Отвергнутое пристанище

«Я сейчас дослушаю В мире мёртвых до конца Песню твою, кукушка!» (Неизвестный автор)

Глаза разлепились с большой неохотой. Кисаме приподнялся с футона и, оперев руки о согнутые колени, запустил их себе в волосы. Пальцы крепко сжались на макушке, когда он повернул голову в сторону спящей Миру: даже в полутьме было видно, как её болезненного вида лицо покрылось румянцем, который освежил его, словно луч солнца прорвался к вянущему в скале цветку и напитал его светом. Ладони по-детски сложены под сладко смятой щекой, волосы длинными лепестками разбросаны по подушке. Уголки губ приподняты умиротворённо дремлющей улыбкой. Кисаме провёл языком по саднящей нижней губе, снимая с неё вкус запёкшейся крови и жасмина. Начинало звучно светать: сонливые разговоры птиц разлетались за окном щебечущими брызгами. Серо-голубой свет лениво проникал в дом, обводил невидимой кистью очертания предметов, делая их более зримыми. Он поймал себя на мысли, что уже не первую минуту смотрит на девушку. Любуется? Кисаме фыркнул. Убеждённость в том, что он рехнулся, как выяснилось, никуда не делась. Стараясь не шуметь, он встал, чтобы надеть штаны. Накинул на плечи плащ, брошенный у стола, и принялся искать повязку, которая вообще оказалась под тумбочкой. С гетрами мороки было больше: одна выглядывала из-за подушки, другую пришлось вытаскивать из-под одеяла прямо у самого носа Миру. Потом стал тихо натягивать сандалии. Сонные кости предательски хрустели. Он должен был уйти, пока она не проснулась. Ему не хотелось лишних разговоров. К тому же скоро объявится Итачи, и повезло, что он не проспал дольше. Правда, ощущение, будто он сбегает, как какой-то мелкий преступник, вцепилось в него голодной прилипалой. Наконец Кисаме перекинул через плечо перевязь с Самехадой и вышел за порог. Лёгкий туман пеленал своей прозрачной тканью землю, укутывал в неё кусты и стволы деревьев. Пахло утренней росой и напитавшейся её влагой травой. Макушки деревьев начинали блекло золотиться наступающим рассветом. Мягкая прохлада висела в воздухе, гуляя по окрестностям вместе с едва ощутимым ветерком. Давно у него не было такого приятного начала дня. Безмятежность утра нарушалась лишь одним: в мишуре листвы на невысоком буке примостилась кукушка. Но Кисаме никогда не слышал, чтобы кукушка была способна так орать. Эта так надрывалась в своём бешеном уханье, что, казалось, её просто разорвёт в пух и перья. — Да заткнись ты, убожество, — проворчал Кисаме, проходя мимо спятившей птицы. Луна обжигалась едва шевельнувшимся с востока солнцем. Совершался извечный круговорот мести. Пришла её очередь терпеть поражение. Бледную, изнеможённую, болезненно-полупрозрачную, её медленно поглощал запад. Первый луч солнца выскочил из-за кроны самого низкого дерева и, позолотив туман, добрался до травы и песка. А ещё настырно забил в глаза. «Мне бы следовало убить её, — подумал он, имея в виду совсем не кукушку, и брови его устремились к переносице. — Но нет. Нет. Ни к чему такие крайние меры. Да, как оказалось, она в курсе, кто я и чем занимаюсь, но это не значит, что её непременно нужно убрать. Пусть живёт себе в этой богом забытой деревне. Кому она что сделает?» Кисаме не спеша направился по тому пути, который привёл бы его обратно к знакомой местности и побыстрее вывел из селения. Глаза смотрели на дорогу, но не видели её: взгляд его был полностью обращён внутрь него самого. Может, он даже будет навещать её. А может, и нет. Не знает он. Конечно, будет. Ему бы не следовало, но что-то ему подсказывало, что так он и поступит, невзирая на то, что за общение подобного рода «дома» по голове его никто не погладит. Он точно знал, что захочет увидеть её снова. Теперь, когда всё прояснилось, она не будет бесить его. Так, как раньше, по