Под сенью заклятий.

— Твое пребывание здесь крайне ограничено во времени, а нам еще многое предстоит обсудить. Ну что, мне самому догадываться, о чем ты в первую очередь хотел бы меня спросить, или ты все-таки изложишь мне свои вопросы? — Оба раза, когда мы сходились с Муртагом и Торном в бою, Муртаг оказывался сильнее и могущественнее любого вардена. На Пылающих Равнинах им удалось одолеть нас с Сапфирой, потому что тогда мы еще не знали, насколько он силен. И если бы не Амлос и Айтуза, мы были бы сейчас пленниками в Урубаене. Ты как-то обмолвился, будто знаешь, как Гальбаторикс сумел достигнуть такого могущества. Расскажи это нам, Учитель! Нам очень важно знать это — в том числе и для твоей собственной безопасности. — Не мне следовало бы рассказывать тебе об этом, — возразил Оромис. — А кому же? — удивился Эрагон. — Ты не должен… И тут Глаэдр, лежавший у Оромиса за спиной, приоткрыл один свой глаз величиной с круглый боевой щит и сказал: «Мне!.. Источник могущества Гальбаторикса — в сердцах драконов. Это у нас он крадет силу. Без нашей помощи Гальбаторикс уже давно бы пал под ударами эльфов и варденов». Эрагон нахмурился: — Не понимаю!.. С чего бы это вам помогать Гальбаториксу? Да и как вы можете?! Во всей Алагейзии осталось лишь четверо драконов да еще одно яйцо… не так ли? «Многие из драконов, которых сразили Гальбаторикс и Проклятые, до сих пор живы, Эрагон. Погибли только их тела». — До сих пор живы?! — Эрагон был потрясен. Он оглянулся на Оромиса, но эльф сидел молча, с непроницаемым лицом. Еще сильнее смутило Эрагона то, что и Сапфира, похоже, не разделяла его возмущения. Глаэдр повернул голову, чтобы лучше видеть Эрагона, и его золотистая чешуя так и заскрежетала. «В отличие от других Живых существ, — вновь заговорил он, — душа и сознание дракона пребывают не только у него в черепе. В груди у каждого дракона имеется некий твердый предмет, похожий на драгоценный камень и по составу напоминающий нашу чешую. Называется он «Элдунари», что значит «сердце сердец». Когда дракон вылупляется из яйца, его Элдунари чистое и тусклое. Таким оно обычно и остается в течение всей его драконьей жизни, а потом распадается вместе с его телом. Однако мы по собственному желанию можем перенести свою душу, свое сознание в Элдунари. И тогда оно приобретает тот же цвет, что и наша чешуя, и начинает светиться, точно тлеющий уголек. В таких случаях Элдунари способно пережить разложение плоти своего хозяина, так что сущность дракона будет жить еще сколь угодно долго. Кроме того, дракон может изрыгнуть свое Элдунари и при жизни. Короче говоря, тело дракона и его Душа, его сознание способны существовать раздельно, оставаясь при этом тесно связанными друг с другом. И это при определенных обстоятельствах может оказаться весьма полезным. Однако когда мы так поступаем, то подвергаемся огромной опасности, ибо тот, кто держит в руках Элдунари дракона, владеет и его душой, а потому может заставить его выполнять любые свои приказы, даже самые ужасные». Представив себе возможные последствия того, что описал Глаэдр, Эрагон похолодел. Глянув на Сапфиру, он спросил: «Значит, ты тоже об этом знала?» Чешуя у нее на шее встала дыбом, и она сделала головой какое-то странное движение, точно змея. «Я всегда знала о существовании Элдунари. И разумеется, всегда ощущала его присутствие внутри себя, но мне и в голову не приходило рассказывать об этом тебе». «Но почему?! Ведь это так важно!» «А разве ты сам бы счел нужным рассказывать кому-то, что у тебя есть, скажем, желудок или сердце? Или печень, или любой другой орган? Мое Элдунари — это неотъемлемая часть