На перекрестке

Утро уже позднее: по мнению Макса – самое подходящее для того, чтобы просыпаться. Он какое-то время не открывает глаз, потягивается и даже слегка улыбается, ощутив на лице теплый солнечный луч, а потом как-то разом осознает, что матрас под ним непривычно жесткий и комковатый, а вокруг несвойственная Мохнатому дому тишина, и оттого сразу вспоминает вчерашний день и резко садится на кровати. Маленькая комната и вправду залита солнцем, но больше ничего хорошего в наступившем дне нет – хотя бы потому, что Шурфа в обозримом пространстве нет тоже. Макс быстро встает, спускается вниз и останавливается посреди гостиной в полной растерянности, поскольку обнаруживает, что со вчерашнего дня лестница и гостиная стали, пожалуй, несколько чище, но никаких других следов пребывания его официального друга не наблюдается и здесь. Он мало что смыслит в политике, заговорах и тому подобном, но даже ему понятно, что соваться сейчас куда-то одному – верный способ нарваться на неприятности. Хотя, кажется, куда уж больше. Макс на цыпочках, сам не зная почему, пересекает гостиную и выглядывает в окно. Подозрительно осматривает покосившийся забор, заросший бурьяном двор, старую дорогу за этим самым забором, в котором примерно поровну дыр и досок. И все это не дает ровным счетом никакого ответа на вопрос «куда делся Шурф?». На самом деле, Макс никогда не испытывал этого ощущения – или испытывал так давно, что успел позабыть – враждебности окружающего мира, полного незнания, что делать дальше, и все это не в меру приправлено отсутствием смысла. Сейчас ему не нужно никуда бежать, идти в Управление, ловить сновидцев, утешать Базилио, пикироваться с Мелифаро, встречаться с Малдо и выслушивать про новый безумный проект, предотвращать очередной конец Мира и совершать невозможное. То есть очередное невозможное как раз совершать, видимо, придется, да и Мелифаро – Макс совершенно точно уверен – и в этом неправильном мире остался собой, что ему там какая-то поэзия. Но прямо сейчас надо понять куда делся Шурф, а потом уже заниматься всем остальным. Почему-то Макс уверен, что без Шурфа ничего не получится, не в этот раз. Именно Шурф – та самая путеводная нить к нормальному Ехо, нормальной правильной жизни. И куда его унесло? У входной двери раздается какой-то подозрительный шорох, и Макс реагирует так быстро, словно всю жизнь практиковался в боевой магии. Зеленый шар влетает в открывшуюся дверь, ударяется о невидимое препятствие и рассыпается сердито шипящими искрами. За дверью обнаруживается Лонли-Локли собственной персоной, вскинувший обе ладони и скрестивший пальцы в каком-то замысловатом подобии виктории. - Прекрасная реакция, Макс, - флегматично заявляет этот невозможный человек и закрывает за собой дверь. – Я полагал, ты проснешься несколько позже и потому позволил себе... Положительно, Макс сам не свой в это странное и недоброе утро, в этом чужом, в первый раз виденном старом доме. Потому что он в один шаг, почти прыжок, пересекает разделяющее их пространство и повисает у Шурфа на шее, возвопив при этом невнятное «гдетыбыл!?» прямо на ухо, причем грозным тоном жены, уличающей мужа в неверности. Удивительно, но Лонли-Локли не начинает читать ему лекцию о сдержанности и важности правильного дыхания, а просто опускает на плечи горячие, очень тяжелые руки, и от этого прикосновения Макс утихает как-то разом, вздыхает, бормочет невнятное извинение и некоторое время даже не хочет, чтобы его отпускали, потому что стоять так оказывается очень спокойно. - Я был в Иафахе, потом в Управлении, потом возле Холоми, потом в трактире, - отчитывается Шурф со своей ужасающей педантичностью. – Я действительно думал, что ты проснешься позже, видимо, переоценил крепость твоих нервов. Зато я принес нам завтрак. И только после этого убирает руки. Макс уже совершенно не похож на себя утреннего, растерянного и испуганного, а превратился в обычного неугомонного Макса, склонного, конечно же, к панике и беганию по стенам, но точно знающего, что все будет хорошо. Вообще все. И всегда. - Что ты узнал? - интересуется он так, словно не метался только что по дому и не хватался за Шурфа настолько крепко, что даже пальцы теперь