Отвергнутое пристанище

Она почти ничего не весила для него, была лёгкая, как мотылёк, и невесомо болталась на его крепком мускулистом плече, поэтому Кисаме то и дело подкидывал её тощее тельце, чтобы убедиться, что она не сползла с него и не осталась валяться где-то позади, чего он вполне мог и не заметить. Миру, по-видимому, смирилась со своим беспомощным положением и упорно молчала, скрестив руки на Самехаде. Правда, в один момент она не выдержала: — У меня сейчас кровь носом пойдёт, и я залью тебе весь плащ с мечом, если ты не пойдёшь чуточку быстрее. Сказано тихо и, кажется, сквозь зубы. Бесится. Это хорошо. Это очень приятно. Кисаме злорадно хмыкнул. — Самехаде обычно очень идут окровавленные бинты. Молчит. Наверно, самой надоело пререкаться. По пути им изредка встречались невысокие домишки, но ни в одном уже не светились окна — всё давно спало. Наконец Кисаме увидел вырисовывавшиеся за чередой ветвей и кустов очертания одиноко стоящего деревянного дома, ничем не отличающегося от остальных. Когда они оказались у порога и Кисаме спустил Миру на землю, она с тихим подвыванием выгнула затёкшую спину, а затем опустила лицо в близ стоящую бочку с дождевой водой, пробыв в ней несколько секунд. Кисаме привлёк странный блеск — это несколько крупных капель ухватились за невесомые нити её волос. Ему вспомнился один мирный день из его жизни. Когда ничто не требовало ни его внимания, ни присутствия. Далёкие, приглушённые крики чаек. Мягкий тёплый песок под ногами. Когда он окунулся в идеально заштилевшее море под идеально чистым небом. Он долго плыл в глубь, ожидая встречи с морским дном, но первое, чего он коснулся, было ребристое брюшко раковины. В ней оказалась жемчужина размером всего-навсего с горошину. Но её белизне позавидовал бы снег. И сейчас луна наполняла шарики воды своим сияющим отражением и превращала их в тот самый жемчуг. Она напомнила ему море. Притом, что сил у него всегда было хоть отбавляй, Кисаме вдруг почувствовал жуткую усталость, особенно в ногах, поэтому он был не против, когда Миру предложила ему зайти в дом. Передохнуть не мешало бы. Но прежде он зачерпнул ладонью горсть прохладной воды и небрежно плеснул себе в лицо, смыв остатки крови, а вместе с ними и немного тяжести прошедшего дня. Дом был маленький, но изнутри казался довольно просторным и уютным, интерьер — скромный, с грубоватым отпечатком бедности, но всё же выглядел изящно, всюду мерцала идеальная чистота. Слева от входа находилась неогороженная кухонька с небольшим обеденным столом. В центре были расстелены циновки с маленьким чайным столиком. Миру подошла к тумбочке у потёртого кресла в углу, щёлкнула выключателем — тускло засветил карминовый абажур. Справа, под одним из трех окон, пол покрывал тощий, зато широкий футон, возле кресла примостился низенький, но весьма упитанный шкафчик с книгами и свитками. Абажур служил единственным источником света, поэтому в помещении царил тлеющий багровым цветом полумрак. — Есть будешь? — ненавязчиво спросила Миру, открывая дверцу крошечного холодильника. Вопрос звучал странно, хотя в нём не было ничего двусмысленного. Странность заключалась не в самом вопросе, а в том, как Миру его задала. Словно каждый день это спрашивала. Кисаме наморщился. — Не откажусь, — выдавил он. Как бы то ни было, а его пустой желудок довольно давно негодовал, сжимаясь в тошнотворных спазмах. — Извини, но сегодня, кроме риса, ничем тебя порадовать не могу. — Она опустилась на циновки, скрестив ноги, и поставила на столик две плошки с рисовыми шариками, обернутыми в листья водорослей. В плошке Кисаме рис щедро белел до самых краёв. — А знаешь, ведь у меня получилось… — Миру расплылась в тёплой улыбке. — Мы всё-таки поужинаем вместе.

