Под сенью заклятий.

Насуада была очень рада ,что Орика избрали королем. –Орик уже отдал приказ своим войскам и они скоро прибудут варденам на помощь. – Вам обязательно лететь в Эллесмеру? – с некой надеждой спросила предводительница варденов.– Вскоре мы подойдем к Фейнстеру. Всадник и дракон весьма значительный перевес ,и с вашей помощью, наверняка потерь будет меньше. Да и среди варденов появляется слух о вашем отсутствии. – Да. Наши учителя обещали нам открыть секрет могущества Гальбаторикса. Да и я уверен в Айтузе и Амлос. Они достаточно сильны и смогут оказать необходимую поддержку и помощь. Да и Муртагу с Торном они гораздо опасней. – Ты уверен? – несколько скептически произнесла Насуада. – Абсолютно. –Хорошо, возвращайся как можно скорей. Надеюсь твое путешествие будет удачно и принесет пользу. Летите , летите как ветер, быстрее ветра. Но не медли! Лети скорей! Сапфира, лети быстрей ястреба, не теряя ни одной лишней секунды! — Насуада коснулась губ кончиками пальцев и послала воздушный поцелуй Эрагону и Сапфире. — Счастливого вам пути! И удачи! – Хорошо госпожа моя. Мы сделаем все от нас зависящее. Эрагон с Сапфирой отправились в Эллесмеру. В одну из ночей Эрагону вновь приснились те же сны с Амладриль. Дю Вельденварден они увидели, когда солнце уже склонялось к западу. Волшебный лес возник перед ними как необъятное море зелени. Вдоль опушек там преобладали огромные лиственные деревья — дубы, буки и клены, — но дальше, в глубине, как помнил Эрагон, они уступали место высоченным соснам, которые и составляли основную часть здешней растительности. К опушке леса они подлетели уже в сумерках, и Сапфира, спланировав вниз, мягко приземлилась под раскидистыми ветвями могучего дуба. Она сложила крылья и некоторое время сидела совершенно неподвижно. Она так устала, что даже пошевелиться не могла; ярко-алый язык безвольно свисал у нее из пасти. Пока она отдыхала, Эрагон прислушивался к шороху листьев над головой, к гуканью сов и скрипу ночных насекомых. Передохнув немного, Сапфира встала и решительно затопала в глубь леса, пройдя между двумя гигантскими, обросшими мхом дубами. Таким образом, она пересекла границу Дю Вельденвардена по земле, а не по воздуху. Дело в том, что эльфы с помощью магии оградили свой лес так, что никто и ничто не могло бы туда проникнуть, не попытавшись нарушить волшебные чары, а поскольку драконы для полета пользовались не только своей физической силой, но и магией, то и Сапфира не смогла бы даже просто пролететь над этим лесом: крылья тотчас же подвели бы ее, и она бы упала на землю. «Ну, пожалуй, хватит», — мысленно сказала она Эрагону, останавливаясь на небольшой полянке в нескольких сотнях футов от опушки. Эрагон расстегнул пряжки ремней, удерживавших его в седле, и соскользнул на землю. Затем осмотрел поляну, нашел подходящий участок земли, почти лишенный растительности, вырыл руками ямку фута полтора в диаметре и призвал воду. Когда вода наполнила ямку до краев, он произнес заклятье, устанавливая магическую связь с Оромисом. Вода в ямке пошла рябью, вспыхнула бледно-желтым светом, и на ее поверхности проступило изображение хижины Оромиса. Седовласый эльф сидел у кухонного стола, изучая какой-то весьма потрепанный старинный свиток. Он поднял глаза и посмотрел прямо на Эрагона, ничем не выдав своего удивления. — Здравствуй, Учитель, — сказал Эрагон, совершив традиционный эльфийский приветственный жест и прижимая руки к груди. — Приветствую тебя, Эрагон. Я вас ждал. Где вы сейчас? — Мы с Сапфирой только что добрались до вашего леса. .. Учитель, я не забыл, что мы обещали непременно вернуться в Эллесмеру, но вардены сейчас всего в нескольких днях пути от Фейнстера, и без нашей поддержки им грозит большая опасность. У нас не хватает времени, чтобы сейчас лететь в Эллесмеру. Не мог бы ты ответить на наши вопросы прямо сейчас, через волшебное зеркало? Оромис откинулся на спинку стула. Его угловатое лицо было мрачным и задумчивым. — Я не стану отвечать на твои вопросы, Эрагон, пока ты находишься так далеко от Эллесмеры. Я, пожалуй, догадываюсь, о чем ты хотел меня спросить, но подобные наставления можно давать только лично, предварительно обсудив — Учитель, пожалуйста! Ведь если Муртаг и Торн… — Нет, Эрагон. Я понимаю причины твоего нетерпения, но те знания, которые ты должен получить, не менее важны, чем та защита, которую ты сейчас мог бы обеспечить варденам, а может, даже и важнее. Учиться таким вещам следует должным образом. Или не учиться совсем. К тому же Амлос и Айтуза смогут обеспечить необходимую поддержку и помощь. Эрагон вздохнул и понурился. — Я понимаю, Учитель. Оромис кивнул. — Вот и хорошо. Мы с Глаэдром будем вас ждать. Летите скорей, и пусть в пути вам не встретится никакой опасности. Нам о многом нужно поговорить. — Хорошо, Учитель. Чувствуя себя страшно усталым и опустошенным, Эрагон устранил магические чары, и вода мгновенно впиталась в землю. Он сел на землю, обхватил голову руками и некоторое время тупо смотрел на мокрое пятно у себя под ногами. Сапфира шумно дышала у него за спиной. «Нам, видимо, придется лететь дальше, — сказал он драконихе. — Ты уж меня прости». Сапфира на мгновение затаила дыхание. Потом облизнулась и сказала: «Ничего, я пока еще держусь». Он посмотрел на нее: «Ты уверена?» «Совершенно уверена». Эрагон нехотя встал и снова забрался в седло. «Раз уж мы летим в Эллесмеру, надо бы снова посетить дерево Меноа, — сказал он, затягивая крепежные ремни. — Может, нам наконец удастся понять, что хотел сказать Солембум. И потом, мне действительно очень нужен новый меч». Когда Эрагон впервые встретился с Солембумом в Тирме, кот-оборотень сказал ему: «Когда настанет час и тебе потребуется оружие, поищи меж корней дерева Меноа. А если тебе вдруг покажется, что все потеряно и все битвы проиграны, ступай к Скале Кутхиана и назови свое имя, дабы открыть Обитель Душ». Эрагон так до сих пор и не узнал, где находится эта Скала Кутхиана, но во время своего пребывания в Эллесмере они с Сапфирой несколько раз посещали дерево Меноа. Но не обнаружили никаких знаков, указывающих на то, что там есть то магическое оружие, о котором упоминал кот. Мох, глина, кора, случайный муравей — вот и все, что они сумели найти меж корнями волшебного дерева Меноа, но так и не поняли, где же следует копать. «Солембум, вполне возможно, имел в виду вовсе не меч, — заметила Сапфира. — Коты-оборотни вообще любят говорить загадками, как и драконы, впрочем. Если оно даже и существует, это оружие, то им вполне может оказаться обрывок пергамента с начертанным на нем заклинанием, или древней книгой, или рисунком. А то и просто острым осколком камня или любым другим предметом». «Чем бы оно ни оказалось, я очень надеюсь его найти. Кто знает, когда нам снова удастся попасть в Эллесмеру?» На четвертый