того, чем я являюсь. Да с какой стати мне было упоминать о части своего организма?» «Стало быть, ты все знала». «Ну, знала-то я не слишком много. Глаэдр, правда, намекал, что наше сердце сердец важнее прочих частей нашего тела, и предупреждал меня, что его следует особо беречь, иначе оно может попасть в руки наших врагов. Никаких других объяснений он не дал, но я потом и сама догадалась почти обо всем, что он только что тебе рассказал». «И тем не менее ты не сочла нужным поведать об этом мне?» «Я хотела, но, как и в случае с Бромом, дала слово — на этот раз Глаэдру, — что никому про это не расскажу, даже тебе». «Да как ты могла согласиться?!» «Я полностью доверяю Глаэдру и Оромису. А ты разве нет?» Эрагон, насупив брови, повернулся к эльфу и золотистому дракону: — Почему вы нам раньше об этом не сказали? Оромис вновь преспокойно наполнил бокалы вином и ответил: — Чтобы защитить Сапфиру. — Защитить? От кого? От чего? «От тебя, — ответил ему Глаэдр, и Эрагона так удивил и оскорбил этот ответ, что он просто слов не находил, чтобы выразить свое негодование. А Глаэдр продолжал: — Дикие драконы обычно узнавали о существования своего Элдунари от кого-то из старших родственников, когда достигали такого возраста, когда уже способны были понять, как им пользоваться. Ни один дракон никогда не станет переносить свою душу в сердце сердец, не сознавая полностью все возможные последствия этого. Но у Всадников возникла иная традиция. Первые несколько лет партнерства между драконом и Всадником крайне важны для установления дружественных, почти родственных отношений между ними; и Всадники выяснили, что сообщить им об Элдунари лучше тогда, когда новый Всадник и его дракон получше узнают друг друга. Иначе в силу юношеской беспечности и даже глупости дракон может изрыгнуть свое сердце сердец просто для того, чтобы сделать приятное своему Всаднику или произвести на него впечатление. Но дело в том, что когда мы отдаем кому-то свое Элдунари, то как бы передаем ему и физическое воплощение нашей сущности. И уже не можем вернуть его себе. Дракону нельзя с подобной беспечностью осуществлять разделение своего сознания, потому что это меняет всю его последующую жизнь, даже если она длится хоть тысячу лет». «А ты еще хранишь в себе свое сердце сердец?» — спросил Эрагон. Трава вокруг стола склонилась к земле под порывом горячего воздуха, вырвавшегося из ноздрей Глаэдра. «Это совершенно неподобающий вопрос, птенчик. Никогда не задавай его никому из драконов, кроме Сапфиры. И меня не смей больше об этом спрашивать». Эрагон так покраснел, что у него защипало в глазах, однако он сумел все же ответить Глаэдру как подобает: — Хорошо, Учитель. — Впрочем, он тут же задал ему еще один вопрос: — А что… если твое Элдунари разобьется? «Если дракон уже перенес свою душу в сердце сердец, он просто умрет. — И Глаэдр с явно слышимым щелчком прикрыл веками глаза, и оба его века — внутреннее и внешнее — засветились. — Прежде чем заключить договор с эльфами, мы хранили свои сердца в Дю Феллс Нангоротхе. Это гора в самом центре пустыни Хадарак. Позднее, когда Всадники уже закрепились на острове Врёнгард и построили там хранилище для наших Элдунари, дикие драконы, как и прирученные, доверили свои сердца Всадникам, передав их им на хранение». «И после этого, — заключил Эрагон, — Гальбаторикс в итоге захватил все Элдунари?» Неожиданно ответил ему не Глаэдр, а Оромис: — Да, захватил, но не все и не сразу. Прошло так много времени с тех пор, как кто-либо в последний раз угрожал Всадникам, что многие члены этого ордена стали попросту беспечными, да и за безопасностью Элдунари следить