Отвергнутое пристанище

Он уже достаточно долго и с неподдельным интересом разглядывал девушку, сидевшую через два стола напротив него. Её длинные русо-золотистые волосы мешали ему концентрироваться на чем-то другом — взгляд то и дело останавливался на прямых гладких прядях, изящно рассыпанных по спине и плечам девушки, точно дивная струящаяся ткань. Вероятно, в трактире, среди вечернего уныния, не высматривалось ничего более примечательного: в углу одиноко дремал какой-то старикашка, а недалеко от него расположилась пара картёжников сомнительного вида, без энтузиазма обменивающаяся картами. Лишь хозяйка изредка прохаживалась с деловито-кислым лицом, подливая посетителям еле тёплое дешёвое саке. Было тускло и душно, пахло плесенью. А Кисаме всё продолжал смотреть на эти волосы. Такие же были у неё… Воспоминания проснулись, сонно зашевелились в голове и вскоре начали скрестись о стенки черепа с таким воодушевлением, что Кисаме недовольно нахмурился. Он не любил, когда с ним происходило то, в чём он не мог дать себе отчёт. Такое редко случалось, а если и случалось, Кисаме обычно не позволял этому чему-то долго сидеть в своей голове. Сейчас он не мог понять, почему картинки восьмилетней выдержки всплывали перед его глазами так явственно. Кисаме задумчиво покрутил в руке чашку, а затем раздраженно отпил из неё кислый зелёный чай, не сводя глаз с девушки. Профиль её лица был скрыт за водопадом русых волос, виднелся лишь периодически подёргивающийся остренький кончик носа. Опустив голову и подперев её рукой, она медленно мешала ложкой суп, к которому за всё то время, что Кисаме глядел на неё, ни разу и не притронулась. И так же не спеша, как двигалась её рука, полились забродившие воспоминания, чей поток уже было не остановить.

***

На той миссии Кисаме пришлось убить всех своих товарищей. Он сделал это не задумываясь и безжалостно, как если бы ему пришлось прихлопнуть пару-тройку комаров, только и всего. У тех, кому довелось услышать эту историю, кровь стыла в жилах, а о его хладнокровии едва не стали говорить как об отдельном человеке — так часто о нём упоминали в ужасе. Поначалу Кисаме долго думал о том, что сделал. Смаковал, пытаясь понять, какие чувства одолевают его в этот момент. Какое-то время он себя даже презирал. Поначалу нельзя было сказать, что это чувство доминировало у него хотя бы над чувством омерзения при виде акульих плавников в чьём-то супе. Ни в каких внешних проявлениях оно себя не выказывало: Кисаме продолжал дышать так же ровно, есть, пить так же неспешно и ходить на своих двоих так же уверенно, как и раньше. Но оно так прочно вцепилось в ту единственную крошечную частицу его души, которая не успела, а может, банально не смогла зачерстветь и ожесточиться, что порой заставляло его просыпаться в холодном поту посреди ночи. И ощущение чего-то инородного в сердце тем более досаждало ему, чем больше он старался игнорировать его. Осознав это, Кисаме страшно обозлился сам на себя. Он боялся, что в нём проснётся совесть и засорит ему голову, но когда он выяснил, что всё это время она, оказывается, подло скрывала своё существование, сидя белой пушинкой на кровавом поле его души, то возненавидел её. Он немедленно начал ощущать эту дрянь в своей крови, под ногтями, во рту — на себе и в себе — везде. Скоро это стало походить на некоего рода паранойю. Кисаме скрипел зубами так, что рисковал раскрошить их в пыль. Он ведь вовсе не хотел и не рассчитывал зарабатывать себе ничего слабохарактерного, вроде жалости к людям (и уж тем более этой бестолковой совести), что было для него сродни какой-то заразе, обременяющей жизнь. Благо Кисаме смог прекратить бессмысленные самокопания, но это случилось лишь тогда, когда он смирился с тем, что у него, как и у всех, есть внутренние демоны. Если совесть можно назвать демоном. А со смирением к Кисаме вернулся и долгожданный холодный рассудок, который подавил его попытки сойти с ума от бешенства на самого себя, и желанную тишину в воспалённой голове ему обеспечивал