день после отлета из Фартхен Дура Сапфира с Эрагоном добрались до Эллесмеры. Чуть покачивая крыльями, Сапфира пролетела над склоном горы и достигла Утесов Тельнаира, на тысячу футов вздымавшихся над волнующимся зеленым морем лесов и завершавшихся обнаженной белоснежной вершиной, отроги которой тянулись на лигу во все четыре стороны. Оромис и Глаэдр уже ждали их. Едва шевеля затекшими пальцами, Эрагон развязал крепежные ремни, удерживавшие его ноги, и попытался, как всегда, слезть по правой передней лапе Сапфиры. Однако ноги у него подкосились, и он упал, успев, впрочем, вытянуть руки вперед и прикрыть лицо от удара. Он приземлился на четвереньки, точно кошка, но все же оцарапал щеку о скрытый в траве камень. Крякнув от боли и чувствуя, что тело совершенно его не слушается и онемело, точно у столетнего старца, Эрагон попытался встать и вдруг увидел перед собой чью-то руку. Подняв глаза, он увидел, что над ним стоит Оромис и улыбается еле заметной улыбкой. На древнем языке Оромис произнес: — Добро пожаловать снова в Эллесмеру, Эрагон-финиарель, и ты. Сапфира, Сверкающая Чешуя. Добро пожаловать, друзья мои! Эрагон принял его руку, и Оромис без каких бы то ни было заметных усилий поднял его с земли. Сначала Эрагон не мог вымолвить в ответ ни слова: казалось, язык у него тоже онемел — ведь он молчал с тех пор, как они покинули Фартхен Дур, да и усталость сказывалась, притупляя мозги. Он коснулся губ двумя пальцами правой руки и заставил себя все же произнести старинное эльфийское приветствие: — Пусть счастье и удача сопутствуют тебе, Оромис-элда. И прихотливым жестом изогнул руку, прижав ее затем к груди, как это принято у эльфов. — Пусть звезды всегда освещают твой путь, Эрагон, — откликнулся Оромис. Затем Эрагон точно так же поздоровался с Глаэдром и, как всегда, стоило ему прикоснуться к мыслям дракона, ощутил некий восторженный ужас, сознавая собственное ничтожество. Но Сапфира была измучена что и слова не могла сказать. Ей пришел на помощь Глаэдр,он поделился с ней своей энергией и мысленно сообщил Сапфире: «Я нынче утром летал на охоту, — и его гулкий голос еще долго звучал в ушах Эрагона. — То, что осталось от моей добычи, ты найдешь возле дерева с белой веткой на дальнем краю поляны. Ешь сколько захочешь». Молчаливая благодарность Сапфиры была ощутима просто физически. Она с трудом встала и, волоча по земле хвост и прихрамывая, потопала к дереву, указанному Глаэдром. Там она устроилась поудобнее и принялась терзать тушу оленя. — Пойдем, — сказал Оромис Эрагону и пригласил его к столу, где стоял поднос с едой — плошки с фруктами и орехами, полкруга сыра, каравай свежего хлеба. Рядом стоял графин с вином и два хрустальных бокала. Когда Эрагон уселся, Оромис спросил: — Не желаешь ли вина? По-моему, неплохо промыть горло после пыльной дороги. — Да, пожалуйста, — ответил Эрагон. Оромис изящным движением наполнил бокалы и один подал Эрагону. Затем сел и аккуратно расправил длинными тонкими пальцами складки своей белоснежной туники. Эрагон с наслаждением отпил несколько глотков. Вино было сладким, с ароматом вишни и сливы. — Учитель, я… Оромис поднял палец, останавливая его. — Если это не слишком срочно, я бы предпочел подождать, когда к нам сможет присоединиться Сапфира. Вот тогда мы все вместе и обсудим то, что вас сюда привело. Согласен? Секунду поколебавшись, Эрагон кивнул и принялся за еду, наслаждаясь вкусом спелых фруктов. Оромис с довольным видом наблюдал за ним и молча потягивал вино, время от времени поглядывая куда-то вдаль, за Утесы Тельнаира. У него за спиной виднелся Глаэдр, похожий на ожившую золотую статую. Прошел почти час, прежде чем Сапфира сумела наконец оторваться от еды и подползла к ручью, где еще минут десять лакала воду. Когда она утолила жажду и со вздохом вернулась к столу, с ее морды стекала вода. С тяжким стоном она прилегла рядом с Эрагоном и опустила отяжелевшие веки. Потом зевнула, во всем блеске демонстрируя свои клыки, и лишь после этого обменялась приветствиями с Оромисом и Глаэдром. «Беседуйте, если хотите, — сказала она им, — но от меня участия не ждите. Я вот-вот засну». «Если ты заснешь, мы подождем, пока ты проснешься, а потом продолжим», — любезно ответил Глаэдр. «Как это… мило!» — Сапфира снова зевнула и легла поудобнее. — Еще вина? — спросил Оромис, приподнимая графин, но Эрагон отрицательно покачал головой. Оромис поставил графин на прежнее место, сжал пальцы в щепоть, и его округлые ногти сверкнули, как полированные опалы. — Тебе нет нужды рассказывать мне о том, что обрушилось на вас в последние недели, Эрагон. С тех пор как Имиладрис покинула лес, Арья постоянно держала ее в курсе всех ваших дел. И каждые три дня Имиладрис шлет в Эллесмеру гонца из нашей армии, так что я знаю о твоей схватке с Муртагом и Торном на Пылающих Равнинах. Знаю и о твоем путешествии в Хелгринд, и о том, как ты покарал тех, кто уничтожил твою родную деревню. Знаю также, что ты присутствовал на Совете Вождей в Фартхен Дуре; и о его результатах я тоже знаю. Так что если хочешь мне что-то рассказать, можешь говорить, не опасаясь, что придется долго вводить меня в курс дела. Эрагон молча покатал по ладони ягоду черники. — А тебе известно об Эльве и о том, что с нею случилось, когда я попытался освободить ее от невольно наложенных мною чар? — спросил он. — Да, об этом мне тоже известно. Тебе, видимо, не до конца удалось снять с нее прежнее заклятье, но свой долг по отношению к этому ребенку ты исполнил. Именно так и должен поступать всякий Всадник: выполнять взятые на себя обязательства, независимо от того, важны они или незначительны. — Но Эльва по-прежнему чувствует боль всех тех, кто ее окружает. — Но заметь: теперь она ее чувствует уже по собственному выбору, — возразил Оромис. — Твои чары больше не принуждают ее к этому… Но ты ведь явился сюда вовсе не для того, чтобы узнать мое мнение относительно Эльвы. Говори, Эрагон, что тяжким камнем давит тебе на сердце? Спрашивай. Обещаю, что отвечу на все твои вопросы, если это будет в моих силах, конечно. — А если я и сам не знаю, какие вопросы мне следует тебе задать? Глаза Оромиса весело блеснули: — Ага, ты уже начинаешь думать, как эльф. Ты должен полностью доверять нам. Мы — ваши учителя, мы дадим вам с Сапфирой такие знания, о каких вы даже представления не имеете. Кроме того, ты должен позволить нам решать, когда именно нам следует передать вам те или иные знания, ибо в твоем обучении, в обучении Всадника, есть немало таких моментов, которых нельзя касаться до срока. Эрагон положил ягоду черники точно в центр подноса и сказал спокойно, но твердо: — Но, как мне представляется, ты мне еще очень о многом не рассказывал. Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом ветвей, журчанием ручейка и цоканьем белок. «Если у тебя есть какой-то повод для недовольства, Эрагон, — вмешался Глаэдр, — то лучше выскажи это открыто, а не носись со своей сбидой, точно со старой, засохшей костью». Сапфира переменила позу, и Эрагону даже послышалось, что она заворчала. Он оглянулся на нее и, очень стараясь держать себя в руках, спросил: — Когда я был здесь в последний раз, вы уже знали, кто в действительности мой отец? — Да, знали, — кивнул Оромис. — И вы знали, что Муртаг — мой брат? Оромис снова кивнул: — Да, однако… — Но почему вы мне этого не сказали? — воскликнул Эрагон и так резко вскочил, что даже опрокинул стул. Давая выход раздражению, он ударил себя кулаком по бедру и отошел от них на несколько шагов, не сводя глаз с темной лесной чащи. Впрочем, он быстро вернулся к столу, но снова вскипел, увидев, как спокойно реагирует Оромис на все его выходки. — Неужели вы даже не собирались мне об этом сказать? Вы что же, решили держать мое происхождение в тайне, опасаясь, что это может отвлечь меня от занятий? Или боялись, что я стану таким же, как мой отец? — Тут его осенила еще более неприятная идея. — А может, вы не считали это чем-то достойным упоминания? Интересно, а Бром знал об этом? Или он потому и выбрал Карвахолл в качестве укрытия, потому что там жил я, сын его врага? Неужели вы надеетесь, что я поверю, будто это простая случайность — то, что мы с ним оказались в одном месте. Ведь наша ферма находилась всего в нескольких милях от Карвахолла. А может, вы станете доказывать мне, что и Арья совершенно случайно отправила яйцо Сапфиры в Спайн, поближе ко мне? — То, что сделала Арья, и впрямь произошло случайно, — подтвердил Оромис. — Она тогда о твоем существовании и не знала. Эрагон ухватился за рукоять подаренного гномами меча. Он был весь напряжен, как натянутая струна, когда гневно бросил в лицо Оромису: — Когда Бром впервые увидел Сапфиру, он, помнится, что-то пробормотал себе под нос: дескать, он не уверен, что это — фарс или трагедия. В то время мне показалось, что он имеет в виду превращение простого крестьянского парня во Всадника, что, видимо, случилось впервые за много лет. Однако он имел в виду нечто совсем другое, не так ли? Он задавался вопросом: фарс или трагедия то, что именно младшему сыну Морзана предстоит носить плащ Всадника! Именно поэтому вы с Бромом так тщательно меня готовили к этой роли, делали из меня всего лишь орудие против Гальбаторикса, с помощью которого хотели искупить зверства моего отца? Неужели это все, чего вы от меня хотели? Неужели вы хотели, чтобы я просто уравновесил чаши весов в этой борьбе? — И, не давая Оромису возразить, Эрагон выругался и продолжил: — Вся моя жизнь — это сплошная ложь! С рождения я никому не был нужен, кроме Сапфиры: ни собственной матери, ни Гэрроу, ни тетке Мэриэн, ни даже Брому. Бром заинтересовался мною только из-за Морзана и Сапфиры. Я всегда был для всех только помехой. Но что бы вы обо мне ни думали, я не такой, как мой отец. И не такой, как мой брат. Я не желаю следовать их путем. — Упершись ладонями в край стола, Эрагон наклонился вперед. — И я не собираюсь предавать Гальбаториксу ни эльфов, ни гномов, ни варденов, если именно это вас так беспокоит. Я буду делать то, что и должен делать, но с нынешнего момента я вам больше не верю! Да, вы утратили мое доверие, и я не… Земля и воздух дрогнули — это из пасти Глаэдра вырвалось густое рычание, и он приподнял верхнюю губу, обнажив весь набор своих великолепных клыков. «У тебя куда больше оснований верить именно нам, а не кому-то там еще, — проворчал он, и голос старого дракона громом отзвучал в ушах Эрагона. — Если бы не наши усилия, ты бы давно уже был мертв». Тут, к огромному удивлению Эрагона, в разговор вступила Сапфира, обратившись к Оромису и Глаэдру с предложением: «Вот вы ему все и расскажите!» И Эрагона потрясло то, сколько страдания было при этом в ее душе. «Сапфира, — удивленно воскликнул он, — что они должны мне рассказать?» «Все эти споры ни к чему, — продолжала она, словно не слыша его вопроса. — К чему тянуть время, к чему продлевать его мучения». Оромис чуть приподнял раскосую бровь: «Так ты знаешь?» «Да, знаю». «Что ты знаешь?» — требовательно воскликнул Эрагон. Он был в таком состоянии, что в любой момент мог выхватить меч и угрозами заставить их рассказать все, что им известно. Оромис указал пальцем на опрокинутый стул: — Сядь! — И когда Эрагон остался стоять — он был слишком зол, чтобы подчиняться чьим-то приказам, — эльф лишь тяжко вздохнул и сказал: — Я понимаю, как это трудно для тебя, Эрагон, но если ты настаиваешь на том, чтобы мы отвечали на твои вопросы, а сам не желаешь слушать наши ответы, то единственным результатом для тебя будет одно лишь разочарование. А теперь сядь, пожалуйста, и веди себя, как воспитанный человек. Гневно сверкнув глазами, Эрагон поднял стул и плюхнулся на него. — Но почему?! — снова вырвалось у него. — Почему вы не сказали, что моим отцом был Морзан, первый из Проклятых? — Во-первых, — начал Оромис, — нам крупно повезет, если ты действительно окажешься хотя бы отчасти похожим на своего отца. Что до меня, то я просто уверен, что ты и впрямь очень на него похож. Я как раз собирался сказать тебе, когда ты меня перебил, что Муртаг вовсе не брат тебе; точнее, он брат тебе лишь наполовину. Наполовину? Услышав это слово, Эрагон почувствовал, что все плывет у него перед глазами. Ему даже пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть. — Наполовину?.. Но кто же тогда?.. Оромис взял с блюда ягоду черной смородины, с минуту внимательно изучал ее, потом сунул в рот и сказал: — Мы с Глаэдром вовсе не хотели держать это от тебя в тайне, просто у нас не было выбора. Мы пообещали, связав себя самыми строгими клятвами, что никогда не откроем тебе, кто твой отец или твой единоутробный брат, не станем обсуждать с тобой твою генеалогию, если только ты сам не узнаешь правду о своих родственниках или если твои родственные связи не поставят тебя в опасное положение. То, что произошло между тобой и Муртагом во время битвы на Пылающих Равнинах, вполне удовлетворяет этим требованиям, так что теперь мы можем свободно говорить на эту тему. Дрожа от еле сдерживаемого нетерпения, Эрагон спросил: — Оромис, если Муртаг — мой единоутробный брат, то кто же мой отец? «Загляни себе в сердце, Эрагон, — посоветовал Глаэдр. — Ты уже и сам знаешь, кто он, и знаешь давно». Эрагон отчаянно помотал головой: «Да не знаю я! Не знаю! Пожалуйста!..» Из ноздрей Глаэдра вырвался сноп пламени и дыма; он фыркнул и заявил: «Разве это тебе не ясно? Твой отец — Бром». – Сапфира, ты знала... - произнес Эрагон. –Да, он сказал . – Когда? К-к-когда он тебе это рассказал? — вслух спросил Эрагон, настолько взволнованный, что даже не заметил этого. «В тот день, когда ургалы напали на нас возле Тирма. Пока ты был без сознания». — И