перестали. Хотя к тому времени, когда Гальбаторикс пошел против нас, все драконы Всадников уже изрыгали свое Элдунари и оставляли его на хранение — просто удобства ради. — Удобства? «Тот, кто держит в своих руках одно из наших сердец, — вмешался Глаэдр, — может устанавливать с тем драконом. который оставил ему на сохранение свое Элдунари, мысленную связь вне зависимости от разделяющего их расстояния. Между ними может лежать хоть вся Алагейзия, но если у Всадника имеется Элдунари его дракона, они могут обмениваться мыслями так же легко, как вы сейчас с Сапфирой». — А кроме того, — сказал Оромис, — следует упомянуть, что маг, владеющий Элдунари, может использовать силу дракона, заимствовать ее у него, чтобы усилить мощь своих заклинаний, опять-таки без оглядки на то, где именно находится сам дракон. Когда Гальбаторикс убил своего первого Всадника, он выкрал сердце его дракона и за те долгие годы, что ему пришлось скрываться в диких местах, он сумел сломить душу этого дракона и подчинить его своей воле. Возможно, не без помощи Дурзы. А когда Гальбаторикс начал по-настоящему готовиться к войне с нами, имея в союзниках уже и Морзана, он, безусловно, стал сильнее любого из Всадников. И сила его заключалась не только в магии, но и в исключительном уме, ибо ее дополняла мудрость драконов, заключенная в их Элдунари. Но Гальбаторикс не просто старался уничтожить всех Всадников и драконов. Его главной целью стало добыть как можно больше Элдунари, и он либо попросту отнимал их у Всадников, либо пытал Всадника до тех пор, пока его дракон не изрыгнет свое сердце сердец. К тому времени, когда мы поняли, чем он занимается, он оказался уже столь силен, что остановить его было невозможно. Гальбаториксу сыграло на руку также и то, что многие Всадники отправлялись в путешествие, имея при себе не только Элдунари своего дракона, но и другие Элдунари, в том числе и тех драконов, чьи тела уже перестали существовать. Этим «умершим» драконам частенько надоедало сидеть на одном месте, они жаждали приключений. Ну, а когда Гальбаторикс вместе с Проклятыми разграбил город Дору Ариба на острове Врёнгард, то, разумеется, захватил и все Элдунари, которые были там спрятаны. Таким образом, он обеспечил себе успех, ибо пользовался силой и мудростью драконов. Сначала он, конечно, управлял всего лишь десятком захваченных Элдунари. Это нелегкая задача — заставить дракона повиноваться тебе, как бы ты сам ни был могуч. Но как только Гальбаторикс сокрушил Всадников и воцарился в Урубаене, его основной задачей стало подчинение и всех остальных драконьих душ. Мы полагаем, что именно этим он занимался в последующие сорок лет, и в этот период он не слишком внимательно следил за тем, что происходит в Алагейзии — вот почему, например, Сурде и удалось отделиться от Империи. Когда же он завершил свои изыскания, то, выйдя из этого Добровольного заточения, вновь усилил борьбу за все земли, как принадлежащие Империи, так и расположенные за ее пределами. Но потом по какой-то причине после двух с половиной лет сплошного кровопролития он снова закрылся в своем замке в Урубаене, где и находится с тех пор хоть не в таком одиночестве, как раньше, но явно сосредоточившись на решении очередной задачи, о которой никому ничего не известно. Пороков у него множество, но он никогда не опускался до распутства и невоздержанности, это наши шпионы установили вполне достоверно. А больше ничего мы выяснить не могли. А почему, интересно, — спросил он, — ни в одной из историй о прошлом я никогда не слышал ни единого упоминания о драконьих сердцах сердец? Ведь если Элдунари так важны, сказители