один единственный непреложный постулат. Миссия. Всегда. Превыше. Всего. Точка. Да он бы всю Деревню до последней кошки вырезал, прикажи ему Мизукаге. И неважно, каким толстым слоем крови пришлось измазать руки, — главное, что информация не досталась врагу. На остальное сто раз плевать. И всё же правила, уставы, законы… Как бы дотошно Кисаме ни соблюдал их, расстаться с ними ему было проще, чем солгать ребёнку. Покидая родную Деревню, он не испытывал ни тени сожаления, ни сомнений и, когда вышел за ворота, обернулся лишь для того, чтобы смачно сплюнуть в её сторону на прощание. И имел на это полное право. Ведь вокруг него была сплошная ложь, застилающая зловонным занавесом всё живое. Его ненависть к ней родилась задолго до самоизгнания. Когда, чтобы не быть убитым, ему пришлось впервые убить самому. Он мог назвать день и час, когда это произошло, мог описать любую незначительную деталь, помнил запах, висевший в воздухе. Этот запах Кисаме больше никогда не мог перепутать ни с одним другим. Запах смерти впитался в каждую фибру его души и навсегда смешался с его собственным. То были времена, когда вся Деревня тщательно скрывала от детей, что именно их ждёт на выпускном экзамене в академии шиноби. Чтобы отпрыскам ничто не мешало привязываться друг к другу, а потом благополучно черстветь после убийства товарища, порой даже брата, и до конца своих дней ненавидеть слово «дружба». Тем самым Кровавый Туман весьма успешно оправдывал свою репутацию не только жестокостью, но и единодушным, тотальным молчанием. В конце концов Кисаме опротивело даже обыденное враньё, и его презрение к людям и миру росло, как пирог на дрожжах с какой-то тошнотворной начинкой, которым ему приходилось без конца давиться. Лучше и не думать, сколько презрения бурлило в нём после того, как он открыл, что обман — прочная основа Киригакуре. Политические верхушки оказались продажными любителями личной наживы, сбагривая информацию вражеским странам, а Мизукаге вообще себе не принадлежал, находясь под властью шарингана. Кисаме был убеждён, что если бы эту ложь в виде лапши на ушах можно было жевать, зубы сгнили бы при первом укусе, а внутренности разложились, как тухлые овощи. О поиске своего места в мире он начал задумываться в том возрасте, когда детям ещё положено плескаться в ванночках с резиновыми уточками. Но время шло, шло, а он всё никак не мог найти ответы на свои накопившиеся вопросы, за годы успевшие покрыться не самым тонким слоем пыли забвения. В какое русло ему направить течение своей жизни? Каково его предназначение? Ему не нравилось это до чёртиков абстрактное слово, в которое каждый волен пихать свой смысл. От него начинала ныть голова. Болезненных вопросов стало ещё больше, когда он поднял руку на своих товарищей в тот самый день. Позже бывало Кисаме целыми ночами сидел на дне какого-нибудь озера, потому что так ему лучше думалось. Скрестив ноги и крепко прижав сложенные руки к груди, он злобно гонял воду через жабры и размышлял. С чего людишки вообще взяли, что убивать — это скверно? Наверно, когда-то один идиот шепнул другому идиоту, и так по накатанной. Он бы и не задавался такими вопросами, если бы был убеждён в абсолютной правоте своего поступка. В этом крылась главная проблема. Просто его бесило, что ему не до конца всё равно. Но что ему оставалось? Он должен был принять это и жить с этим, либо скрывать и мучиться тем, что опустился до самолжи. Для него выбор был очевиден. И лишь когда Кисаме волею судьбы оказался в Акацуки, он понял, что наконец-то нашёл то самое пристанище, к которому всегда стремилась его холодная, огрубевшая душа. Он верил: в этом месте не было лжи. Там была настоящая цель, там было его предназначение, его воля, его грёбаный смысл жизни. Все ответы пришли к нему разом, окатив постижением той стороны бытия, что волновала его. Это было подобно прозрению незрячего с рождения или первому дождю в иссушенных землях за целую человеческую жизнь. В счастье он не верил, но на ум ему пришло именно это слово.