***

Они сидели друг напротив друга, пили чай и жевали рис, сдобренный соевым соусом. Миру не отрываясь смотрела в одну точку и выглядела очень задумчивой. Кисаме расслабило, что она больше не разглядывала его своими хитрыми глазами, но вместе с тем ему захотелось узнать, о чём таком она думает, что увлекло её больше, чем это странное занятие. Он был вынужден признать, что несмотря на магическую способность Миру выбешивать его за пару секунд, её компания нравилась ему всё больше. За исключением Итачи, никому не удавалось пробуждать его живейший интерес к себе. Ясное дело, она красива — любой дурак это отметит, — но к тому же далеко не глупа, со своей долей мудрости, и, когда не говорит гадости, беседу с ней вести куда проще и приятнее, чем со многими другими. Чёрт, да! Она ему определённо нравилась. Но ему легче было своими потрохами подавиться, чем чётко произнести эту мысль, пусть даже и у себя в голове. Наконец Кисаме прервал затянувшееся молчание: — Что с тобой стало потом? Миру бросила короткий взгляд на его лицо, не доходя до глаз, а потом снова принялась смотреть сквозь столик. — Я ничего не помню, кроме сплошной, непроглядной темноты, — сказала она вполголоса, следя за вьющейся над чашкой струйкой пара. — Знаешь, было так странно ничего не чувствовать. Вообще умирать это странно. Будто я превратилась в ничто и слилась с этой тьмой. Не знаю, сколько это продолжалась, но в один момент я просто открыла глаза. С таким трудом, что, казалось, ничего тяжелее до этого не испытывала. Меня нашли люди из селения неподалёку. Если бы не они… Впрочем, не хочу вдаваться в душещипательные подробности. Иначе это будет похоже на попытку растрогать тебя. Но я так и думала, что тебе с самого начала хотелось спросить меня об этом. Миру отхлебнула из чашки и подмигнула ему, как бы говоря: «Я тебя раскусила». «Однозначно, ей нравится доводить меня, — кидая себе в рот очередной шарик и с силой смыкая на нём челюсти, подумал он. — Я начинаю понимать Сасори и его отношение к Дейдаре». Выходит, тогда он и правда не попал в точку, которая обеспечила бы ей быструю смерть. Меткость что надо, не поспоришь. Тем не менее, Кисаме не мог сказать точно, жалел он о том, что облажался, или нет. Миру уже давно не живёт как шиноби, а интересы Кири его теперь совершенно не волновали. Раструби она всем остальным странам те самые секретные коды и шифры, которые он когда-то был обязан защищать, Кисаме бы и бровью не повёл. Но всё же ему не давала покоя мысль, повисшая над ним противной серой тучей, что он ошибся в профессиональных расчётах мечника, когда занёс над ней оружие в последний раз. А что, если он намерено вонзил свой меч не туда? Кисаме подавился рисом, который попал не в то горло под действием такого хода мыслей, и глухо закашлялся в кулак. Миру вскинула брови, с интересом наблюдая за его скорчившимся лицом. Твою мать. Это бы всё объяснило. — Рис суховат, — соврал он, чуть было не перейдя на рык, и сделал пару злобных глотков из чашки. — Соус, вроде, справа от тебя, — поиронизировала Миру. — В общем, потом я стала искать такое место, где бы мне как можно реже приходилось напоминать себе о том, кем я была. И нашла его здесь. Живу, как видишь, скромнейшим образом, но я всем довольна. Она подтянула одно колено к подбородку, потом исследовательски сощурилась и вдруг спросила: «А что насчёт тебя?» Кисаме поднял на неё холодные глаза. — А что насчёт меня? — В тоне прорезались зачатки агрессии. — Ты доволен своей жизнью? — Чертовски, — оживился Кисаме и спустил с поводка свой оскал. — Более того, у меня есть всё, чего я когда-либо желал. — М… Приятно слышать. — Похоже, её что-то веселило; она явно не верила, — Ещё никого не пришлось убивать из своих… друзей? Кисаме бегло зацокал языком: — Сколько любопытства. Осторожней. Я ведь всерьёз могу решить, что ты шпионишь. Он уже уверился, что безобидней неё никого и искать не придётся. Просто не хотел, чтобы она слишком зазнавалась и думала, будто может беспрепятственно узнать от него всё, что её душе угодно. — Я такой же шпион, как ты — монах или, скажем, торговец хурмой, — отмахнулась Миру, и продолжила, как прежде, выжидающе