и ученые непременно должны были бы упоминать об этом! Оромис погладил ладонью столешницу и спокойно ответил: — Из всех тайн Алагейзии эта хранится наиболее тщательно. Даже среди моего народа, эльфов, она известна далеко не всем. Драконы всегда стремились спрятать свои Элдунари от остального мира. Они поведали нам о них только после того, как между нашими народами был заключен договор, да и то разрешили узнать об этом лишь немногим избранным. — Но почему? «Ах, — снова вмешался Глаэдр, — мы и сами нередко восставали против соблюдения столь строгих правил, однако если бы тайна Элдунари стала известна всем, любой мерзавец с грязными мыслями мог бы попытаться завладеть таким Элдунари, и в конечном итоге кому-то это удалось бы. Вот мы и старались всеми средствами предотвратить подобную случайность». — Неужели нет какого-то способа, с помощью которого дракон мог бы защитить себя благодаря своему Элдунари? — спросил Эрагон. Глаза Глаэдра блеснули ярче. «Вполне уместный вопрос. Дракон, изрыгнувший свое Элдунари, но по-прежнему свободно распоряжающийся собственной плотью, может, конечно, защитить свое сердце с помощью когтей, клыков, хвоста и мощных крыльев. Но как быть дракону, чье тело уже умерло? Его единственное оружие в таком случае — это ум, древняя мудрость драконов, а также, если обстоятельства тому благоприятствуют, магия, которой мы, увы, не можем распоряжаться по собственной воле. Вот в чем одна из причин, по которым многие драконы не стали продлевать свое существование после гибели собственной плоти. Для многих живых существ — но особенно для драконов! — невыносимо, когда ты не можешь поступать так, как хочешь, когда воспринимаешь окружающий мир лишь через сознание других, когда ты способен влиять на ход событий разве что мысленно или с помощью крайне редких и совершенно непредсказуемых проявлений магии. А ведь драконы — самые свободные, самые свободолюбивые из всех живых созданий!» — Но почему же они все-таки шли на это? Почему изрыгали свое Элдунари? — спросил Эрагон. «Иногда это происходило случайно. Когда тело начинало сдавать, дракон мог впасть в панику и скрыться в своем Элдунари. Но если дракон изрыгнул свое Элдунари до того, как умерло его тело, то иного выбора у него не оставалось: он мог лишь продолжать существовать р. своем сердце сердец. Но в большинстве случаев драконы, которые решили продолжать жить в своих Элдунари, были глубокими стариками, значительно старше нас с Оромисом, так что вопросы плоти уже не играли для них никакой роли; они полностью погрузились в себя и желали лишь одного: спокойно предаваться размышлениям о таких проблемах, которые «молодежи» попросту не понятны. Мы с огромным уважением, очень бережно хранили сердца таких драконов по причине их необъятной мудрости и ума. И обычно все драконы, как дикие, так и прирученные, да и Всадники тоже обращались к ним за советом, прежде чем приступить к какому-то важному делу. То, что Гальбаторикс завладел их Элдунари, превратив их в своих рабов, — преступление не только жестокое, но и невообразимо гнусное!» «А теперь и у меня есть вопрос, — раздался в ушах Эрагона мощный голос Сапфиры. — Когда кто-то из нашего рода становится пленником своего Элдунари, должен ли он продолжать жить, или имеет возможность, если уже не в силах выносить подобное существование, разорвать свою связь с этим миром и погрузиться в вечный мрак небытия?» — По собственной воле — нет, — ответил Оромис. — Разве только в том случае, если на такого дракона снизойдет вдохновение и он сможет, воспользовавшись магией, как бы взорвать изнутри свое Элдунари. Насколько мне известно, такое