немного гудят. Но Великий Магистр не спешит отвечать: он демонстрирует сверток, указывает на колченогий столик, стоящий посреди гостиной, разворачивает плотную промасленную бумагу, и комната наполняется запахом свежей выпечки, горячего сыра и какой-то приправы, живо напоминающей Максу мяту. - Я дурно на тебя влияю, раз ты предпочитаешь еду изложению полезной информации, - хмыкает Макс, дополняя натюрморт высоким кувшином с оттиском какого-то неизвестного трактира на глиняном боку. - Ну во-первых, одно другому совершенно не мешает, - рассудительно отзывается Лонли-Локли и одобрительно кивает, разглядев кувшин. - А во-вторых, не будь тебя здесь, я бы вспомнил о еде дня через три, сидя в какой-нибудь засаде, причем исключительно от того, что почувствовал бы, как голова пытается закружиться. - Знаю, как же, - вздыхает Макс, подцепляя кусок сыра. - А я бы носился по городу с пирогом в пригоршне, пытаясь найти, где ты сидишь в этой самой засаде, и подвернулся бы тебе под руку совершенно случайно. Причем наверняка под левую, не донеся собственно пирога. Такая вот нелепая смерть. - Вряд ли в твоем случае события такого масштаба бывают случайными. К тому же я надеюсь, что мне ты такой судьбы не желаешь, - спокойно говорит Шурф, и от этой интонации у Макса по спине бегут противные холодные мурашки каждая размером с кулак. Он молча прихлебывает камру, отламывает кусок лепешки и только после этого замечает наконец, что помимо еды Шурф принес еще свернутую в несколько раз газету. - Ты решил, что из них все-таки можно узнать что-то полезное? - Думаю, тебя некоторые новости тоже заинтересуют, - Лонли-Локли раскрывает газету на какой-то странице в середине и указывает пальцем на заголовок. - «Предать доверие», - оглашает Макс и удивленно поднимает глаза. - Ты уверен, что... - Читай. Макс хмурится, но продолжает зачитывать вслух. - Вчера вечером по подозрению в пособничестве преступной группировке был арестован бывший профессор Университета Содружества сэр Тонхи Нбана. К громадному сожалению сотрудников полиции, не в первый раз он идет на контакт с подозрительными личностями... Что? - Макс быстро пробегает глазами остаток статьи. - Заключен в Холоми до окончательного разбирательства... успели скрыться, оказав сопротивление... антигосударственные действия? Какие это, интересно. Так... Куда катится наше общество, как перевоспитать преступников и прочая хренотень. Тьфу, пропасть... - он в сердцах сминает газету, потом снова ее раскрывает и сворачивает уже аккуратно, правда от усердия надрывает на сгибе. - Я полностью разделяю твое мнение, - кивает Лонли-Локли. - Хорошо, что до газет я добрался раньше, чем до библиотеки, куда все-таки собирался заглянуть, иначе меня наверняка задержали бы для разбирательства, в самом ли деле я тот, кем кажусь, или только «преступно выдаю себя за высшее должностное лицо». Макс только морщится и отставляет камру, словно она вдруг стала горькой. - А что говорит Джуффин? - Я не застал его в Управлении, на мой Зов он так же не реагирует, - флегматично отвечает Шурф. - Подозреваю, что он как начальник Управления Полного Порядка просто не может быть не в курсе событий, но раз он так откровенно не хочет иметь к этому никакого отношения... Голос Великого Магистра очень спокойный, и Макс наконец-то понимает, почему это кажется таким неправильным: потому что именно с такими интонациями он звучал дюжину лет назад, когда он, Макс, впервые появился в Ехо. Давно забытый безразличный голос Мастера Пресекающего, годы и годы назад сменившийся более мягким спокойствием сэра Шурфа Лонли-Локли. - Не надо так, - тихо просит Макс и тянется, чтобы сжать прохладную руку в своей. - Если все изменится, я, как выясняется, вполне смогу это пережить. Но если еще и ты станешь ¬тем... - он выразительно качает головой, глядя Шурфу прямо в глаза, и тот через некоторое время отводит взгляд. - Ну хорошо, - решительно говорит Макс. - Если с Джуффином поговорить не выйдет, давай хотя бы наведаемся в Холоми? Ты ведь не успел побывать внутри? Вряд ли тюрьма сильно изменилась из-за отсутствия стихов в Мире, как думаешь? Шурф думает, что если уж государственное устройство переменилось так кардинально, то наверняка