именно тогда он велел тебе связаться с варденами в Гилиде? «Да. Еще до того, как Бром сообщил мне то, что давно хотел, он заставил меня поклясться, что я никогда тебе этого не расскажу, если ты сам не начнешь догадываться. К сожалению, я тогда согласилась». — А что еще он тебе сообщил? — требовательно спросил Эрагон, чувствуя, что в сердце у него опять закипает гнев. — Какие еще секреты и тайны я должен узнать? Может, Муртаг — не единственный мой родич? Или, может, ты знаешь, как нам победить Гальбаторикса? «В те два дня, что мы с Бромом гонялись за ургалами, он рассказал мне историю своей жизни — на тот случай, если он погибнет, а ты когда-нибудь узнаешь о вашем с ним родстве. Ему хотелось, чтобы ты, его сын, понял, каким он был и почему действовал так, а не иначе. И еще Бром оставил мне подарок для тебя». «Подарок?» «Его собственные слова, с которыми он обращается к тебе, как отец к сыну, а не сказитель Бром к деревенскому пареньку». — Только прежде чем Сапфира передаст тебе то, что хранит в памяти, — вмешался Оромис, и Эрагон понял, что она позволила эльфу услышать ее слова, — будет лучше, если ты узнаешь, как это произошло. У тебя хватит терпения выслушать меня, Эрагон? Эрагон колебался, он не был уверен, что ему сейчас снова хочется слушать Оромиса, но все же кивнул. Подняв хрустальный бокал, Оромис сделал глоток вина, поставил бокал на стол и начал: — Как тебе известно, Бром и Морзан были моими учениками. Бром, который был на три года моложе, так уважал Морзана, так перед ним преклонялся, что позволял ему помыкать собой, унижать себя и вообще вести себя совершенно бесстыдно. У Эрагона сдавило горло, но он все же заметил: — По-моему, довольно затруднительно представить себе, что Бром кому-то такое позволил. Оромис чуть наклонил голову, словно птичка, пьющая воду. — И тем не менее Бром любил Морзана, как родного брата, несмотря ни на что. И только после того как Морзан предал Всадников Гальбаториксу и Проклятые убили Сапфиру, дракона Брома, он понял наконец истинную суть характера Морзана. И сколь бы сильно он его ни любил, все равно его любовь и преклонение стали словно свечка перед геенной огненной в сравнении с той ненавистью, что пришла им на смену. Бром поклялся препятствовать Морзану во всех его начинаниях — всеми средствами, всегда и везде, разрушать его планы и свершения и низводить его устремления до горьких сожалений. Я предупреждал его, что он вступил на путь ненависти и зла, но он был без ума от горя и разочарования после смерти Сапфиры и не желал меня слушать. Итак, лет двадцать назад к варденам начали поступать донесения от их шпионов в Империи о деятельности таинственной женщины, известной под кличкой Черная Рука. — Это была моя мать, — сказал Эрагон. — Твоя и Муртага, — поправил его Оромис. — Поначалу вардены ничего о ней не знали, кроме того, что она чрезвычайно опасна и хранит верность Империи. Со временем, когда было пролито уже немало крови, стало ясно, что служит она Морзану, и только ему одному, а также, что Морзан во всем полагается на нее, осуществляя свои затеи по всей Империи. И тогда Бром вознамерился убить эту женщину и таким образом нанести тяжелейший удар Морзану. Поскольку вардены не могли заранее определить, где именно твоя мать появится в следующий раз, Бром отправился в замок Морзана и шпионил за его обитателями, пока не придумал, как ему самому туда проникнуть. — А где находился этот замок? — Там же, где и сейчас. Он по-прежнему цел, и теперь им пользуется сам Гальбаторикс. Замок расположен в укромном местечке среди холмов между отрогами Спайна, неподалеку от северо-западного берега озера Леона и хорошо укрыт от посторонних глаз. — Джоад говорил мне, что Бром проник в замок, переодевшись слугой, — вставил Эрагон. — Именно так и было, и это оказалось нелегко. Морзан оградил свой замок множеством защитных чар, оберегая его от любых врагов, и заставил всех, кто ему служил, принести клятву верности, причем зачастую используя их истинные имена. Однако после неоднократных проб и ошибок Бром все же сумел найти лазейку в этих защитных чарах, проник в замок и занял там место садовника. Именно в этом качестве он и познакомился с твоей матерью. Не поднимая глаз и внимательно изучая собственные руки, Эрагон тихо сказал: — А потом он ее соблазнил, желая посильнее уязвить Морзана. — Вовсе нет, — возразил Оромис. — Хотя, возможно, его первоначальное намерение и было именно таким. Однако произошло нечто такое, чего не могли предполагать ни он, ни твоя мать: они полюбили друг друга. Все чувства, которые она раньше питала к Морзану, словно испарились; собственно, Морзан сам их уничтожил своим жестоким обращением и с ней самой, и с их новорожденным сыном Муртагом. Я не знаю, как именно развивались события, но в какой-то момент Бром открыл твоей матери, кто он на самом деле такой. И, вместо того чтобы выдать его, она стала ему помогать, передавая варденам важные сведения о Гальбаториксе, Морзане и вообще об Империи. — Однако, — прервал его Эрагон, — разве Морзан не заставил и ее принести ему клятву верности на древнем языке? Как могла она обернуться против него? На лице Оромиса появилась улыбка: — Дело в том, что Морзан с самого начала дал ей несколько большую свободу, чем другим своим слугам, желая, чтобы она беспрепятственно пользовалась своей изобретательностью при исполнении его приказов. Морзан в упоении собственным могуществом полагал, что любовь к нему — самый лучший залог ее вечной верности и преданности, лучший даже, чем любые клятвы. И потом, к этому времени она была уже не той женщиной, которая некогда связала свою судьбу с Морзаном. Став матерью и встретив Брома, она сильно переменилась. Причем изменился не только ее характер; она поменяла даже свое истинное имя, что освободило ее от прежних обетов и союзов. Если б Морзан был более осторожным и предусмотрительным, если бы он, к примеру, наложил на нее чары, способные тут же предупредить его, если бы она вдруг вышла из-под его власти и перестала выполнять данные ему обещания, он бы сразу все понял. Но это всегда было слабым местом Морзана: он мог придумать самое изощренное заклинание, но потом оно оказывалось совершенно бесполезным, потому что в обычном своем нетерпении он пропускал какую-то важную деталь. Эрагон нахмурился: — А почему моя мать не покинула Морзана, когда у нее была такая возможность? — После всего того, что она сделала именем Морзана и по его приказу, она считала своим долгом помочь варденам. Но была и более важная причина: она не смогла оставить Муртага, который тогда полностью оказался бы во власти своего жестокого отца. — А разве она не могла забрать его с собой? — Если б могла, то, уверен, непременно так бы и поступила. Но Морзан понимал, что ребенок дает ему неограниченную власть над твоей матерью. Он