случалось, хотя и редко. Единственная альтернатива для дракона — убедить кого-то разбить его Элдунари, нанеся удар извне. Потеря контроля над самим собой — вот еще одна из причин, по которой драконы так неохотно перемещают свою душу в сердце сердец, ведь таким образом они сами заключают себя в тюрьму, из которой нет выхода. «И сколькими же Элдунари сумел завладеть Гальбаторикс? » — Точно мы не знаем, — сказал Оромис, — но, по нашим оценкам, несколькими сотнями. По блестящему телу Сапфиры пробежала дрожь. «Стало быть, наша раса отнюдь не на грани вымирания?» Оромис ответил не сразу. И вместо него это сделал Глаэдр: «Видишь ли, маленький брат, — сказал он, обращаясь к Эрагону и донельзя удивив его подобным обращением, — даже если бы вся земля вокруг была усыпана Элдунари, наша раса так или иначе обречена. Дракон, продолжающий существовать в своем Элдунари, по-прежнему остается драконом, однако он совершенно лишен зова плоти, да и тела тоже, способного этот зов удовлетворить. Такие драконы не могут размножаться». У Эрагона начало ломить затылок; на него вдруг навалилась вся усталость, испытанная им за четыре дня изматывающего путешествия. И усталость эта оказалась настолько сильной, что переставала работать голова, и мысли, стоило хоть чуточку отвлечься, тут же разбегались. Сапфира нервно дернула кончиком хвоста: «Я не настолько глупа и невежественна, чтобы повесть, что заключенный в Элдунари дракон может дать потомство. Но меня все же утешает сознание того, что я не так одинока, как мне казалось когда-то… Наш народ, вполне возможно, и обречен, но, по крайней мере, в этом мире еще есть четверо живых драконов!» — Это так, — согласно кивнул Оромис. — Но все они пленники Гальбаторикса, как Муртаг с Торном. «Освободить их надо, вот за что надо бороться! — воскликнула Сапфира. — И последнее драконье яйцо тоже!» — Да, нам всем нужно об этом хорошенько подумать, — поддержал ее Эрагон. — За это действительно стоит бороться. Мы для тех драконов — единственная надежда. — Он потер лоб и прибавил: — Но есть и еще кое-что, чего я совсем не понимаю. — Неужели? — спросил Оромис. — И в чем же заключается затруднение? — Если Гальбаторикс действительно черпает силу из драконьих сердец, то как эти Элдунари производят ту энергию, которую он использует? — Эрагон помолчал, подыскивая нужные слова. Потом указал на ласточек, носившихся в поднебесье. — Любое живое существо ест и пьет, чтобы набраться сил; да и растения тоже. Пища дает энергию, необходимую телу. Она же дает нам силы, чтобы мы могли, например, пользоваться магией. Ведь в этом мы полагаемся либо на свои возможности, либо заимствуем энергию у кого-то другого. Но как можно заимствовать энергию у этих Элдунари? У них ведь нет ни костей, ни мышц, ни кожи, не так ли? Они же не едят, верно? Как же они существуют? За счет чего? Откуда у них берется энергия? Оромис улыбнулся, показывая красивые крупные зубы, белые, как самый лучший фарфор. — Им ее дает магия. — Магия? — Если попытаться определить магию, как умение манипулировать энергией — а это действительно так, — то именно магия и является тем источником, из которого Элдунари черпают жизненную энергию. Но, в общем, все это загадка и для нас, и для драконов; никто и никогда так и не сумел выяснить природу этого явления. Может быть, Элдунари поглощают солнечный свет, как растения, или живут за счет жизненных сил самых близких к ним существ. Что бы это ни было, уже доказано, что когда тело дракона погибает и его душа обретает убежище в сердце сердец, она уносит с собой столько сил и энергии, сколько имел этот дракон в тот момент, когда