крайней мере. И ему непременно хотелось знать о ней больше, нужно было многое наверстать. Кисаме сильно отставал от Миру в соревновании по копанию в душе друг у друга. Но ничего. Он ещё даст ей хорошую фору. Пройдя с десяток шагов, Кисаме вдруг остановился, повернулся вполоборота. Миру в наскоро подпоясанном кимоно стояла рядом с крыльцом и потирала ладошкой заспанную красную щёку. Она часто хлопала своими сонными угольно-серыми глазами, пытаясь разбудить их. Потом, сощурившись, бесшумно зевнула и потянулась, как кошка, скрестив руки над головой. Посмотрела на него. «Думал, можешь уйти, не попрощавшись?» — говорило за неё зардевшееся лицо. До Кисаме не сразу дошло, что он стоит и улыбается, как довольный идиот. Своей любимой ехидной улыбочкой. Но краем сознания ему показалось, что это была единственная нормальная улыбка в его жизни — не хищника, а человека. Он собрался метнуть в долбаную птичку кунай, чтобы она наконец заткнулась и не мешала ему наслаждаться моментом. Но внезапно Кисаме уловил какое-то движение. Что-то шевельнулось за её спиной. А потом он увидел его. Того самого урода со шрамом, которому едва не выдавил глаза, когда душил. Что-то блеснуло в свете солнца. Кисаме никогда не верил в это избитое выражение «время остановилось». Оно казалось ему несуразным, не имеющим под собой никаких здравых оснований. Но тогда ему просто пришлось поверить. В ту секунду, в какую-то одну жалкую секунду, он видел всё, как в огромную лупу. Он видел, как Миру изменилась в лице. Как её губы приоткрылись. Как один оттенок души в этих невероятно огромных глазах сменял другой. Сначала тревога. Быстрее!.. Успеть! Растерянность. Двигайся! Слишком медленно! Затем боль. Чёрт, нет! Опустошённость. А после — смирение. То самое смирение, что приходит к людям, после осознания необратимого. Он ринулся к ней. Но ноги обвили невидимые глазу кандалы, тяжесть собственного тела вдруг стала ощущаться почти болезненно. Время поймало его в свою иллюзию. И уголок её рта приподнялся в загадочной полуулыбке. Серая бездна глаз стала ещё бездоннее. И лезвие скользнуло вдоль её горла. А потом всё приобрело прежний ритм. Как если бы никогда не замедлялось, не вставало на месте. Этот звук, который Кисаме слышал тысячу раз, к которому привык, как к воде, — звук хлещущей красной жизни из вскрытого горла сейчас казался ему настолько отвратительным и незнакомым. Миру подняла дрожащие руки, но сил хватило довести их лишь до груди. Кровь неудержимо рвалась наружу, змеилась по шее и животу, въедалась рваными пятнами в одежду. А она исступлённо хватала ртом воздух, словно от него одного зависела её жизнь. Беглец скрылся в лесной чаще за секунду до того, как Миру потеряла равновесие. За секунду до того, как Кисаме подхватил её. Его словно что-то подкосило, когда он рухнул с ней на землю. Запах пропитавшегося кровью жасмина обжёг ему ноздри и застрял сначала в глотке, потом в груди тяжёлым липким комом. Кровь добралась до его руки под её шеей, склеивала пряди русых волос, заливала землю вокруг, вытягивая за собой наружу податливую, безвольную жизнь. А она всё смотрела на него и бессильно улыбалась. Прямо как тогда, в тот проклятый день. Во рту у него стало сухо до горечи. В голове не подавала признаков жизни ни одна мысль. Их взгляды цеплялись друг за друга — остервенелый и угасающий, — как две руки перед неминуемым разрывом. И вот один из них безнадёжно потускнел. Его слуха коснулся странный шелест — это её губы слабо шептали что-то. И он услышал: — Луч… ше… бы… это… сно… ва… оказ… ался… ты. И тогда Миру едва заметно дёрнулась. Обмякла в его руках. А потом закрыла глаза. Как если б уснула. Губы так и остались приоткрытыми, застыв на последнем «ты». Внезапно стало так тихо. Не было больше слышно ни кукушки, ни