заставил ее отдать Муртага кормилице и лишь изредка позволял видеться с ним. Однако Морзан и не предполагал, что, посещая ребенка, она виделась еще и с Бромом. Но даже твоя мать не могла предугадать, куда Морзан пошлет ее в следующий раз и когда она сумеет вернуться в замок. Поэтому и Брому пришлось оставаться в замке Морзана весьма долго, если он хотел видеться с нею. Почти три года Бром служил там садовником. Время от времени, правда, ему удавалось выбраться из замка, чтобы послать весточку варденам или связаться с кем-то из их шпионов, разбросанных по всей Империи, но в основном он постоянно находился в замке. — Три года! А он не опасался, что при встрече Морзан может его опознать? Оромис наконец отвлекся от ласточек и снова посмотрел на Эрагона: — Бром хорошо умел менять обличья. К тому же они давно уже друг друга не видели. — Ясно… — Эрагон повертел в руках хрустальный бокал, любуясь игрой света в его гранях. — Ну, и что же было потом? — А потом, — продолжал Оромис, — один из агентов Брома в Тирме свел знакомство с молодым ученым по имени Джоад, который желал присоединиться к варденам и утверждал, что откопал данные о существовании некоего тайного хода, который ведет в построенную эльфами часть Урубаена. Бром совершенно справедливо счел, что открытие Джоада представляет собой слишком большую ценность, чтобы оставить его без внимания, а потому спешно собрался, как-то объяснил обитателям замка причину своего отъезда и поспешил в Тирм. — А моя мать? — Она уехала из замка месяцем раньше, выполняя очередное поручение Морзана. Пытаясь соединить в единое целое те разрозненные сведения, которые он получил от разных людей, Эрагон заметил: — Стало быть, потом… Бром встретился с Джоадом и, убедившись, что тайный ход действительно существует, попытался с помощью одного из варденов выкрасть три драконьих яйца, которые Гальбаторикс хранил в Урубаене. Оромис помрачнел. — К сожалению, по причинам, которые и до сих пор неизвестны, человек, выбранный для этого дела, некий Хефринг из Фурноста, сумел выкрасть из сокровищницы Гальбаторикса только одно яйцо — яйцо Сапфиры. И как только оно оказалось в его руках, он сбежал ото всех — и от слуг Гальбаторикса, и от варденов. И в результате этой измены Бром потратил семь месяцев, преследуя Хефринга и отчаянно пытаясь отнять у него Сапфиру. — И как раз в это время моя мать тайно приехала в Карвахолл, где пять месяцев спустя я и появился на свет? Оромис кивнул. — Тебя зачали как раз перед тем, как твоя мать отправилась на свое последнее задание. В результате Бром ничего не знал о том, что она в тягости. Все это время он гонялся за Хефрингом и яйцом Сапфиры… А когда Бром и Морзан в итоге сошлись друг против друга в Гилиде, Морзан спросил Брома, не по его ли милости куда-то исчезла знаменитая Черная Рука. Вероятно, Морзан уже кое о чем подозревал, поскольку именно на счету Брома была к этому времени гибель нескольких Проклятых. Бром, конечно, тут же заподозрил, что с твоей матерью произошло нечто ужасное. Он потом говорил мне, что именно эта мысль и придала ему необходимые силы и мужество, чтобы победить и убить Морзана и его дракона. И когда те были мертвы, Бром забрал яйцо Сапфиры и спешно покинул город, задержавшись лишь для того, чтобы спрятать яйцо там, где, как он был уверен, его вскоре сумеют найти вардены. — Значит, именно поэтому Джоад считал, что Бром погиб в Гилиде? — спросил Эрагон. — Да. Терзаемый страшными опасениями, Бром не стал дожидаться своих спутников. Ведь даже если бы твоя мать, Селена, была жива и здорова, существовала вполне реальная возможность того, что Гальбаториксу захочется взять ее к себе, сделать ее уже своей «Черной Рукой», и уж тогда у нее наверняка не было бы никакой возможности избежать служения его гнусным целям.Из Гилида Бром направился прямо во владения Морзана, останавливаясь только для того, чтобы несколько часов поспать. Ехал он быстро, но все равно опоздал. Когда он наконец добрался до замка, то узнал, что твоя мать вернулась туда двумя неделями раньше, больная и страшно усталая после своей таинственной поездки. Лекари Морзана пытались спасти ее, но, несмотря на их усилия, она ушла в небытие всего за несколько часов до прибытия Брома. — Значит, он никогда ее больше не видел? — охрипшим от волнения голосом спросил Эрагон. — Никогда. — Оромис помолчал и совсем иным, более мягким тоном прибавил: — Эта потеря, я думаю, была для Брома столь же тяжкой, как и гибель его дракона. Она навсегда погасила тот огонь, что горел в его душе. Нет, он не сдался. И умом не тронулся, как это произошло, когда у него погибла тезка твоей Сапфиры. Он просто решил непременно узнать, как и почему умерла твоя мать, и наказать тех, кто в этом виновен. Он расспросил лекарей Морзана и заставил их описать болезнь твоей матери. Из того, что они ему рассказали, а также из сплетен и слухов, что ходили среди слуг в замке, Бром догадался о том, что Селена была беременна. И тогда с вновь пробудившейся надеждой он отправился в то единственное место, где можно было отыскать ее следы: в родной дом твоей матери в Карвахолле. Там он и обнаружил, что она оставила своего новорожденного сына. то есть тебя, на попечение своего брата и его жены. Бром, однако, не стал задерживаться в Карвахолле. Как только он убедился в том, что там никто и не подозревает, что твоя мать и есть та ужасная Черная Рука, а стало быть, ты не подвергаешься непосредственной опасности, он тайно возвратился в Фартхен Дур, где и открылся Дейнору, тогдашнему предводителю варденов. Дейнор был поражен, увидев его, ведь все считали, что Бром погиб в Гилиде. Бром убедил Дейнора хранить в тайне то, что он жив, сообщив об этом лишь очень немногим доверенным лицам, и тогда… — Но зачем? — спросил Эрагон. — Зачем ему было нужно, чтобы все считали его мертвым? — Бром хотел прожить достаточно долго, чтобы самому передать свои знания новому Всаднику. Он прекрасно понимал, что единственный способ избежать мести за смерть Морзана — это заставить Гальбаторикса поверить, что он давно уже мертв и похоронен. А еще Бром надеялся, что так сможет уберечь Карвахолл от излишнего внимания со стороны Империи. Он рассчитывал поселиться там, чтобы быть ближе к тебе, что потом и сделал, однако предпринять все меры для того, чтобы в результате слугам Гальбаторикса ничего не было известно о твоем существовании. Находясь в Фартхен Дуре, Бром помог варденам заключить соглашение с .