погибло его тело. Но после этого полученный запас энергии в Элдунари постоянно увеличивается на протяжении последующих пяти—семи лет, пока не достигает своего пика, и тогда его попросту невозможно измерить. Общий запас энергии, который может накопить Элдунари, зависит от размеров сердца — чем старше был дракон, тем крупнее его Элдунари и тем больше энергии оно может набрать, прежде чем заполнится до краев. Вспомнив свою схватку с Муртагом и Торном, Эрагон заметил: — Гальбаторикс, видимо, передал Муртагу силу нескольких Элдунари. Это единственное объяснение того, откуда у него такое могущество. Оромис кивнул: — Тебе еще повезло. Гальбаторикс мог бы дать ему и большее могущество, тогда он легко одолел бы не только вас с Сапфирой, но и Арью, и всех прочих магов, которые помогают варденам. – Но Амлос победил Муртага с Торном , они знают про элдунари? – Мы им про это не рассказывали. Возможно Гальбаторикс поставил несколько элдунари на защиту Амладриль, и ее сила питает ... Хотя когда они с Айтузой были здесь, мы ничего такого не заметили. Они остаются загадкой для нас. Вдохнув полной грудью, Эрагон откинулся на спинку стула и спросил у Оромиса: — А помимо Элдунари Сапфиры и Глаэдра, есть еще драконьи сердца, которые Гальбаторикс пока не захватил? Рот Оромиса печально скривился, вокруг губ собрались тонкие морщинки. — Нам об этом ничего не известно. После падения Всадников Бром отправился на поиски Элдунари, которые Гальбаторикс мог упустить из виду, но успеха не добился. Да и я за все эти годы, мысленно обследуя всю Алагейзию, не обнаружил даже отзвука мысли, исходящей из неведомого мне Элдунари. Все Элдунари были на счету, когда Гальбаторикс и Морзан начали свое наступление на нас, и ни одно не пропало, не оставив следа. Нет, просто невозможно себе представить, чтобы где-то имелось значительное количество таких Элдуари, драконы которых готовы были бы помочь нам, если мы всего лишь сумеем их обнаружить. Эрагон, в общем, и не ожидал иного ответа, но все же был разочарован. — Ладно. Тогда еще один, последний вопрос. Когда умирает Всадник или его дракон, то выживший из двух напарников обычно тоже вскоре умирает или совершает самоубийство. А те, кто остался жить, сходят с ума, не пережив потери. Так? «Так», — подтвердил Глаэдр. — А что произойдет, если дракон успел перенести свою душу в Элдунари, а затем умер физически? У Эрагона под ногами задрожала земля — это Глаэдр пошевелился, меняя позу. «Если дракон пережил смерть своего тела, — сказал он Эрагону, — а его Всадник еще жив, вместе они образуют то, что именуется «Индлварн». Это превращение вряд ли можно назвать приятным для дракона, однако многие Всадники и драконы с успехом приспособились к подобной перемене и продолжали доблестно служить делу своего благородного ордена. Если же умирает Всадник, то дракон сам зачастую разбивает свое Элдунари или договаривается, что его разобьет кто-то другой, если его собственного тела больше нет; таким образом он губит себя и следует за своим Всадником в небытие. Но так поступают не все. Некоторые драконы оказались способны пережить эту потерю, равно как и некоторые Всадники — например Бром, — и продолжали служить нашему ордену еще долгие годы после этого». «Спасибо, Оромис-элда, ты дал нам немало пищи для размышлений», — сказала Сапфира. Эрагон тоже покивал в знак согласия, но говорить ничего не стал: он уже вовсю обдумывал услышанное. — И что теперь, Эрагон? — А что? — Мы весьма обстоятельно обсудили интересовавшие вас вопросы, и теперь нам хотелось бы знать, что вы с Сапфирой намерены предпринять в ближайшем будущем. Вряд ли тебе стоит