не обязательно делать вслух.       Такеши у локтя едва заметно выдохнул смешок. Предатель.       Учитель тем временем уже писал тему урока на доске и с тем особым, трогательным упорством, которое можно уважать уже хотя бы за его полную оторванность от реальности, делал вид, будто сегодня мы действительно будем заниматься тем, что написано в плане, а не коллективно переживать вхождение Урагана в школьную среду. — Откройте тетради, — сказал он. — И, Гокудера, я очень советую тебе начать с попытки хотя бы не смотреть на одноклассников так, будто ты выбираешь, кого из них первым задушить.       На секунду в классе стало тихо. Потом Такеши рядом со мной наклонился к тетради и очень тихо, почти под нос, пробормотал: — Хороший учитель. — Хочешь взять у него частные уроки дипломатии? — спросила я, не поднимая головы. — Нет. Но за смелость уважаю.       За моей спиной коротко, зло выдохнули. Я закрыла глаза на секунду. А как же. Словно и без того было мало. — Проблема? — спросил Гокудера тихо, но так, чтобы услышала только я. — Смотря у кого, — отозвалась я так же тихо. — У меня — да. Ты с утра уже второй раз появляешься в моем поле зрения. — Очень смешно. — Нет. Просто статистика у меня сегодня особенно плохая.       Он замолчал на несколько секунд, и именно это почему-то показалось особенно неприятным. Потому что у Гокудеры молчание не было отсутствием реакции. Оно обычно означало, что злость не прошла. Просто ушла глубже, в ту точку, где потом становилась острее.       Учитель что-то объяснял у доски. Класс шуршал. Кто-то у окна уже безнадёжно потерял нить задачи. Коичи слишком часто переставлял ручку в пальцах. Такеши рядом сидел подозрительно ровно, а это, как я уже успела понять, почти всегда означало: думал слишком много и слишком правильно.       Гокудера за спиной не писал. Вообще. Минут через пять это заметил даже учитель. — Гокудера. — Что.       Тон был такой, будто ему уже предложили унизительную форму общественного договора. Учитель медленно повернулся от доски. — У нас в классе на вопрос учителя обычно не отвечают так, будто тебе только что испортили жизнь.       Гокудера помолчал. Потом, с таким мучительным усилием, будто его лично заставляли жевать стекло, произнёс: — Понял.       Класс едва слышно вдохнул. Я чуть скосила взгляд в сторону Такеши. Он тоже это заметил. Удивительное природное дарование — безошибочно фиксировать чужие трещины там, где нормальные люди ещё только привыкают к лицу. — Пиши, — сказал учитель уже суше. — Или хотя бы делай вид, что ты здесь не временно по приговору.       Вот тут я всё-таки не удержалась и очень тихо фыркнула. За спиной тут же последовало злое: — Савада. — Что? — так же тихо отозвалась я, продолжая выводить строчку. — Я ничего. Это у меня просто естественная реакция на плохо организованные вторжения.       Он наклонился чуть ближе. Не настолько, чтобы это увидел класс, но достаточно, чтобы я почувствовала, как раздражение снова входит в воздух не криком, а температурой. — Ты слишком много говоришь. — А ты слишком много шумишь даже молча. Видишь? Мы уже почти совместимы.       Секунду он ничего не отвечал. Потом очень тихо, уже сквозь зубы, выдохнул: — Не испытывай моё терпение.       Я наконец оторвала ручку от тетради и чуть повернула голову, не полностью, только ровно настолько, чтобы ответ дошёл точно и без лишней сцены. — Тогда не сиди у меня за спиной так, будто весь этот класс — твоя личная трагедия. Это нервирует даже стены.       И вот тут, как назло, вмешался Коичи. Не обернулся. Даже головы не поднял. Просто сказал в пространство, с тем самым ленивым, почти невинным тоном младшего брата, который уже понял, что бедствие пришло не за ним и теперь может позволить себе роскошь наслаждаться чужим попаданием: — Вообще-то, трагично он выглядит с самого появления.       Я прикрыла глаза. Господи. Гокудера замер. — Ты что-то сказал?       Коичи наконец обернулся вполоборота, очень спокойно, и выражение лица у него было до невозможности довольным. По-семейному злорадное. — Сказал, что ты слишком заметно бесишься для человека, который пытается выглядеть так, будто ему плевать.       Вот теперь класс уже точно перестал слушать учителя. Вообще.       Половина уткнулась в тетради с тем фальшивым усердием, за которым школьники прячут лучший слух в своей жизни, вторая половина честно подняла глаза и уже не особенно притворялась.       Учитель медленно повернулся от доски. — У меня есть редкое, почти неприличное ощущение, — сказал он устало, — что мой урок кому-то мешает проживать личную драму. Я ошибаюсь? — Сильно, — пробормотала я.       Такеши рядом почти неслышно кашлянул в кулак. Смеялся, гад. Гокудера всё-таки вытащил ручку. Потому что понял: если сейчас продолжит, сцена окончательно станет общей, а значит — потеряет чистоту личного раздражения.       Полезный мальчик. На целых семь минут.       Потом учитель вызвал меня к доске. — Савада, — сказал он, перелистывая журнал. — Раз ты сегодня особенно оживлённая, иди решай.       Я поднялась, взяла мел и подошла к доске с тем выражением лица, которое давно уже выручало меня лучше любой внутренней молитвы: если нельзя отказаться, делай хотя бы вид, будто сама выбрала это унижение из эстетических соображений.       Писала быстро. — Верно, — сказал учитель через минуту. — Хоть кто-то в этом классе ещё помнит, зачем сюда приходит. — Смелое предположение, — пробормотала я, возвращая мел.       Когда я села обратно, Гокудера за спиной тихо, почти зло спросил: — Ты всегда такая?       Я раскрыла тетрадь. — Какая именно? Утомительно компетентная, раздражающе разговорчивая или та, которую тебе уже не получится так удобно списать в мусор только потому, что ты с утра разогнался не в ту сторону?       Молчание после этого было коротким. Очень коротким. И именно поэтому опасным. — Понял, — сказал он наконец.       Надо же. — Какое счастье. А я уже начинала бояться, что ты принципиально не работаешь с новыми данными.       Рядом Такеши опустил взгляд в тетрадь, но уголок рта у него всё-таки дрогнул. Коичи впереди снова беззвучно затрясся от смеха.       И, пожалуй, самое мерзкое во всей этой сцене было именно это: класс, который должен был стать обычным уроком, уже успел превратиться в новую форму поля. Не боевого. Хуже. Социального. Тесного. Живого. Слишком человеческого.       А Гокудера Хаято, который ещё час назад был просто новым стихийным бедствием у ворот, теперь сидел в моём классе, за моей спиной, уже злой не только на сам факт моего существования, но и на то, что я — к его глубочайшему моральному несчастью — оказалась не пустой.       Прекрасно.       Значит, день действительно только начался.