и с тюремными порядками произошло что-то в том же роде. Но молчит, потому что сбивать настроение Вершителю — занятие неприятное и опасное, это давно и крепко усвоенная им аксиома. Потому он только кивает, когда Макс с надеждой и неуверенностью заглядывает ему в глаза. - Хорошо, мы попробуем, - мягко говорит Лонли-Локли. И наконец вытаскивает пальцы из Максовой ладони — тот, видимо, просто забыл, что держит их вот уже полдюжины минут. Макс в самом деле смотрит на них удивленно, потом мотает головой и снова тянется за рукой. - Так удобнее уходить Темным путем, - коротко объясняет он. И, кажется, сам же не верит в то, что говорит. Разумеется, Лонли-Локли даже не собирается с ним спорить. Только тянет за собой из дома, и Макс послушно шагает следом, удивляясь при этом все сильнее, так, что это удивление ощущается даже спиной. - Защитные чары, - поясняет Лонли-Локли. - Если нас будут преследовать, Темный Путь приведет их прямо сюда, а мне кажется неправильным сообщать им об этом нашем убежище. Макс кивает несколько раз с таким понимающим видом, словно бы всю жизнь прятался от городской полиции, а потом зябко поводит плечами, когда через дырку в заборе они вылезают на старую дорогу, заросшую травой и какими-то колючими кустами. - Теперь идем? Шурф не задает посторонних вопросов вроде «как ты понял, что граница защитных чар именно здесь?», хотя ему очень интересно, просто кивает и чуть сжимает пальцы, мол, веди. Пустота Темного пути расступается и смыкается за ними, со всех сторон оказывается темно, причем как-то абсолютно, словно сама идея света незнакома этому месту, пальцы свободной руки холодит, как бывает, когда заклинание готово вот-вот сорваться. Но защищаться здесь не от кого, и это Лонли-Локли успевает осознать за мгновение до того, как весьма чувствительно, до искр в глазах, бьется головой о низкий каменный свод. Рядом ойкает Макс, и они дружно пригибаются, пытаясь осмотреться. - По крайней мере мы в Холоми, - философски замечает Шурф. – А куда именно тут ты хотел попасть? - Туда, где никого нет, - с готовностью рапортует Макс и тянет за собой. Лонли-Локли отстраненно размышляет о том, что длительное общение с Вершителем не иначе как развивает своего рода иммунитет, потому что он не испытывает никакого желания сказать, что соваться вот так к Сердцу Мира – крайне неосторожно, ведь Холоми - это не просто тюрьма, и Макс-то уж должен об этом знать. Их шагов не слышно, зато в сознании Великого Магистра что-то словно низко гудит – сначала он решает, что это воздействие близости Стержня, но потом вспоминает, что далеко не первый раз бродит по подземельям острова, и такого раньше никогда не было. И как только он осознает эту нехитрую истину, гудение распадается на буквы, медленно складывающиеся в слова. Он сжимает пальцами руку Макса, и тот замирает, громко и неровно сопя рядом с плечом. - Нам нужно в стену. Камни сами выведут нас куда надо. От этого Макс отчего-то приходит в восторг. То есть он ничего не говорит, только сглатывает и кивает – даже в этой абсолютной темноте, не поддающейся даже угуландскому зрению, это движение ощущается то ли током воздуха, то ли Обмены Ульвиара вновь дают о себе знать. Проход через стены ничем не напоминает Темный путь – вокруг вязко, дышать нечем, время словно бы растягивается, а пространство наполняется спокойным теплым светом – не таким, какой бывает от солнца в воде, а примерно таким, каким светится пирог Чакатта. Первое, что понимает Макс, - это что был совершенно неправ. Если внизу Холоми ощущается совершенно так же как и раньше, то здесь все выглядит совсем иначе, чем он помнит. Во всяком случае, помещение, в котором они оказываются, ничем не похоже на камеру №5 хох-ау, где ему когда-то довелось познакомиться с недоброй памяти Магистром Махлилглом Аннохом. Единственное, что осталось неизменным – это полное отсутствие дверей изнутри, а вот просторные уютные комнаты и три бассейна этажом ниже, кажется, решили присоединиться к поэзии и исчезнуть. Ну или остаться только в воспоминаниях – наверняка тоже засекреченных и незаконных. Стены здесь мрачные и словно бы давящие, звучно капает вода, скверно пахнет немытым человеческим телом и плесенью, а