задерживаться сейчас в Эллесмере, так что говори сразу: какие еще цели ты ставил перед собой, совершая этот визит к нам? Или, может, вы прямо завтра утром намерены отправиться в обратный путь? — Вообще-то мы надеялись возобновить наши занятия, — отвечал Эрагон. — Но сейчас, и это понятно всем, на них просто нет времени. Впрочем, есть и еще кое-что, что мне хотелось бы сделать. — Что, например? — Учитель, прости, но я рассказал тебе не все, что со мной случилось, пока мы с Бромом были в Тирме. — И Эрагон поведал старому эльфу, как любопытство привело его в дом Анжелы и как она предсказала ему будущее; упомянул он И о совете, который дал ему кот Солембум. Оромис задумчиво коснулся пальцами губ и промолвил: — За последний год я что-то слишком часто слышал имя эгой предсказательницы, и от тебя, и от Арьи, и от других тоже. Похоже, эта Анжела отлично умеет оказаться именно в том месте и в то время, когда там должно произойти некое важное событие. «Да, верно, она такая», — подтвердила Сапфира. — Судя по описанию, — продолжал Оромис, — она очень похожа на одну колдунью из людского племени, которая однажды посетила Эллесмеру, вот только имя у нее было другое, не Анжела. Скажи, а эта Анжела небольшого роста? С густыми и кудрявыми каштановыми волосами? И глаза у нее так и сверкают? А ум довольно острый, хотя и несколько странный? — Ты очень точно ее описал, — сказал Эрагон. — Неужели это та самая колдунья? Оромис слегка прищелкнул пальцами. — Скорее всего. И должен сказать, что это совершенно необыкновенное существо… А вот то, что сообщил тебе кот-оборотень, заслуживает гораздо большего внимания. К сожалению, я не в силах прокомментировать ни одно из его утверждений. Я никогда не слыхал о таком месте, как Обитель Душ; и хотя название Скала Кутхиана мне что-то напоминает, я не могу припомнить, где его слышал. Я поищу в своих свитках, но, как мне кажется, в записях эльфов я упоминаний о нем не найду. — А что ты скажешь насчет оружия, спрятанного под деревом Меноа? — Я ничего об этом не знаю, хотя наши лесные предания мне очень хорошо знакомы. Во всем Дю Вельденвардене есть только два эльфа, чьи познания об этом лесе превосходят мои. Я, конечно, расспрошу их, но подозреваю, что это пустая попытка. — Эрагон выразил свое разочарование, и Оромис сказал: — Я понимаю, тебе нужна подходящая замена для твоего Заррока, но я думаю, что в этом смогу тебе помочь. Кроме моего собственного клинка, Нёглинга, мы, эльфы, сумели сохранить еще два меча, принадлежавшие Всадникам. Это Арвиндр и Тамерлин. Арвиндр в настоящее время хранится в городе Надиндел, и у тебя нет времени ехать туда. Но Тамерлин находится здесь, в Эллесмере, в сокровищнице Дома Валтхарос, и хотя глава этого дома, лорд Фиолр, не испытает особого восторга от того, что ему придется с этим мечом расстаться, мне кажется, он все же отдаст его тебе, если ты как следует его об этом попросишь. Я обо всем договорюсь, и вы с ним встретитесь завтра утром. — А что, если и этот меч мне не подойдет? — спросил Эрагон. — Будем надеяться, что подойдет. Но я на всякий случай пошлю еще весточку нашей оружейнице Руноне, и ты сможешь чуть позже навестить ее. — Но она же поклялась никогда больше не создавать ни одного меча! Оромис вздохнул: — Да, поклялась, но все-таки стоит спросить у нее совета. вполне возможно, нуждается в некоторой чистке и полировке. — А не может ли еще кто-то из эльфов выковать мне меч? — Нет, — ответил Оромис. — Нет, если ты хочешь, чтобы твой клинок был столь же высокого качества, как Заррок или любой из тех прекрасных мечей, которые украл Гальбаторикс, то тебе следует обращаться только