надрывного, мучительного дыхания, ни пульса в ушах. Тишина. Она всегда знает, когда нужно прийти. Но иногда она особенно необходима. И что теперь?.. «Просто встань и уйди отсюда», — думал он и не мог двинуться с места. Руки всё ещё чувствовали знакомое тепло её тела и не могли оторваться от него, словно в нём до сих пор текла жизнь. В одно мгновение ему показалось, что она вот-вот откроет глаза. Откроет и посмотрит на него своим вечно нежным взглядом с шутливой укоризной. Но этого не происходило. Лицо было неподвижно, как мрамор. Вот куда ведёт ваша доброта. Эта бесполезная, никому не нужная, грёбаная доброта! Она могла бы сейчас дышать утренним воздухом. Пить зелёный чай. Или штопать порванное кимоно. Могла бы продолжать смотреть на него этим своим взглядом, от которого он терял сраный рассудок. Могла бы. Не вступись она за то ничтожество. Нет. Не будь он такой милосердной бестолочью! Да что там… Не появись он вообще в этой дыре! Он не помнил, сколько просидел так. Не знал, сколько прошло времени. Но в какой-то момент он просто опустил безжизненное тело на землю, поднялся с колен и ровным шагом пошёл прочь. Его лица не коснулась ни одна эмоция, ничего, что бы хоть отдалённо напоминало грусть, скорбь или сожаление. Он ни разу не остановился и ни разу не обернулся. Всё правильно, так и должно быть. Случилось лишь то, что должно было случиться ещё много лет назад. Не следовало даже думать о том, чтобы оставлять её в живых теперь. Произойти могло всё что угодно. Как много Миру знала? Возможно, она бы проболталась кому-то, а с большей вероятностью из неё могли вытянуть информацию, прознав об их связи, и рано или поздно организация оказалась бы под угрозой. И случилось бы это исключительно по его вине. А вот этого он бы не простил себе никогда. Но что, если… Что, если бы он остался с ней и… Стоп. Что, твою мать? Кисаме остановился как вкопанный с широко раскрытыми остекленевшими глазами. И засмеялся. Таким жутким, леденящем душу, животным смехом, что из соседнего куста выпорхнула одуревшая от страха сойка. Большего бреда в голову тебе не могло прийти. Захотел тихой семейной жизни? Падаль ты акулья, от твоих мозгов совсем ничего не осталось. Не думал, что тебе когда-нибудь так идеально подойдет слово «тряпка». Не смог убить её в первый раз. Рука, понимаете ли, дрогнула. Не стал и когда представился второй шанс. И вот, всё сделали за тебя. Так радуйся! Смех кончился резью в горле и небольшой одышкой. Чтобы он ещё хоть раз сохранил кому-то жизнь, должно будет произойти разве что божественное вмешательство. В пекло ваше слюнявое великодушие. И чёрта с два он себе позволит хоть ещё одну слабость. Сколько бы наслаждений эта дрянь ни приносила и ни обещала, она сбивает привычный железный ритм его жизни, поддерживаемый безграничной самоотдачей, ловившийся с таким трудом. Как мог он хоть на секунду задуматься над тем, чтобы посвятить свою жизнь чему-то другому? Почему он позволил впустить это в себя? Это немыслимо. Так же, как и день без солнца, как месть без ненависти. Он чуть не наплевал на всё из-за женщины и ради женщины. Безрассудство. Оно туманит голову сладким опиумом, до тех пор, пока не успеешь сделать нечто постыдное или ужасное, и оставляет тебя с одним ноющим, как открытая рана, сожалением. Но отныне никаких сомнений больше не будет. Ничего подобного к нему и близко не сунется. Кисаме вздохнул полной грудью и почувствовал, как к нему возвращается привычное ощущение жизни. Трещины срастались и исчезали, не оставляя даже рубцов. Разбитая воля собиралась по кусочкам в цельную, крепкую форму. И это казалось так естественно. Он приободрённо хмыкнул и пошёл дальше, навстречу восходящему светилу, забыв о том, что такое неуверенность, открытый себе и своим помыслам. Никогда. Не в этой жизни.