***

Он вспомнил, как вонзил катану ей в спину и как она издала лёгкий предсмертный всхлип. Как предложила ему поужинать вместе всего каких-то четверть часа до этого. «Как нелепо, — подумал Кисаме и как-то разочарованно хмыкнул. — Как её там звали? Мио… Нет, посложнее. Мари… Не так слащаво. Мира… Что-то вроде того. Ах, да. Миру». Но кое-что он помнил наверняка. Она пахла жасмином. Кисаме ненавидел жасмин. Он не понимал, как какой-то цветок размером с гальку может обладать таким невыносимо сладостным запахом, от которого мутится разум. Слишком много власти досталось какой-то жимолости. Природа могла бы распорядиться этим более грамотно. И почему именно жасмин? «Какая ужасная жизнь, должно быть», — неожиданным эхом раздались в голове Кисаме её предсмертные слова, и нос тут же вспомнил приторный запах ненавистного ему цветка. Словно он был где-то совсем рядом. Он знал её ещё до той злосчастной миссии. Иногда они коротко пересекались в резиденции Мизукаге, и каждый раз она ему почему-то мило и невинно улыбалась. Кисаме не придавал этому ровным счётом никакого значения. Никакая близость с женщинами его не интересовала. Он был настоящим шиноби, отдающимся своей природе без остатка, и считал, что любые связи, которые заставляют людей испытывать привязанность друг к другу, — источник слабости и разлада поприща шиноби. Истинным и, пожалуй, единственным удовольствием для Кисаме был бой с достойным противником, и никакие иные прелести жизни не могли этого заменить. Этот будоражащий трепет, что разливался приятным покалыванием по всему телу, стоило ему сжать рукоять меча, и эта звериная жажда крови, закипающая в его жилах, были для него первосортным наркотиком, от которого ему порой вне этого состояния жить не хотелось. Он знал, что без этого превратится в безликую тень. А как он гордился собой! (Акулья гордость будет похлеще львиной.) И был рад, что может с лёгкой душой и без помех исполнять то, что у него получалось лучше всего, — быть отменным головорезом и шпионом. На его счету почти не было провальных миссий и отсюда — случаев, чтобы он вернулся в дурном расположении духа. Нужно целиком и безвозмездно отдаваться тому, в чём хочешь быть совершенным. И у Кисаме это получалось превосходно. А тут какая-то Миру. Как-то одна впечатлительная дамочка упала в обморок при виде его лица. Он, конечно, от души посмеялся, а такая лесть едва не заставила его голубую кожу на скулах порозоветь. Но исходя из этого и из других подобных случаев, Кисаме показалось весьма странным, что нашлась хоть одна женщина, которая проявила к нему интерес. Всё это было ему чуждо и непонятно, а потому нервировало. Даже сейчас, когда он всего лишь думал об этом после стольких лет. Но всё же интересно… её волосы были такие же мягкие на ощупь, как и с виду? Акула внутри него недовольно хлестнула хвостом. Бред. Дайте ему хоть одну причину, почему он должен задумываться о таком. Кисаме сидел в почти самом тёмном углу трактира, прикрывшись сугэгасой. Его вполне устраивало это простое условие появления в публичных местах: не приходилось испытывать излишнее количество «знаков внимания». Его рост вызывал смущение, цвет кожи — недоумение, жабры — омерзение. А люди обожают смотреть на то, что вызывает у них подобные чувства. Они условились встретиться с Итачи через сутки. Учиха не открыл Кисаме, куда и зачем направляется, но из-за глубокого уважения к напарнику, Хошигаки не стал ему перечить и задавать лишних вопросов. Потом они смогут спокойно продолжить задание по поимке Девятихвостого сосунка из Конохи. А пока Кисаме, маясь от скуки, был вынужден коротать время в ближайшей захолустной, богом забытой деревушке, влачившей своё существование где-то между странами Ветра и Земли. Он уже начинал подумывать о том, чтобы идти в снятую им наверху комнату и лечь спать, дабы бесконечный день поскорее сгинул, как вдруг заметил эту женщину, чьи волосы так назойливо стали навевать воспоминания. Кисаме начало раздражать, что его мысли столь долго и напористо вертятся лишь вокруг какой-то девчонки, которой вдобавок уже давно нет на свете. И не прекращалось это благодаря тому, что та особа напротив сильно мозолила ему глаза, поддерживая поток ненужных ассоциаций, из-за чего он успел уж чересчур хорошо изучить её облик: на ней было подпоясанное чёрным поясом, недлинное кимоно лазурного цвета с рукавами по локоть. Несмотря на их просторность, было видно, что девушка