***

      Разумеется, позже случился диалог с Реборном.       Сразу после таких сцен он никогда не приходил — человек ещё слишком горячий, опасно забит собственным сердцебиением и чрезмерно занят тем, чтобы не сорваться в первую попавшуюся форму злости. А вот спустя время, когда жар уже не орёт в крови, а уходит глубже и начинает собираться в мысль, — это как раз его любимая территория. Там он и работал лучше всего: не по крику, не по удару, а по тому, что ты успел из всего этого вытащить.       Я нашла его в пустом переходе за старым крылом, у длинного окна, где свет всегда падал резко и безжалостно, как будто это место само по себе терпеть не могло полутонов. Он стоял боком ко мне, глядя во двор, и не обернулся сразу. Даже в таких мелочах Реборн умудрялся оставить за собой ощущение, будто не он оказался в чужой сцене, а ты вошла в уже собранную им точку разговора. — Вы это подстроили, — сказала я без всякого вступления. — Что именно? — спросил он спокойно, будто сегодня в моей жизни было слишком мало вещей, подходящих под это определение.       Я остановилась в нескольких шагах. — Всё.       Вот тогда он всё-таки повернул голову.       Я была уже без пыли после поля, без школьного шума, без чужих взглядов, без необходимости держать выражение лица в той приличной форме, которую ещё можно показать друзьям или семье. Просто я, он и новый фактор, который он с точностью хирурга вписал в мою школьную географию так, будто это давно лежало у него в плане между утренним чаем и следующей тренировкой. — Сначала Вы проверили, как я держу брата, — сказала я тихо. — Потом привели в школу Ураган с характером катастрофы. Потом позволили ему войти в мою жизнь с разбега, без подготовки и без права на нормальную дистанцию. Это не цепочка случайностей. Это Ваш порядок действий.       Ни тени смущения не мелькнуло на его лице. Хотя… чего я ожидала уже, в самом деле. — Верно, — отозвался он. — Какое трогательное расточительство на правду. — Ты слишком быстро раздражаешься на вещи, которые работают. — А Вы слишком часто прикрываете словом «работают» всё, что ломает мне день.       Он чуть склонил голову, и именно это маленькое движение всегда бесило особенно сильно. Будто он просто перевзвешивал каждое моё слово, пока я ещё договаривала.       Потом спросил: — И что ты поняла?       С ним всё всегда сводилось к одному и тому же: вывод, структура, траектория. Словно любой человек при должной дисциплине обязан сначала собрать урок, а уже потом иметь право на эмоцию.       Я не ответила сразу.       Не из упрямства. Просто уже знала, что, к сожалению, ответ у меня есть, и он слишком ему понравится.