***

— Кисаме, мне стоит задумываться над тем, почему ты до сих пор не произнёс ни одного слова? На тебя не похоже. В ответ на акульем лице прорезался известный жуткий оскал. — Даже в голову не берите, Итачи-сан. — Хорошо. Они миновали последний дом и не спеша двигались по извилистой тропе, направляемой рядами жавшихся друг к другу невысоких деревьев, и в воздухе раздавалось лишь сухое, пыльное шуршание сандалий о каменистый грунт. Безветрие не давало плотно сгустившейся листве дышать. Несмотря на зрелое утро, людей почти не встречалось, птицы словно вымерли и ни одной мухи не жужжало над ухом. — Странная эта вещь — последовательность, — с лёгким цинизмом заметил Кисаме. — Никогда не знаешь, к чему тебя приведёт тот или иной поступок. Слишком уж непредсказуемым бывает исход. — Одно событие неизменно порождает другое. Многие и называют это судьбой. Расчётов и планов на себя она не терпит, — рассуждал вместе с ним Итачи, устремив недвижимый взгляд вдаль. Он всегда умел влиться в разговор так, как если бы сам начал его. — Человек действительно слаб, — презрительно хмыкнул Кисаме. — Есть что-то унизительное в нашем существовании. Мы совершенно не в силах изменить последствий, так ведь? — Не всё поддаётся изменчивости. Иногда лучше принять сделанное как данность. Иначе тяжесть этого бремени может раздавить тебя. — Об этой слабости я и говорю. Но, как-никак, — добавил Кисаме с заметным довольством, — иногда из этого извлекаешь хороший урок. — Так и есть, — кивнул Учиха. — А как известно, учиться никогда не поздно. — Это верно, Итачи-сан. Это верно. Когда они поравнялись с парой перекошенных деревянных столбов на выходе из деревни, Кисаме неожиданно заявил, что у него есть одно незаконченное дело и что он нагонит Итачи у подножия горы. Итачи было бы всё равно, не услышь он какой-то подозрительный избыток злорадства в голосе напарника, ещё более явного, чем обычно. Когда Учиха обернулся, от Хошигаки осталась лишь всколыхнувшаяся горстка сухих листьев. Он скользнул бесстрастным взглядом по нависшему небу. В воздухе одиноко растворились его негромкие, задумчивые слова: «Луна снова погибла...»

***

— Нет, стой, подожди! — заныл он, отползая подальше от надвигающегося воплощения смерти. — Умоляю, пощади! Я не подумал! — Ну что ты! Я лишь хотел сказать спасибо, — ответил Кисаме настолько ласковым голосом, что гадёныш забыл, как дышать, с ужасом уставившись на Мечника. — Напротив, ты сделал мне большое одолжение. И сейчас я отплачу тебе сполна. Кисаме выставил наружу ряды своих кошмарных зубов так, что вместе с ними показались дёсны. Шинобишка спазмически икнул и сделал несколько бездарных ползков подальше от чудовища. А когда понял, что с вывернутой наизнанку ногой никуда не денется, с мольбой воскликнул: — Я не хотел её убивать! Только порезать! Тебя… хотел выманить… Я не думал, что она тебе так… — Она мне никто, — оборвал Кисаме с мертвецким хладнодушием, а потом добавил прежним тоном: — Но ты прав, думать — совершенно не твоё. И всё же ты у нас упёртый, столь отчаянно добиваешься моего внимания. С моей стороны ужасно неприлично игнорировать такое упрямство. Это будет смерти подобно, не так ли? Монстр Тумана пугающе медленной поступью двинулся на свою жертву, волоча за собой Самехаду, сдирая с него бинты о землю и обнажая смертельно острую чешую. Тому, кто осмелился решать чью-то судьбу за него, требуется особенно жестокая дорога в преисподнюю. Но важнее то, что ему нужно избавиться от этой части своего прошлого окончательно, и для этого он сотрёт всё, что связано с ней. Это будет его очищением, путём к обновлённой жизни, которая впредь точно никогда не допустит сомнений. Любил ли он её? Конечно, нет. Даже если бы любовь существовала, ты был бы не способен на неё. Уясни. Пожалуй, это было нечто вроде скороспелой привязанности, хрупкой, почти прозрачной, и всё же чуть большей, чем положено такому шиноби, как он. Она не для него, а он не для неё. Её доброте и невинности нечего было делать рядом с его жестокосердием. Цветок в акульей пасти. Миру. Она не должна была войти в его жизнь, произошла какая-то нелепая ошибка. Вселенная жестоко облажалась. Он — шиноби, он до мозга костей шиноби, и в его мире нет места ни любви, ни теплоте, ни нежности. Так будет до конца его дней, до самого последнего вздоха. Он лучше перевязью Самехады удавится, чем отречётся от своей сущности. Он — Хошигаки Кисаме, и он не предаст самого себя, не изменит своему предназначению, никогда не изберёт другой путь. Никогда. Не в этой жизни.