к Руноне. Она одна из старейших среди всех нас, к тому же лишь она одна могла изготовлять мечи для ордена Всадников. — Так ей что же, столько же лет, сколько самому ордену? — удивился Эрагон. — Нет, она старше. Эрагон только головой покачал. Потом, помолчав немного, спросил: — А что нам делать до завтрашнего утра, Учитель? Оромис посмотрел на Эрагона, потом на Сапфиру и сказал: — Отправляйтесь-ка к дереву Меноа. Я вижу, что не знать вам покоя, пока вы к нему не сходите. А заодно и поглядите, нет ли там оружия, о котором говорил кот-оборотень. Ну, а когда удовлетворите свое любопытство, возвращайтесь в свой прежний дом. Слуги Имиладрис постоянно держат его наготове для вас с Сапфирой. А уж завтра постараемся успеть все, что наметили. — Но, Учитель, у нас слишком мало времени, чтобы отдыхать… — Все равно вы оба слишком устали, чтобы заниматься сегодня чем-то еще серьезным. Поверь мне, Эрагон, сейчас вам лучше отдохнуть. Полагаю также, что за эти несколько часов ты сумеешь обдумать все то, что узнал сегодня. По любым меркам, даже Всадников и драконов, разговор у нас сегодня получился достаточно трудным и утомительным. Несмотря на столь убедительные доводы, Эрагон все же не был уверен, что им необходимо остаток дня провести в безделье. Его гнала вперед жажда деятельности, хотя он, конечно, понимал, что оба они нуждаются в отдыхе и восстановлении сил. — Я хочу кое-что пообещать тебе, Эрагон; может быть, это поможет тебе сегодня немного расслабиться. Обещаю. что, прежде чем вы с Сапфирой отправитесь обратно, ты можешь назвать любой вид магии, и я за короткое время научу тебя всему, что имеет к нему отношение. . Эрагону и впрямь никак не удавалось сосредоточиться на каких-то насущных проблемах; мысли его все время крутились вокруг одного: Элдунари и Бром. Потом он вдруг снова вспомнил всю ту последовательность странных событий, которые в итоге привели Брома в Карвахолл, а самого Эрагона превратили в настоящего Всадника, и некая мысль мелькнула у него в голове: «Ведь если бы Арья не…» Эрагон улыбнулся и спросил: — Учитель, а ты не мог бы научить меня мгновенно перемещать предметы с места на место, как Арья проделала это с яйцом Сапфиры? Оромис кивнул. — Отличный выбор! Заклинание весьма ценное и может быть использовано в самых различных целях. Уверен, оно не раз докажет тебе свою ценность в твоих столкновениях с Гальбаториксом и его слугами. Да и Арья может подтвердить, сколь оно полезно. — Хочу известить тебя, прежде чем вы с Сапфирой отправитесь в город: тот, кого ты направил сюда, давно уже прибыл. Прошло не меньше минуты, прежде чем Эрагон понял, кого Оромис имеет в виду. — Как! Слоан уже в Эллесмере? — удивился он. — Да, он живет один в маленьком домике у ручья на западной окраине Эллесмеры.Дважды он пытался уйти от нас, но твои заклинания не дали ему этого сделать. «Удивительно, как это он так быстро сюда добрался», — сказал Эрагон Сапфире. «Видимо, твое заклятье оказалось сильнее, чем ты полагал». «Наверное». И Эрагон тихо спросил Оромиса: — А вы не сумели вернуть ему зрение? — Нет. «Этот человек, что вечно плачет, сломлен изнутри, — вступил в разговор Глаэдр. — Да ему и не дано видеть как следует, так что глаза вряд ли особенно ему пригодились бы». — Может, мне следует его навестить? — спросил Эрагон, не уверенный, ждут ли этого от него Оромис и Глаэдр. — Это ты уж сам решай, — сказал Оромис. — Новая встреча с тобой может, по-моему, лишь расстроить его. Хотя именно ты несешь ответственность за наложенное на него наказание. И было бы неправильно, если бы ты совсем о нем позабыл. — Нет, Учитель, я о нем никогда не забуду!