очень худа: плечи выступали из-под ткани слишком остро, кожа на руках нещадно обтягивала фаланги длинных тонких пальцев. Плетёные сандалии чёрной лозой обвивали узкие лодыжки. Одежда не очень походила на амуницию шиноби, и Кисаме решил, что девица из гражданских. Потом счёл, что он, должно быть, слишком утомился за день, раз ему больше не о чем было подумать, кроме как о женщине. Определённо надо было идти спать. Непривычное доставляло дискомфорт. Самехада, всё это время спрятанный от посторонних глаз под столом, словно прочитал мысли хозяина и что-то уныло проурчал, на что тот приглушённо шикнул и слегка пнул его ногой. Но тут произошло нечто из ряда вон выходящее. Девушка медленно повернула голову в его сторону. Кисаме едва не поперхнулся чаем, который не смог проглотить из-за того, что увидел. На него смотрела та самая Миру, которой всё это время были заняты его мысли. Смотрела невозмутимо, даже почти равнодушно, казалось, вовсе не замечая его, глядя куда-то сквозь. Это что, шутка такая? Кисаме почему-то накрыл страх быть узнанным. Но он поспешил успокоить себя тем, что его лица не должно быть хорошо видно из-за тени высокого ворота плаща и соломенной шляпы. И всё же пришёл в крайнее замешательство, отдавшееся странным покалыванием под рёбрами. Сначала он решил, что ему померещилось. Потом попытался вспомнить, что он съел такого на завтрак, отчего могли бы наступить галлюцинации. Но, смекнув, что за весь день не проглотил ни крошки, отмёл этот вариант. Разве что этот мерзкий чай… Маленькие жёлтые глаза пристально сузились. Это не она. Бред чистой воды. Как возможно, чтобы… Вдруг уголок её рта приподнялся в загадочной полуулыбке. Секунда — и она уже сидит на расстоянии вытянутой руки от Кисаме. — Даже не поздороваешься? — иронично поинтересовалась девушка. От волны хлынувшего вслед за ней воздуха колокольчик на сугэгасе Мечника нервно брякнул, а его глаза стали ещё круглее, чем всегда были сами по себе. Запах жасмина усилился. Значит, ему не почудилось… Это действительно была Миру. Которую он убил. Вернее, как ему казалось внушительную часть своей жизни. Кисаме врезался взглядом в большие тёмно-серые глаза, обрамлённые густыми длинными ресницами. Черты лица, к великой неожиданности, оказались жутко знакомыми: высокий белый лоб, плавно переходящий в слегка вздернутый, но красивый нос; изящно обрисованные линии губ; узкий, аккуратно закруглённый подбородок. Тонкие брови были игриво приподняты с настораживающей непринуждённостью. Она сплела пальцы в замок и положила на них подбородок, продолжая странно улыбаться и пытливо смотреть на Кисаме, который сильно прикусил внутреннюю сторону щеки от озадаченности и причмокнул. — Как интересно, — задумчиво вырвалось у него. Он хотел выдать это со своей излюбленной пренебрежительно-смешливой интонацией, но ничего подобного и близко не вышло — вечно лукавый голос изменил ему. — Похоже, ты не привык к сюрпризам, — немного надув губы, сказала девушка, делая вид, будто обиделась. Более неуместных фразы и жеста ему не приходилось встречать. Кисаме немного склонил голову набок, подозрительно покосившись на неё. — Не к таким уж точно, — выждав несколько стуков пульса в ушах, признался он. Привычная ухмылка, его всегдашняя спутница в самых разнообразных ситуациях, не спешила появляться, словно сама сочла своё появление ни к месту. Кисаме упорно продолжал разглядывать Миру, дабы убедиться, что это точно она и что у него не поехала крыша. Его больше волновала неуверенность, что он пребывает в здравом уме, нежели ответ на вопрос, каким образом Миру всё ещё могла быть жива. — Что? У меня что-то на лице? — взволнованно спросила она и вскинула руку к щеке. Вопрос был таким неприлично издевательским, что Кисаме невольно пропустил его мимо ушей. — Ты не очень изменилась, — недовольно выдавил из себя он и тут же взмолился, чтобы она не восприняла это как комплимент. Он не нашёлся, что лучше сказать, хотя и вовсе собирался промолчать, но её навязчивый взгляд только мешал здравомыслию спокойно сидеть на своём положенном месте, и то скакало в черепной коробке как эпилептик, подсовывая на язык совсем не те слова. Кисаме и без того не привык и не любил вести разговоры с женщинами — он никогда не видел в этом смысла. Не изменилась Миру именно что не очень. По его быстрым подсчётам ей должно было быть от двадцати пяти до двадцати семи, а она словно застыла в возрасте своего «последнего» года жизни. Уж очень моложаво выглядела. Но несмотря на это, Кисаме не мог не заметить отдающую синевой кожу вокруг её глаз, бледные суховатые губы, ещё более бледный цвет лица и немного впалые щёки, из-за чего к нему напросился вывод, что девушка не совсем здорова. Да и кимоно на ней болталось, и если бы не пояс, она бы точно в нём утонула. А вот в глазах теперь жило нечто новое, неотмеченное в его памяти. Это нечто было более живым, каким-то бесконтрольным, неуловимо вольным, заставляющим блеск её глаз светиться чёрно-сизым пламенем. — Что ж, рада узнать, что память не изменяет тебе, — Миру говорила без малейшего стеснения и даже ласково, словно их последняя встреча была накануне. Сидела и ухмылялась себе как ни в чём не бывало. Будто Кисаме не проделал ей мечом дыру в спине. «Да ведь она просто глумится надо мной, — подумал Кисаме. — Делает вид, словно ничего и не произошло, надеясь выбить меня из колеи. Какой занятный ход событий!» Его лицом наконец-то завладела ехидная ухмылка, слегка обнажившая острые зубы, — теперь всё это стало казаться ему в какой-то степени забавным. Кисаме решил взять другой тон и перейти в наступление. — А вот твоя память, кажется, хромает, ведь помни ты, кто я такой, то не позволяла бы себе сидеть передо мной и фривольничать. Твоё идиотское дружелюбие — не лучшее, что стоит показывать сейчас, — голос Кисаме зазвучал в привычной ему манере, издевательски-цинично, с нескрываемой надменностью. Но за сказанным последовало сильное разочарование: в ответ на неласковую речь Миру всего лишь мягко улыбнулась. — Зря ты так. У меня отличная память, и я всегда помню больше, чем положено. Иначе я и не попала бы в Ангобу. Наверно, в этом и моя удача, и беда. Ты не согласен? К тому же, кто сказал, что моё дружелюбие не для отвода глаз и что я не хочу тебя убить, например? — усмехнулась Миру и хлопнула длинными ресницами, вырисовывая пальцем игривые узоры на столе. Даже так? Кем она себя вообще возомнила? — Хватит! — злобно отрезал Кисаме. — Почему ты ещё жива, позволь спросить? Он приподнял большим пальцем сугэгасу, и его хищное лицо стало отчетливо видно девушке, которая наморщила носик и выпрямилась, как струна. — Я уж думала, не спросишь, — укоризненно ответила она. — Поверь, мне нет дела, что ты жива. Меня интересует, каким образом я мог промахнуться мимо твоей подключичной артерии, — не церемонясь, заявил Кисаме и преспокойно сделал глоток из своей чашки с остывшим чаем. Он похвалил себя за хорошо подвешенный язык, который так умело мешал правду с желчью. Миру ничего не ответила и продолжала улыбаться, но её глаза высекли серые искорки. Она выбила ногтями какую-то экспромтную мелодию и вдруг сказала: — На заметку: в следующий раз, когда соберёшься кого-то убивать, просто перережь ему горло — так надёжней. Поступи ты так с самого начала, тебе не пришлось бы сейчас разочарованно глядеть на меня и корить себя за неумелое владение мечом. Глаза Кисаме налились кровью, а жабры на скулах крепко сжались. Воздух был с шумом втянут в раздувшиеся, как паруса, ноздри. Ему до скрежета в зубах захотелось что-нибудь разбить. Это не заставило себя долго ждать: чашка в его напряжённой руке не выдержала и разлетелась на мелкие кусочки. Двое мужчин, игравших в карты, подозрительно обернулись к источнику шума, а спящий старик недовольно поёжился и пробурчал что-то во сне. Мечнику и Монстру Скрытого Тумана говорят, что он не умеет обращаться с оружием. С профильным оружием. Говорит женщина. Такого удара по самолюбию ему ещё никто не наносил. Желваки ходили штормовыми волнами под кожей, сжимаясь и разжимаясь. Очевидно, Миру пришлась по душе его реакция, поскольку она иронично сощурила глаза. Хошигаки сильнее сжал руку с осколками, вонзая их себе в кожу, не чувствуя ничего от ярости, но подсознанием отчаянно желая этого — ощущать хоть что-то, помимо бешенства. Учащённый пульс сбил ему дыхание, и он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Но Кисаме не видел причин, чтобы не оторвать ей голову прямо на месте, и эта мысль, напоминающая о преимуществе, немного усмирила его пыл. — Не советую выводить меня из себя. Мой нынешний меч разорвет тебя на куски, ты даже пальцем не успеешь пошевелить, — дребезжащим голосом сказал Кисаме, подавшись вперёд, чтобы Миру лучше видела его искажённое агрессией лицо. Пусть видит, как он зол. Она просто ещё не знает, что может случиться. — Знаешь, бывало в