«Анализ постконтактной сцены завершён частично

Новый активный узел: Гокудера Хаято

Тип взаимодействия: конфликтный резонанс / высокий потенциал привязки / риск ускоренного сближения через враждебность

Рекомендация: не путать раздражение с отсутствием значимости»

      Я почти мысленно скривилась. Спасибо. Очень своевременно. — Я поняла, что с ним будет тяжело, — сказала я наконец. — Что он шумный, быстрый, злой, очень неглупый и слишком резко входит туда, где сначала стоило бы хотя бы осмотреться. Что у него всё написано на лице раньше, чем он сам успевает решить, хочет это показывать или нет. И, что если однажды он всё-таки признает кого-то своим, это будет уже не красивый жест, а полноценное стихийное бедствие в человеческой форме.       Реборн не перебил.       Я смотрела не на него, а во двор.       На школьников внизу. На свет. На Намимори, который всё ещё пытался выглядеть просто городом, просто школой, просто местом, где у детей бывает расписание, а не маршруты угроз и чужое Пламя в утреннем воздухе. — И ещё я поняла, что Вы не просто ускорили знакомство, — продолжила я, глядя во двор. — Вы намеренно сжали мне пространство. Убрали удобную дистанцию. Не дали времени разложить его в категорию «потом». Вы решили, что если ломать мою нормальность, то сразу в несколько слоёв.

«Подтверждение: высокая точность вывода

Замечание: объект Реборн последовательно сокращает время на внутреннюю отсрочку

Вероятная цель: принудительное ускорение структурного взросления / сборка реакции под давлением»

— Уже лучше, — сказал он.       Я медленно выдохнула. — Не радуйтесь. — Я не радуюсь. Я отмечаю. — Конечно. Это, безусловно, гораздо человечнее.       Уголок его рта дрогнул лениво. — Что ещё?       На этот раз я повернула голову и посмотрела прямо на него. Потому что тут уже дело было не в Гокудере. И даже не в сегодняшнем дне как таковом. — Война ещё не закончена, если Вам интересно, — сказала я спокойно.       Вот теперь он посмотрел иначе. Уже не сквозь меня, не по траектории разговора, а прямо. Я выдержала взгляд без улыбки. — Я не успокаиваюсь, — добавила я. — И не привыкаю. Я просто запоминаю.       Между нами повисла короткая тишина. Реборн молчал несколько секунд, и за это время я слишком ясно успела почувствовать, как именно такие паузы работают с ним: не как растерянность, не как поиск слов, а как внутренняя пометка, после которой сцена уже никогда не остаётся на прежнем уровне.       Потом он сказал: — Хорошо.       Одно слово. Сухое. Короткое. Без той дешёвой человечности, которой обычно прикрывают одобрение. И именно поэтому оно легло тяжелее, чем если бы он сказал что-нибудь длиннее. Потому что в его исполнении это означало не «молодец» и не «я доволен». Это означало совсем другое: услышано, зафиксировано, дальше будет жёстче.       Я чуть склонила голову. — Как всегда, невероятно воодушевляюще. — Тебе не нужно воодушевление. — А что мне нужно?       Он поправил шляпу. Спокойно. Почти бездумно. И именно от этого следующий ответ прозвучал ещё точнее. — Память.       Я усмехнулась. Невесело. Будто всё, что со мной происходило, действительно должно прежде всего не болеть, а накапливаться в правильную внутреннюю систему. Кажется, у меня нет даже роскоши забывать то, что однажды уже ударило.