смотреть на него с видом любознательной школьницы. Похоже, оставаться без ответа на свой вопрос она была не намерена. — У нас всё устроено так, что не нужно жертвовать своими же, — ответил он наконец и скорчил гадкую, издевательскую гримасу. — Вот как… Выходит, вы у нас по-своему правильные? — Сарказм в её тоне резанул ему слух тоненьким, подковыристым коготком. — Не твое дело, цветочек. — Кисаме развязно постукивал о керамический бок чашки, извлекая из неё предостерегающие звуки. — Я слышала, благотворительностью вы не занимаетесь, — упиралась Миру, нахмурив брови. — Ваша слава зиждется на убийствах. Подчас ни в чём не повинных людей. — Только не надо моральных проповедей, — закатил глаза Кисаме. — Некоторые очень даже заслуживают того, что с ними происходит. Вы ещё нам спасибо скажете, что мы чистим мир от всякого мусора. Она попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышел лишь конфузно-печальный изгиб. — Что ж… Вам хотя бы знакомы сплочённость и слаженность. Это уже чего-то да стоит. Пусть вам будет польза от них. Миру замолчала, тихо отставила пустую чашку, проводив её таким же пустым взором. Потом словно заставила себя посмотреть на Кисаме и прибавила очень странную фразу: — Вот только не уверена, что у тебя самого так уж всё отлично. А последнее сейчас к чему вообще? Его глаза вспыхнули ядовито-жёлтым огнищем. — Тебе известно про меня то, чего я сам о себе не знаю? Не поделишься? Посмотрим, насколько твоя наглость равносильна смелости. Кисаме ожидал, что на этом тема закроется вместе с её ртом. Нормальный человек давно помалкивал бы в тряпочку из самого благоразумного из всех чувств — чувства самосохранения. Но ему следовало давно понять: пока он рядом с ней, он может забыть про слова «нормально» и «предсказуемо». Миру вдруг выпрямилась, уверенно расправив плечи, и воззрилась на него каким-то диким, неистовым взглядом: её глаза подёрнула пелена дерзкой неустрашимости — вызов был принят. И тогда она выдала нечто страшное: — Я скажу тебе, что вижу. Ты сбежал. Прикрылся своими фантазиями и убедил себя, что есть одна-единственная правильная дорога, по которой и нужно идти. И теперь в глубине души гадаешь, зачем тебе именно такая жизнь, потому что не можешь до конца понять свою истинную суть. С пронзительным звуком чашка прибилась к столу, и остатки чая взмыли вверх, чуть ли не до потолка. Каким-то чудом всё осталось цело. — На каких основаниях я слышу весь этот бред сейчас? — резко повысил голос Кисаме. Он даже не осознавал, что почти смеётся. — Брось. — Она удручённо покачала головой, как это делает человек, которому в сотый раз неверно говорят простую истину. — Ты же сам сказал мне об этом там, в трактире. Кисаме опешил. Слова Итачи… Неужели он слышит такой дерзкий вывод лишь из-за того, что позволил себе немного философии? «…Человек понимает свою истинную природу лишь на смертном одре». Но Кисаме говорил совершенно не об этом, она исковеркала его мысль! Он-то здесь причём?! — Я всё сомневался, дура ты или нет, но теперь вижу ответ однозначно. Не умеешь делать должных выводов из разговора — не лезь в него! — старался не греметь во весь голос Кисаме. — Лично я в своих выводах не сомневаюсь, — ответила Миру и прикрылась рукавом — кажется, чтобы не захихикать. Не может быть. Бесконечные поиски, давящая неудовлетворённость, ощущение неприкаянности, от которого ему удалось наконец избавиться, когда он стал членом одной из самых опасных и влиятельных организаций в мире; всё пройденное ценой невероятных усилий и стараний, всё, чего он так упорно добивался, сейчас ставилось под сомнение существом, неспособным даже кунай в руках нормально держать. Она знает его меньше суток и смеет делать такие мерзотно-абсурдные умозаключения. Никому не позволено выворачивать его идеалы и насиловать их. Даже он ещё не доходил до такой гнусности. Внутри него шевельнулось нечто жуткое, и оно росло, ему становилось тесно в оболочке бренного тела; его начало медленно разрывать изнутри, стена железобетонных нервов дала трещину под основание, с нарастающей скоростью теряя равновесие. — Весь вечер я терплю тебя и твой надоедливый трёп исключительно