детстве я подкрадывалась к Фугуки-сэмпаю, чтобы поближе разглядеть Самехаду. — Миру задумчиво возвела глаза к потолку. — Меня охватывал страх, но вместе с тем необъяснимое желание протянуть руку и коснуться этого меча, хотя я знала, что ничем хорошим это не кончится. Удивительное оружие, правда? Кисаме молчал, буравя её тяжёлым взглядом. Тогда Миру потянулась к его руке и, перевернув её изрезанной ладонью вверх, бережно вытащила пару застрявших в ней керамических кусков. Она коснулась его впервые. И почему-то Кисаме это заметил. Его огромная лапа выглядела почти нелепо рядом с такими детскими хрупкими руками. Такими тёплыми… — Кстати, когда вернется твой очаровательный напарник? — По её лицу снова пробежала загадочная ухмылка. Кисаме грубо отдёрнул руку и тяжело вздохнул, немного прочистив лёгкие от набившегося в них бешенства. Он начинал уставать от такого обилия сюрпризов. — Я не люблю, когда за мной следят. Скажи на милость, что мне мешает свернуть тебе шею за одно лишь это прямо сейчас? — Кисаме хищно обнажил во весь рот острые белые зубы, вперив в неё испытующий взгляд. — Ну, во-первых, здесь людно, — преспокойно отчеканила аргумент Миру, чтобы сразу же выдать другой, кажется, более весомый, по её мнению: — А во-вторых, можешь снова оплошать. — Плевать на людей. А с памятью у тебя точно не очень. Минуту назад ты дала мне дельный совет, как избавиться от тебя наверняка, не так ли? — отпарировал Кисаме с насмешливой миной. На сей раз она не сочла нужным ответить, даже заправила прядь волос за ухо с таким видом, словно вовсе не слышала последнего. Началась игра в гляделки, добродушные с одной стороны и угрожающие с другой, и закончилась, лишь когда еле дышавшая стрелка на настенных часах не хрустнула в десятый, а может, в двадцатый раз. — Я не убью тебя, — тихо сказала Миру. — Не убьёшь, — едва не рассмеялся Кисаме. — Видишь, ты и сам это отлично знаешь. Тогда почему смотришь на меня, как на ядовитое животное? Кисаме стало гадливо. В её глазах было что-то, называемое почти жалостью. Как тогда… Он абсолютно точно знал, что не нуждается в этом убогом чувстве и самым бессмысленным занятием на свете считал жалеть кого-то. А уж его жалеть не смеет никто. Краем глаза он заметил, как двое мужчин, периодически косившиеся в их сторону, отложили карты, потом бесшумно встали и вместе вышли из трактира. Несмотря на то, что у них не было протекторов, Кисаме с самого начала счёл их присутствие подозрительным. Насколько он знал из кое-каких вполне надёжных источников, в этой деревушке шиноби не водилось. Однако это ничего не гарантировало. Миру вывела его из раздумий: — Ждёшь моей мести? — Ни в коем случае, — сразу же отозвался Кисаме с такой уверенностью, как если бы всю жизнь готовился к этому ответу. — Эта вещь существует, только когда есть хотя бы один мотив. — Считаешь, его нет? Кисаме выдохнул с присвистом раздражения на конце. — Нет, и быть не может. Я исполнил то, что должен был. И это ни разу не оправдание, ясно? Всего лишь напоминаю, что власти Кири чихать хотели на частности, вроде… — …таких как я? — без удивления закончила за него Миру. — Именно. Она пристально и с любопытством вгляделась в его глаза, словно заметила в них нечто сомнительное. — А что-то в тебе говорит о неприятии этого, — рассудила наконец. Упорное молчание. Только чужеродный бубнёж и копошение в посуде где-то на кухне. — Твоя проницательность что-то меняет? — Чёрные веки высокомерно приопустились. — Если бы, — покачала головой девушка. — Так же как твои собственные убеждения, какими бы они ни были, не изменили твоего долга. Вот почему наших товарищей давно нет в живых. — Поэтому решила уличить момент и прикончить меня? — желая подтвердить наверняка существование женской тупости, поинтересовался Кисаме. Миру вдруг замялась и стыдливо опустила глаза. — У меня даже в мыслях не было… — пролепетала она, но голос её был твёрже стали. — Это я так… Было интересно, ожидаешь ли ты вообще такого. Мне… жаль этих людей, которые живут одним — мыслью о чей-либо смерти. У них больше ничего нет, только ненависть. Я уважаю твой выбор, хоть он и был не единственным. И понимаю… Это Ягура привёл к тому, что в нашей стране человеческая жизнь и ломаного гроша не стоила. Едва упомянув имя четвёртого Мизукаге, Миру посуровела, изменившись почти до неузнаваемости: кроткое выражение сменила кривившая её брови и губы грозная нетерпимость. Но мягкость не могла