«Ключевое слово зафиксировано: память

Связанные функции: адаптация / распознавание повторяющегося вреда / построение ответной стратегии

Риск: накопление без переработки ведёт к ожесточению

Рекомендация: запоминать не только удар, но и форму входа»

      Вот теперь я почти фыркнула по-настоящему. Какая чудесная компания у меня сегодня. Один превращает мою жизнь в ускоренный курс взросления, вторая тут же делает к этому методичку. — А если бы Вы не умели так убедительно портить людям жизнь под видом подготовки, я, возможно, уже почти начала бы Вас уважать. — Почти? — переспросил он. — Да.       Пауза на этот раз вышла другой. Уже не опасной. Почти сухой. Почти привычной. В той степени, которая сама по себе была плохим знаком. Потому что да — я уже начинала различать его ритм слишком хорошо. И да — он, кажется, тоже видел, как быстро я учусь не только отвечать, но и держать этот обмен без срыва.       Опасно. Раздражающе. Неотменимо.       Я отвела взгляд к окну. — Вы ведь не собирались ждать, пока я освоюсь с одним новым фактором, прежде чем тащить следующий, да? — Нет. — Какая трогательная последовательность. — Ты всё равно не живёшь в мире, где тебе дают время на красивое привыкание.       Это было сказано спокойно. И именно этим попало. Спорить здесь было почти не с чем. Только злиться. А злость в таких разговорах уже давно не давала мне даже подобия победы. — Терпеть не могу, когда Вы правы ровно в той степени, в какой хочется Вас ударить, — сказала я тихо. — Хороший навык, — отозвался он. — Оставь.       Я всё-таки посмотрела на него снова. — Это Вы сейчас так шутите? — Нет. Это я говорю тебе не тратить силу на бесполезное.       Господи, до чего же он иногда невозможный.       И всё-таки за всей этой сухой, безжалостной точностью сегодня было кое-что ещё. Что-то вроде признания того, что он больше не разговаривает со мной как с материалом в чистом виде. Слишком уж точно он слушал. Слишком уж быстро отвечал туда, где на самом деле лежал вопрос. — Ладно, — сказала я наконец. — Память, так память.       Он коротко кивнул. И именно в этот момент я поняла ещё одну неприятную вещь: спорить дальше бессмысленно не потому, что он выиграл. А потому, что всё главное уже прозвучало. Он увидел, что я поняла. Я увидела, что он специально сжал мне пространство. Мы оба услышали, что никакой «нормальности» обратно уже не будет. После этого ругаться можно было только ради формы.       А форму я пока хотела оставить за собой. Поэтому я только поправила рукав и уже почти мимоходом бросила: — В следующий раз, когда решите устроить мне ещё один ускоренный этап судьбы, хотя бы предупреждайте, каким именно стихийным бедствием меня собираетесь нагрузить. Чисто из вежливости. — Вежливость, — сказал Реборн, — вообще не входит в список моих основных достоинств. — Слава богу. А то я бы начала подозревать подмену.       Он усмехнулся едва заметно. — Иди на урок, Тсунаёши. — Какая жалость. А я уже почти вошла во вкус этого оскорбительно содержательного разговора. — Не сомневаюсь.       Я развернулась первой. И только сделав несколько шагов, уже не глядя на него, очень спокойно сказала: — Я всё равно не дам Вам сделать из него просто ещё один рычаг.       За спиной не ответили сразу. Потом, очень сдержанно прозвучало: — Тогда делай это чище.       Я на секунду прикрыла глаза.       Вот ведь ублюдок.       Даже здесь. Даже в этом. Ни шага в сторону. Ни сантиметра лишней мягкости. Просто снова туда же, в точку, где он уже видел мой следующий провал раньше, чем я успела прожить его до конца.       Но спорить я уже не стала.       Потому что, к сожалению, и с этим он тоже был прав.