королевой Имиладрис; эльфы и люди договорились сообща беречь и охранять яйцо, а потом совместно готовить и обучать нового Всадника, когда из яйца вылупится дракон. Затем Брому довелось сопровождать Арью, когда она перевозила яйцо из Фартхен Дура в Эллесмеру, и, прибыв сюда, он рассказал Глаэдру и мне то, что я рассказываю тебе сейчас. Он хотел, чтобы хоть кто-то знал правду о твоем происхождении, если он погибнет. Тогда я зидел его в последний раз. Отсюда Бром поехал в Карвахолл, где назвался сказителем и собирателем всевозможных историй. А что было потом, ты и сам знаешь лучше меня. Оромис умолк, и некоторое время вокруг стояла полная тишина. — Значит, мой отец и впрямь Бром, а вовсе не Морзан? Я что хочу сказать, раз моя мать была наложницей Морзана, то… — Он не договорил, явно не в силах подобрать нужные слова. — Ты сын своего отца, — мягко возразил Оромис. — А твой отец — Бром. И в этом нет никаких сомнений. — Вообще никаких? — Никаких, — покачал головой Оромис. У Эрагона вдруг закружилась голова, перехватило дыхание. Стараясь взять себя в руки и дышать ровно, он сказал: — Мне кажется, я понимаю почему… — Он немного перевел дух и продолжил: — Бром никому ничего не говорил об этом, прежде чем я не нашел яйцо Сапфиры. Но почему он потом мне-то ничего не рассказал? И почему заставил вас с Сапфирой принести клятву молчания? Неужели он не хотел признать меня своим сыном? Неужели стыдился меня? — Я бы не взял на себя смелость утверждать, что понимаю причины всех поступков Брома. Но в одном я уверен полностью: больше всего на свете Брому хотелось назвать тебя своим сыном и открыто воспитывать тебя! Но он не смел сказать кому бы то ни было о вашем кровном родстве из опасений, что тогда Империя попытается как-то повредить тебе и тем самым нанести удар ему. И надо сказать, это было вполне оправданной предосторожностью. У тебя перед глазами прекрасный пример: вспомни, как Гальбаторикс пытался взять в плен твоего брата Рорана, надеясь, что, угрожая его жизни, он и тебя заставит сложить оружие. — Но Бром мог бы признаться хотя бы моему дяде, — возразил Эрагон. — Гэрроу ни за что не выдал бы его Империи. — А ты подумай хорошенько! Если бы ты жил с Бромом, а до ушей шпионов Гальбаторикса донесся бы слух, что Бром жив, вам обоим наверняка пришлось бы спешно бежать из Карвахолла, спасая свою жизнь. Вот Бром и держал все это в тайне, рассчитывая тем самым защитить тебя от подобной опасности. — Но ему это не удалось. Нам все равно пришлось бежать из Карвахолла. — Да, — подтвердил Оромис. — Ошибка Брома. Так уж получилось. Хотя, я считаю, это принесло больше пользы. чем вреда. А ошибка его заключалась в том, что он не желал совсем расставаться с тобой. Если бы у него хватило сил не возвращаться в Карвахолл, ты бы никогда не нашел яйцо Сапфиры, раззаки не убили бы твоего дядю, и вообще многого бы не случилось. Он просто не смог навсегда отсечь тебя от себя. Эрагона охватила такая сильная дрожь, что он стиснул зубы, чтоб не стучали. — А потом, когда он узнал, что Сапфира уже проклюнулась из яйца, выбрав меня? Оромис ответил не сразу; спокойствие на его лице сменилось некоторой неуверенностью. — Не знаю, Эрагон. Вполне возможно, Бром все еще пытался оградить тебя от своих врагов. Возможно, он ничего не сообщил тебе по той же причине, по какой и к варденам тебя сразу не отвез, — просто ты еще не был готов ко всему этому. Возможно, он собирался все тебе рассказать перед тем, как ты отправишься к варденам. Если уж строить догадки, то я склонен думать, что Бром держал язык за зубами не потому, что тебя стыдился; просто он привык жить со своими тайнами и не желал ни с кем ими делиться. И еще потому — но это не более чем предположение, — что он не представлял, как ты воспримешь его рассказ о твоем происхождении. По твоим собственным словам, ты не так уж и хорошо успел узнать Брома, когда вы с ним уезжали из Карвахолла. Может быть, он просто боялся, что ты возненавидишь его, если он откроет тебе, что именно он твой отец. — Возненавижу? — удивленно воскликнул Эрагон. — Ну, это вряд ли. Хотя… может быть, я бы ему не поверил. — А стал бы ты по-прежнему доверять ему после такого объяснения? Эрагон прикусил губу, думая: «Нет, наверное, не стал бы». — Бром сделал все от него зависящее и возможное в таких невероятно трудных условиях, — продолжал Оромис. — И прежде всего на нем лежала огромная ответственность: нужно было сохранить вам обоим жизнь, нужно было обучать тебя, Эрагон, нужно было подготовить тебя к тому, чтобы ты не использовал свое могущество в эгоистичных целях, как Гальбаторикс. И это Брому в основном удалось. Он, может, так и не успел стать тебе таким отцом, какого ты хотел бы иметь, но он оставил тебе такое огромное наследие, какого не имел ни один сын в нашей истории. — Но он оставил бы его и любому другому, кто стал бы новым Всадником. — Это ничуть не снижает его ценности, — заметил Оромис. — К тому же ты ошибаешься: Бром для тебя сделал больше, чем сделал бы для кого бы то ни было. Чтобы понять, что это действительно так, стоит вспомнить хотя бы о том, что он пожертвовал собой, чтобы спасти тебе жизнь. Эрагон продолжал водить пальцем по столешнице. «У меня был отец, — думал он. — Я видел, как он умер, так и не зная, кто он для меня…» — А мои родители, — спросил он, — они были женаты? — Понимаю, почему ты об этом спрашиваешь, Эрагон, но не знаю, удовлетворит ли тебя мой ответ. Брак не входит в число эльфийских традиций, поэтому тонкости этого ритуала мне недоступны. Нет, никакой брачной церемонии не было, никто не соединял руки Брома и Селены, но я знаю, что они считали себя мужем и женой. Если смотреть на это трезво, то тебе не стоит беспокоиться, что кто-то из людей может назвать тебя ублюдком; удовлетворись тем, что ты сын своих родителей и оба они пожертвовали собственной жизнью для того, чтобы ты мог жить. Эрагон поразился тому, как спокойно воспринимает эти слова Оромиса. Всю жизнь он пытался угадать, кто же его отец. Когда Муртаг заявил, что это Морзан, он был потрясен до глубины души не меньше, чем сообщением о смерти Гэрроу. И теперь, пожалуй, заявление Глаэдра о том, что его отец — Бром, потрясло его столь же сильно, однако он быстро овладел собой, да и сама эта новость не показалась ему такой ужасной. Сейчас он размышлял об этом совершенно спокойно и пришел к выводу, что, вероятно, потребуется немало лет, прежде чем он окончательно разберется в своих чувствах по отношению к отцу и матери, которой он никогда не знал. «Мой отец был Всадником, а моя мать, Черная Рука, была наложницей проклятого Морзана…» — думал он. — Можно мне сказать об этом Насуаде? — спросил он. Оромис развел руками: — Скажи, если хочешь. Тайна теперь принадлежит тебе, можешь делать с ней что угодно. Вряд ли теперь тебе может грозить опасность, даже если весь мир узнает, что ты — наследник Брома. — А Муртаг… Ведь он считает, что мы родные братья. Он сам сказал мне это, причем на древнем языке. — Уверен, что и Гальбаторикс так считает. Это же Двойники выяснили, что у вас с Муртагом общая мать; и, уж конечно, Гальбаториксу они об этом сообщили. Но они ни чего не могли ему сообщить о том, что тут замешан