все вместе напоминает этакие хрестоматийные казематы из приключенческого романа. «Бастилия», - всплывает у Макса в голове, не иначе как после вчерашнего вечера. Он тут же поворачивается, чтобы сообщить Шурфу об этой ассоциации и не обнаруживает того рядом, отчего страх не то чтобы появляется, а врывается в голову и принимается гулко стучать в ушах, в точности как сегодняшним утром. Макс в панике принимается вертеться, решив отчего-то, что Лонли-Локли застрял в камне, как он сам когда-то у Кутыков Хоттских, и его надо срочно выручать. Но тот, оказывается, и не думал застревать или исчезать, просто бесшумно отошел в угол и склонился над скрюченным человеком, которого Макс даже не заметил. Сэр Тонхи Нбана тоже совершенно не похож на себя вчерашнего, и если бы Макс не знал, что камни Холоми привели их куда надо, ни за что бы не признал его в растрепанном, грязном, неряшливо одетом старике, обнявшем себя руками за колени и, кажется, трясущемся мелкой дрожью. - Макс, кажется, нам понадобится твой Смертный Шар. – Негромко сообщает Лонли-Локли своим обычным спокойным тоном, но по этому тону Макс понимает, что тот не просто раздражен, а даже пожалуй что и зол. – Только не здесь, полагаю, на камеру наложена дополнительная сеть заклинаний, отслеживающая все виды магий. Ты сможешь увести нас отсюда обратно в подземелья? Макс опускает руку, уже сложенную в щепоть и несколько раз кивает. Почему-то подходить ближе и прикасаться к заключенному ему не хочется. - Спрячешь его в пригоршню? Шурф коротко качает головой и поясняет: - Боюсь, так мы ему только сильнее навредим. Но, кажется, что-то понимает, потому что подхватывает сэра Нбану за шиворот, как нашкодившего щенка за шкирку. Макс с некоторым облегчением берет Шурфа за другую руку, отчего-то отчеливо ощущая, какая горячая у его друга ладонь, и с легкостью вызывает ощущение тяжелого и теплого света, вновь окутывающего их. На сей раз камни гудят иначе, словно бы предупреждая или торопя, хотя никакого недружелюбия в этих растянутых звуках не ощущается. Времени вслушиваться у них нет, но Лонли-Локли понимает, что старинное здание вовсе не против их поступка, и даже некоторым образом на их стороне, если к столь древним хреббелам вообще можно применить подобное понятие. Он благодарно кивает, почему-то совершенно уверенный, что его поймут правильно, поудобнее перехватывает безвольно повисшего сэра Нбану, чуть крепче сжимает Максовы пальцы и уводит их всех Темным Путем, надеясь только, что за ночь вчерашний зеленоватый дым в гостиной на третьем этаже успел развеяться. - Ну а теперь рассказывайте, что здесь на самом деле происходит, - говорит Макс, когда сэр Нбана наконец приобретает некое подобие человеческого вида. То есть все еще подскакивает от каждого шороха, и руки у него отчетливо дрожат, но по крайней мере одежда на нем целая, а внутрь влито никак не меньше полулитра горячего вина с какими-то травами и — Шурф настоял — кровью самого Великого Магистра. Якобы для придания сил и заодно для защиты. Сам сэр бывший профессор обращает мало внимания на производимые вокруг него и с ним манипуляции, покорно пьет, дает себя усадить в то самое кресло, в котором он еще вчера с таким энтузиазмом подпрыгивал при каждой новой декламируемой Шурфом строчке. И это, конечно, довольно скверно, не должен нормальный живой человек себя вести настолько безвольно. Но вот что Максу совсем, категорически не нравится — так это ужас, не желающий никуда исчезать ни из этого дома, ни из глаз спасенного узника, нарастающий с каждой минутой настолько, что в какой-то момент приходится напомнить себе, что этот ужас чужой, и вовсе незачем так сильно сжимать зубы. Максу даже чудится, словно он вновь пытается поговорить не с человеком, а с коробочкой из-под бальзама для умывания тех времен, когда в доме сэра Маклука творились всякие странные и страшные дела. - Сэр Тонхи, - очень спокойно и очень мягко произносит Шурф, когда становится ясно, что Максу пленник отвечать не собирается. - Чем быстрее вы ответите на наши вопросы, тем быстрее мы оставим вас в покое. К тому же, - добавляет он. - Я лично обещаю, что вас никто не потревожит и после нашего ухода, разумеется, пока вы будете