надолго покидать эти черты, она вернулась к ним тот час же, как на своё родное место. — Я ни за что бы не стала мстить тебе. Это глупо и не имеет смысла. Во мне нет ненависти к тебе. Как много слов… Их было неестественно много. В тысячу раз больше тех обрывков, которыми они успели обменяться друг с другом в первый и последний раз. Заткнись. Заткнись, не разговаривай с ней. — Весьма разумно, — губы задвигались сами собой. — Но кое в чём ты ошибаешься. — В чём же? — Говоришь о мести, как о чём-то нежеланном, — ответил Кисаме. — Верно. — Миру непонимающе моргнула. — Я не о тебе — с тобой всё понятно. Но вокруг посмотри: люди не могут жить без мести. Такова жизнь шиноби. Мы всегда отмываем свои грехи кровью, в нашем мире иначе быть не может. Кровь за кровь — обычное дело. В особенности для Киригакуре. — Но, о какой Деревне ни говори, это же всё ради слепых амбиций, ради самоудовлетворения! — Миру порывисто наклонилась вперёд и вопрошающе смотрела на Кисаме, ища поддержки в его лице. — Такие люди слишком тщеславны, чтобы понять, что жить ради чужой смерти — всё равно что ненавидеть свою жизнь. Саморазрушение, под видом праведной цели, которое обходится слишком дорого. В конечном итоге не останется более ни ожиданий, ни стремлений. Только зияющая пустота в душе… Несколько раз у неё едва заметно дрогнула нижняя губа, а в глазах стояла какая-то жуткая свинцовая горечь. Кисаме с трудом держался, чтобы не отвести взгляд, ему вдруг стало невыносимо смотреть в них. Но с каждым её новым словом, его осторожность и недоверчивость отступали на один шаг, в конце концов сменившись серьёзным спокойствием. — Жить с подобной целью лучше, чем не обладать целью как таковой вовсе, — проговорил Кисаме, обращаясь к останкам чашки на столе. — Кое-кто сказал мне однажды, что человек понимает свою истинную природу лишь на смертном одре. Невесёлая истина, конечно, — он сделал паузу, когда их взгляды встретились. — Но эти ходячие сгустки мести хотя бы думают, что знают себя и понимают свои цели, а не просто существуют, не имея понятия, что делать со своей никчёмной жизнью. Когда не знаешь, куда приткнуться в этом мире, есть шанс оказаться не на том месте и прирасти к нему. Дослушав его, Миру опустила и закрыла свои тёмные глаза. Она словно погрузилась в мировую скорбь — так велико было выражение сострадающего отчаяния на бледном лице. Но затем, едва заметно улыбнувшись, снова взглянула на Кисаме и прошептала лишь одну-единственную фразу: «Какая ужасная жизнь, должно быть». «Эти слова…» — пронеслось у него. Он вновь ухмыльнулся. Но на сей раз его ухмылка не была преисполнена издёвки и хищности, почти полностью стушевавшихся. Оттенок лёгкой иронии и ненавязчивости проступил в ней, придавая её владельцу некоторое сходство с его собеседницей. Но не одно лишь это сближало их. Оба знали, что один о другом знает то, чего никому более знать не дано. И было в этом что-то притягательное, малую толику волнующее и в то же время глубоко интимное. Нить общих воспоминаний, уже казавшихся не такими мрачными, в какой-то момент связала их так крепко, что они, продолжая смотреть друг на друга задумчивыми взглядами, далеко не сразу заметили, как дверь в трактир отворилась с демонстративным шумом. Внутрь зашли три человека. Трудно было не приметить их налобных повязок с идентичными символами направленной вниз стрелы — Деревни Водопада. Шайка озиралась по сторонам, судя по всему, в поисках чего-то конкретного. Взгляды сошлись в одной точке. Один из них, тот, что постарше, но даже на фоне остальных казавшийся мелюзгой, развалистой походкой подошёл к Кисаме и Миру и нагло опустил руку на стол. Его лицо было примечательно лишь тем, что его уродовал выпуклый бледно-розовый шрам от кончика подбородка до левого виска, искажавший его губы в вечном подобии лукавой полуулыбки; в остальном оно было как кусок хозяйственного мыла. — Знаешь, эти плащ и шляпа — худшая маскировка, особенно для такого человека, как ты, Хошигаки Кисаме, — начал он враждебно-насмешливым тоном. — Ты серьёзно полагаешь, что, расхаживая в этом клоунском наряде, ты останешься неузнанным даже в таком задрипанном месте? Должно быть, он безумно гордился своим шрамом и кичился им как выдающимся жизненным опытом. При этом сразу становилось понятно, почему он его заработал. — Я не знаю, кто ты, но полагаю, что ты полный идиот, раз явился ко мне, чтобы сделать это «наиценнейшее» замечание, — растягивая