еще и Бром, потому что среди варденов не было никого, посвященного в эту тайну. Оромис оставил Эрагона и Сапфиру и зашел в хижину. «Ты на меня злишься?» –спросила Сапфира. «Нет. Конечно же нет! Я прекрасно понимаю, что ты не могла нарушить данную тобой клятву. Просто очень жаль, что Бром сам мне всего этого не рассказал. Жаль, что он счел необходимым скрыть от меня правду». А в душе у меня всего лишь признание того, что следует признать. — Эрагон повернулся к ней лицом. — Я уже ничего не могу изменить: мои родители — это мои родители; с этим я смирился еще на Пылающих Равнинах. Что есть, то есть, и сколько зубами ни скрипи, ничего не изменишь. А вообще… я, наверное, рад, что могу считать Брома своим отцом. И все же… Как-то слишком много сразу на меня свалилось…» «Может быть, тебе поможет то, что могу тебе дать я? Хочешь заглянуть в мою память и узнать, что в ней оставил для тебя Бром? Или лучше еще подождать?» «Нет, ждать мы больше не будем. Если это отложить, другой такой возможности у нас может и не появиться». «Тогда закрой глаза и позволь мне показать тебе, что когда-то произошло». Эрагон сделал, как она велела, и сразу же испытал целый водопад самых разнообразных ощущений — зрительные образы, звуки, запахи и многое другое — все то, что она сама ощущала, перенося в свою память воспоминания Брома. Прямо перед собой Эрагон увидел лесную поляну — видимо где-то у подножия западных отрогов Спайна. Трава на поляне была густой и высокой; бледно-зеленые лишайники клочьями свисали с высоких старых деревьев. Здесь всегда выпадало много дождей, приносимых ветрами с близкого океана, и растительность выглядела значительно зеленее и богаче, чем в долине Паланкар. Глядя на все это глазами Сапфиры, Эрагон воспринимал все оттенки зеленого и красного в несколько более приглушенном виде, иначе, чем сам, зато синий спектр Сапфира воспринимала куда более интенсивно, чем он. В воздухе явственно пахло влажной землей и гнилой древесиной. В центре поляны лежало поваленное дерево, на котором сидел Бром. Капюшон его плаща был откинут, голова обнажена. На коленях у него лежал меч. Кривоватый, испещренный рунами посох стоял рядом, прислоненный к поваленному стволу. На правой руке сверкало кольцо с сапфиром. Долгое время Бром не двигался. Потом, прищурившись, посмотрел в небо. Крючковатый нос отбрасывал ему на лицо длинную тень. Услышав его хриплый голос, Эрагон Даже пошатнулся, всем своим существом ощущая перемещение во времени. — И вечно солнце прокладывает свой путь от горизонта до горизонта, и вечно луна следует за ним, и вечно дни следуют за днями, не заботясь о жизнях, которые они стирают в прах одну за другой, — промолвил Бром, по-прежнему глядя в небо. Потом, опустив глаза, посмотрел на Сапфиру — и Эрагону показалось, что он смотрит прямо на него. — И как бы они ни старались, ни одно живое существо не избежит смерти, даже эльфы и духи. Каждого ждет свой конец. Если ты сейчас видишь меня, Эрагон, значит, мой конец уже пришел, я мертв, а ты уже знаешь, что я — твой отец. Из кожаной сумки, висевшей у него на поясе, Бром достал свою трубку, набил ее, раскурил, тихо произнеся: «Брисингр!» — и несколько раз затянулся, раскуривая ее. Потом продолжил: — Если ты и впрямь видишь все это, Эрагон, ты, я надеюсь, жив и здоров, а Гальбаторикс уже мертв. Впрочем, вряд ли это возможно. Хотя бы по той простой причине, что ты — Всадник, а Всадники не знают отдыха, пока на земле существует несправедливость. — Бром негромко рассмеялся и покачал головой, отчего его длинная борода заволновалась, точно морская волна. — Увы, у меня не хватит времени, чтобы поведать тебе хоть половину того, что хотелось бы. Я, пожалуй, и сам стану вдвое старше, когда доберусь до конца. Чтобы сократить свой рассказ, я приму как данность, что Сапфира уже рассказала тебе, как я познакомился с твоей матерью, как Селена умерла и как я оказался в Карвахолле. Жаль, конечно, что я не могу рассказывать это, глядя тебе в глаза. Может, правда, нам еще удастся встретиться с тобой, и тогда Сапфире не придется открывать тебе свою память, но я сильно в этом сомневаюсь. Слишком много горестей и печалей я пережил за свою долгую жизнь. Эрагон, и они преследуют меня, и я уже чувствую, как ледяной хлад охватывает мои члены, чего никогда не бывало прежде. Думаю, пришел твой черед подхватить выпавшее из моих рук боевое знамя. Есть еще много дел, которые я надеюсь завершить, но не ради себя, а ради лишь тебя одного. А ты не только завершишь все, что не успел я, но и превзойдешь меня в своих свершениях. Я в этом не сомневаюсь. Но прежде чем могильная земля покроет меня, я хочу хотя бы один раз, вот сейчас, назвать тебя своим сыном… Мой сын… Все эти годы, Эрагон, я страстно желал открыть тебе, кто я такой, кем я тебе прихожусь. Для меня было ни с чем не сравнимым удовольствием, счастьем смотреть, как ты растешь; но какой же пыткой оказалась необходимость вечно хранить тайну твоего рождения! — Бром снова засмеялся хриплым, лающим смехом. — В общем, мне так и не удалось уберечь тебя от слуг Гальбаторикса, верно? Если ты все еще теряешься в догадках насчет того, кто виноват в смерти Гэрроу, то знай: вот он, виновник, сидит перед тобой. Да, увы, и во всем виновата моя глупая беспечность. Мне никогда не следовало возвращаться в Карвахолл. И что же? Гэрроу мертв, а ты стал Всадником. Предупреждаю тебя, Эрагон, остерегайся той, кого полюбишь всем сердцем, ибо у судьбы, по-моему, есть некий особый, смертельный интерес к подобным делам членов нашей семьи.Мне есть о чем сожалеть, — продолжал Бром, — но к тебе, Эрагон, это совершенно не относится. Ты можешь иной раз вести себя как безмозглый дурак, например позволив бежать этим уродам, ургалам, но ты не больший идиот, чем я был в твоем возрасте. — Тут он покивал. — По сути дела, ты совсем не идиот. Я горжусь таким сыном, как ты, Эрагон, очень горжусь, так, что тебе и не понять. Никогда не думал, что ты станешь Всадником, таким, каким был я. Да и не хотел я для тебя такого будущего. Но видеть тебя с Сапфирой — ах, я прямо-таки чувствую себя петухом, приветствующим восходящее солнце! — Бром снова затянулся. — Я понимаю, что ты, вероятно, гневаешься на меня за то, что я от тебя скрыл. Не могу утверждать, что и сам был бы счастлив узнать имя своего отца таким же образом. Но нравится тебе это или нет, мы с тобой — одна семья, ты и я. А поскольку я не в состоянии обеспечить тебе заботу, которую обязан был бы обеспечить тебе как отец, я дам тебе единственное, что могу дать, — совет. Можешь ненавидеть меня, Эрагон, но прими к сведению то, что я тебе скажу, потому что я знаю, что говорю. Свободной рукой Бром ухватился за ножны своего меча, так крепко, что на руке вздулись вены. И закусил трубку зубами. — Итак. Совет мой состоит из двух частей. Что бы ты