оставаться в доме. И добавляет это как-то так, что Макс и сам ему сразу верит, хотя представить себе, что в этом перевернутом Мире может быть настолько безопасно, если это не тот старый домик посреди заброшенного сада, где им довелось сегодня ночевать — в общем, представить второе такое место решительно невозможно. Но во взгляде сэра Нбаны наконец появляется хоть что-то кроме страха, и это определенно отличный результат. - Что вы хотите знать? - спрашивает он очень тихо и делает еще глоток вина, теперь уже, хвала Магистрам, совершенно самостоятельно. Макс беспомощно разводит одной рукой, а второй сразу хватается за голову — ну как тут сформулировать? - Расскажите, каков статус поэзии на сегодняшний день, - невозмутимо предлагает Лонли-Локли. - Условно дозволено, - тут же отзывается сэр Нбана, и Великий Магистр кивает с таким видом, будто из этой формулировки все сразу становится ясно. А может, и в самом деле становится,- думается Максу. Шурф ведь всегда соображает до неприличия быстро. - Что входит в это разрешение? - интересуется тем временем Лонли-Локли. - Научное изучение ограниченным кругом лиц, имеющих соответствующую подготовку, допуск не ниже четвертого и прошедших инструктаж по форме сорок один рэр дробь три, запрет на распространение и обсуждение данных вне установленного круга, а также на попытки копирования и вывоз за пределы столицы Содружества, - заученно оттарабанивает сэр Нбана. - И это установлено?.. - почти ласково подсказывает Шурф. - Тайным декретом Верховной канцелярии номер семнадцать от сто пятого года эпохи Содружества, - отвечает профессор. - В самом деле, - задумчиво бормочет Лонли-Локли так, словно и не ждал ничего иного. - Какая несусветная чушь, - наполовину тоскливо, наполовину сердито комментирует Макс. - Шурф, а давай просто разнесем к вурдалакам эту их верховную тайную лавочку? - предлагает он в сердцах. - Ты же знаешь, я всегда был ярым монархистом, а тут такой повод доказать свою лояльность королевской династии. - Если бы это решило хотя бы одну из существующих проблем, я бы с радостью поддержал твое предложение, - парирует Лонли-Локли, даже не повернув головы. - Сэр Тонхи, правильно ли я понимаю, что до сто пятого года Эпохи Содружества поэзия была совершенно не условно запрещена? Бывший профессор быстро кивает и судорожно вцепляется в подлокотники. - Основание? - Возможность существенного преобразования Мира, - расстроенно отвечает сэр Нбана. Макс удивленно хмыкает: - И ведь не поспоришь. Шурф тоже коротко кивает и поднимается с кресла, и Максу вдруг кажется, что именно с таким видом какие-нибудь средневековые рыцари собирались на войну. А еще лучше — сразу в крестовый поход. - Благодарю вас, сэр Нбана, больше мы вас не потревожим. Великий Магистр разводит руками, будто собираясь обнять своего собеседника, и с кончиков его пальцев стекает что-то прозрачное, чуть белесое, переливающееся радужными бликами, мгновенно окутывает явно ожидающего худшего профессора — тот вжимается в кресло и зажмуривается — и пропадает. - Полагаю, в сочетании с моей кровью этого будет более чем достаточно. - говорит Шурф, протягивая Максу руку. Макс хватается за нее так крепко, словно хочет оторвать, ну или по крайней мере просто присвоить, неважно, каким именно образом. Шурф приобнимает его за плечи второй рукой, и в следующий миг они оказываются на заросшей травой улочке у старого забора. Великий Магистр отчего-то медлит, не спеша опускать руки, и Макс расслабляется, позволяя беспорядочно метущимся мыслям на несколько секунд замереть, раствориться в этом внешнем спокойствии. А может, он просто начинает привыкать к к этому неправильному Миру, и оттого пропускает момент, когда появляется ощущение опасности, вскидывая голову лишь тогда, когда все внутренние сирены взревывают на полную — слишком поздно. Ноги Шурфа вдруг подламываются, будто кто-то с силой бьет его под колени, рука на плечах становится невероятно, чудовищно тяжелой, и Макс едва успевает его подхватить, совершенно машинально унося обоих туда, где сам привык прятаться во времена душевного разлада — в маленькую спальню на улице Старых монеток, - не задумавшись о том, что там тоже все может быть по-другому.