слова, ответил Кисаме, и его глаза кровожадно блеснули из-под сугэгасы. Миру хихикнула в тыльную сторону ладони. Тот с крайне оскорблённым видом уставился на Кисаме, и его губы изогнулись в идеальной формы подкову. Но он быстро ободрился какой-то гадкой мыслишкой, когда посмотрел на Миру. Медленно, как бы оценивающе, обошёл её и, встав сбоку, совсем близко к ней, сказал: — А у тебя длинный язык, Хошигаки. Тебе бы следовало брать пример со своей скромной миленькой подружки. Он повёл носом, как собака, учуявшая сочный кусок мяса, затем наклонился к девушке и с шумом втянул воздух с её волос. — Боже, какой чудесный аромат! Малышка, ты же не против, если я заберу тебя отсюда? Мы с тобой отлично проведем время, после того, как я разберусь с этим преступником и получу за его голову кучу денег. Но стоило ему потянуться к её волосам, чтобы коснуться одной из прядей, раздался оглушительный вопль: его правая рука оказалась намертво прибита к столу. Кунай засел под идеально прямым углом, виднелась лишь рукоятка, которую сжимал Кисаме. Надрывный ор, казалось, расколет всю посуду в помещении. Миру учтиво отодвинулась в сторону, чтобы не мешать мальцу налегать на стол и таращиться на свою конечность. Двойка шиноби ринулась к ним, но наткнувшись на звериный блеск акульих глаз, не осмелилась более сделать и шага. — Разве дама дала тебе разрешение прикасаться к ней? У тебя совершенно нет манер. Вы с Какузу, случаем, не друзья? У вашей дикости много общего. Деревне Водопада явно есть, чем гордиться, — желчно протянул Кисаме и, стиснув покрепче кунай, с извращённой медлительностью провернул его. Послышался хруст костей и звук вывороченной плоти, приглушаемые очередным воплем. Выбежавшая из кухни хозяйка, начала возмущаться и что-то бормотать про пьяниц и беспорядок, но увидев эту сцену и едва не свалившись с ног от страха, примостилась за не менее испуганным и уже окончательно проснувшимся стариком. А Кисаме только глаза щурил от удовольствия и скалился: уж очень он любил эту «музыку» человеческих страданий. Миру всё продолжала смотреть на него, ни разу не отведя взгляд. В какой-то момент улыбка слетела с её лица, как лепесток с цветка, оставляя на нём тень лёгкой грусти. В глазах появилось странное глубокое выражение. Оно что-то таило в себе. В него можно было провалиться. Кисаме уже перестало интересовать всё остальное — ему было просто необходимо знать, почему она взирала на него настолько безжалостным образом. И тогда свободная рука с кунаем взмыла вверх прямо над его головой. — Ах ты урод! — завизжал паренёк, как ужаленная свинья. В следующее мгновение, перед тем, как вылететь на улицу, он вынес разлетевшиеся в щепки дверные ставни и, покатившись кубарем, в кровь содрал себе лицо о землю, и наглотался песка. Двое других в панике метнулись за ним. Тем временем, прихватив Самехаду, Кисаме повернулся к напуганной до смерти хозяйке, деликатно извинился за доставленные неудобства и вышел следом. Его просто распирало от желания прикончить этого второсортного надменного шинобишку, аж руки тряслись. Он снял с себя бренчащую сугэгасу и в нетерпении отбросил её в сторону. Его звериный оскал выглядел так жутко, что все трое боязливо попятились, глядя на него, словно перед ними стояло изголодавшееся чудовище, готовое разорвать их на части и обглодать все косточки. — В чём дело? — поинтересовался Кисаме хриплым от зверского возбуждения голосом и, закинув Самехаду на плечо ребром, выжидающе постучал кольцом о рукоять. — Ты вроде хотел со мной разобраться, разве нет? Что ж, приступай! Пришибленный насилу поднялся с земли и застыл в неуверенности. Его физиономия выражала глубочайшее сожаление о том, что он ввязался во всё это. Между тем Миру облокотилась о сломанный дверной косяк и, скрестив руки на груди, невозмутимо наблюдала за происходящим. Всё кругом пылало под багряно-рыжими лучами почти утонувшего в горах солнца. Но её внимание вдруг привлекло единственное облако, застывшее в закатном небе. А когда она поняла, что это вовсе не облако, её тихая улыбка вернулась к ней: идеально круглая луна пухла от гордости, красуясь белыми боками перед своим алым родичем, и выталкивала его прочь с небосвода. Вскоре солнце мигнуло и провалилось куда-то за гору. Ночь намекала, что скоро настанет её время. А значит, в эти часы ей будет принадлежать всё земное с его сюрпризами, тайнами и путаницами, о которых Хошигаки и не догадывался.