ни делал, оберегай тех, кого любишь, кто тебе дорог. Без них жизнь гораздо более убогая, жалкая, чем ты можешь себе представить. Вполне очевидная истина, я знаю, но от этого она не делается менее справедливой. Это первая часть моего совета. Что до остального… Если тебе повезло и ты уже убил Гальбаторикса… или если кому-то повезло перерезать глотку этому предателю, тогда прими мои поздравления. Если же нет, тогда тебе следует понять, что Гальбаторикс — твой самый страшный и самый опасный враг. И пока он жив, ни тебе, ни Сапфире не видать ни мира, ни спокойствия. Ты можешь укрыться на самом дальнем конце земли, но если ты не встанешь на сторону Империи, то однажды тебе все равно придется выступить против Гальбаторикса. Извини, Эрагон, но такова правда. Я сражался против многих магов и против нескольких Проклятых, и пока что всегда их побеждал. — Морщины на лбу Брома собрались еще сильнее. — Ну, всех, кроме одного — но тогда я еще просто не дорос. Как бы то ни было, но причина того, что я всегда выходил победителем, заключается в том, что я, в отличие от большинства, пользуюсь своими мозгами. Я не самый сильный маг и колдун, да и ты тоже, особенно в сравнении с Гальбаториксом. но, когда дело доходит до дуэли между волшебниками, ум гораздо более важен, чем сила. Чтобы победить мага, совсем не обязательно тупо биться о его сознание. Нет! Чтобы обеспечить себе победу, нужно определить для себя, каким образом твой противник обрабатывает и интерпретирует поступающую информацию и как реагирует на окружающий мир. Дело вовсе не в том, чтобы изобрести новое заклинание, которого раньше никто не сподобился придумать; вся штука в том, чтобы найти заклинание, которое проглядел твой противник, и использовать его против него. Задача не в том, чтобы прорваться сквозь защитные барьеры вокруг чьего-то сознания; задача в том, чтобы обойти их, проникнуть под, ними или обходным путем. Никто не может знать все, Эрагон. Помни это. Гальбаторикс, может быть, обладает огромной силой и властью, но он не в состоянии предусмотреть все возможности. И что бы ты ни делал, ты должен всегда думать быстро и находчиво. Никогда не позволяй себе увлечься какой-нибудь одной мыслью, потому что можешь не увидеть за нею других возможностей. Гальбаторикс безумен, значит, непредсказуем. Но у него не все в порядке с логикой, он не умеет мыслить последовательно, как обычный человек. И если ты сможешь найти эти дефекты, эти прорехи в его образе мыслей и в логике его поведения, тогда вам с Сапфирой, вероятно, удастся его победить. — Бром опустил трубку. Лицо его помрачнело. — Надеюсь, ты сумеешь это сделать. Мое самое большое желание, Эрагон, — это чтобы вам с Сапфирой выпала долгая и плодотворная жизнь, свободная от страхов перед Гальбаториксом и Империей. Мне бы очень хотелось самому защитить тебя от любых опасностей, но, увы, это не в моей власти. Я могу лишь дать тебе несколько советов, научить тебя тому, чему пока еще в состоянии тебя научить… О, мой сын! Что бы с тобой ни случилось, знай: я люблю тебя, и твоя мать тоже тебя любила. И пусть звезды освещают твой путь, Эрагон, сын Брома! Последние слова Брома гулким эхом прозвучали в ушах Эрагона, и память Сапфиры закрылась. Лицо Брома исчезло. Чувствуя в душе пустоту и мрак, Эрагон открыл глаза и с удивлением понял, что по лицу его текут слезы. Он горько усмехнулся и вытер глаза подолом рубахи. «А ведь Бром и впрямь боялся, что я возненавижу его», — подумал он и невольно всхлипнул. Вскоре из хижины появился Оромис, который нес две тарелки с супом, и Эрагон с Сапфирой медленно направились к столу, над которым возвышался необъятный бок Глаэдра. Эрагон вернулся на место, чуть подумав и вспомнив слова отца он спросил Оромиса: – Учитель а тебе известно что либо об Амладриль? – О дочери Гальбаторикса? Я знаю о ней немного, и рассказать могу еще меньше, лучше о ней тебе расскажет Амлос. Эрагон молчал , но Оромис отметил что юного всадника тревожит что-то связаное с принцессой. – Что тебя тревожит? Ведь ты не просто так спросил о существовании которой знают еденицы? Эрагон вздохнул и выложил все, и о ее помощи, и о снах что он видел, о страхах и сомнениях. – Могу уверить тебя это только сны. Амладриль всячески помогает свержению отца. Подумай, что говорит твое сердце? –Это не важно… как-то резко перебил Эрагон. – В этих снах было что-то я не знаю. – Можешь поговорить об этом с Амлос. И… эльфийское детя наврятли предаст. – Так она действительно дочка эльфийки? Но как такое возможно? – Когда Гальбаторикс захватил Иллирию, там находилась сестра Имиладрис, юная Андуиэль . Ее отсутствие обнаружили лишь несколько часов спустя, но было уже поздно. Гальбаторикс уже забрал малышку к себе. Возможно он хотел с помощью нее попасть в Элесмеру но она никогда не была здесь, и Гальбаторикс оставил ее просто, а вдруг пригодиться или будет хороший шпион... Но у нее было доброе сердце и шпионка из нее не получилась. Оромис помолчал, тяжело вздохнув продолжил Глаэдр: – Однажды Гальбаторикс напился и изнасиловал свою воспитанницу, в результате и родилась Амладриль. После рождения дочери узнала истиное имя Гальбаторикса и умерла. Он же окружив малышку чарами отправил в замок близ Гиледа. Принцесса не знала что творит отец. Иногда он приезжал, учил ее. Науки давалиь ей очень легко, кроме магии. Отец гневлся. Однжды ударил ее едва не убив. После этого даполнительно наложил на нее чары защиты, любой кто нанесет на ей удар получит его вместо нее, кто попытаетя убить ее, сам умрет. Ни одно из яиц не проклюнулось ради нее. И он практически утратил интерес к дочери... Когда Амлос рассказал ей правду она не поверила, и даже заставила его поклясться на древнем языке. Правда настолько ее потрясла , она спросила Гальбаторикса и получив подтверждение словам друга впервые повысила голос на отца. Гальбаторикс открыл ей свое истиное лицо и она была шокирована всем происходящим. Амлос был наказан, вылупилась Айтуза, открылась правда, и это настолько подействовало на Амладриль, что ее истиное имя изменилось и она сбежала из замка разрушив его. Гальбаторикс находился уже в Урбаене и потерял связь с дочерью, не зная ее истиного имени он забыл о ее существовании. Не переживай Эрагон, Амладриль ближе чем ты думаешь. И она на стороне варденов. И она желает свержения отца. Она очень умная девушка и понимает, что хорошо и, что плохо. Верь ей ,верь в ее помощь... – Спасибо учитель , это очень важно для меня. Похоже я люблю ее и ее предательство ,даже во сне словно нож в спину... Вновь повисла тишина, но через некоторое время эльф нарушил ее: — Твое пребывание здесь крайне ограничено во времени, а нам еще многое предстоит обсудить. Ну что, мне самому догадываться, о чем ты в первую очередь хотел бы меня спросить, или ты все-таки изложишь мне свои вопросы?