из-за угнетающей меня скуки. Но ты начинаешь чересчур сильно действовать мне на нервы, поэтому советую тебе осторожнее и очень вдумчиво выбирать сейчас слова, иначе я не без удовольствия закончу то, что мне не удалось сделать раньше. — Я тебя не боюсь. У меня иммунитет против страха за свою жизнь перед тобой, — насмешливо бросила девушка, сверкнув глазами как парой кинжалов. Она не переставала улыбаться, шумно сгребла пустые плошки со стола и с гордо поднятой головой направилась в кухню. Если б можно было прожигать взглядом, от Миру бы уже давно и горстки пепла не осталось. Нижняя челюсть Кисаме поползла куда-то вперёд, а зубы заскрипели друг о друга, как заржавевшие шестерёнки. Успокойся. Она же обыкновенная стерва. Не опускайся до того, чтобы терять самообладание. Эта засранка, похоже, только того и ждёт. Но зачем?!.. Миру оставила посуду на обеденном столе, но продолжала стоять спиной к начинавшему не на шутку звереть Кисаме. Она не унималась: — Жить во имя безумных законов Деревни было для тебя первостепенным долгом. И вдруг ты изменил родине, перейдя во служение к её врагам. Я хочу узнать, что в конце концов ты получил такого, чего не смог получить там. Скажи, оно того стоило? Или ты ушёл назло самому себе? — Закрой рот. — Как часто ты жалел об этом? — Заткнись, говорю! — Жалкая ноша, наверно. Это был край. Над самой глубокой беспросветной бездной. А затем — срыв. Дальше всё происходило туманно и безотчётно. Он рванулся с места, как разъярённый дикий зверь, в одно мгновение оказавшись возле неё. Миру успела развернуться, но не смогла справиться с его сильной рукой, которой он вцепился ей в шею, обхватив её целиком. Послышался растерянный выдох, выпорхнувший из груди девушки, точно напуганный жаворонок из травы. Её ладонь боязливо упёрлась ему в грудь, другой она невольно сжала его предплечье, чьи мускулы отвердели из-за мёртвой хватки, сковавшей ей горло. Он не помнил, чтобы ему приходилось с такой частотой не чувствовать своего собственного «Я» из-за гнева и ярости, от которых аж темнело в глазах. Кисаме никогда не выходил из себя настолько, чтобы потом не мог найти этому разумное оправдание. Понеси эту чепуху кто-то другой, вероятнее всего, ему было бы до лампочки. Но эта женщина сверхъестественным образом заставляла его напрочь терять над собой контроль лишь одним словом, одним взглядом. Он не мог разобрать, что в ней крылось такого особенного. Заурядная своенравность не могла так влиять на него. Тут было что-то другое. Что-то непостижимое его уму, отнюдь не ограниченному. А может, это с ним было что-то не так? Что если он уже давно тронулся умом и даже не подозревает об этом? Всё кругом — его нескончаемый бред. Её тоже нет: нет её бархатной кожи и нервно бьющейся жилки пульса под затвердевшими пальцами, нет этих бездонных серых глаз, нет усыпляющей теплоты, что исходит от неё. Этого не могло и не должно было происходить. Всё было слишком непривычным. Слишком нереальным. Когда его пальцы когтями коршуна впились ей в шею, глаза Миру расширились, но страха в них не было — то был мгновенный испуг, перешедший в глубокую растерянность. Это взбесило Кисаме до такой степени, что он изо всех сил встряхнул девушку, и её голову передёрнуло, как у тряпичной куклы. — Не смей лезть мне в душу со своими пошлятскими предрассудками! Что ты знаешь обо мне?! Ты имеешь столько же представлений о том, каково мне было жить в этой лживой помойке, сколько и права судить меня своей дурной головой. Хочешь моего раскаяния? Ты его не получишь, оно давным-давно мертво! Я уверен в каждом своём поступке каждый божий день, меня никто не смеет судить, и я свободен как никогда! И вот, что я тебе скажу: это было лучшим решением, когда-либо принятым мной, и я никому не позволю порочить ни мой выбор, ни мою жизнь. Ты меня поняла?! Он сутулился всё больше и нагибался всё ниже, чтобы его и без того громыхавшие слова въедались ей прямо в мозг и быстрее достигали её сознания. Побелевшие губы Миру приоткрылись, уголки бровей выгнулись вверх, придавая её лицу отчаянный вид, а в бездонных глазах снова застыло то непонятное, притягивающее выражение. Заметив его, Кисаме побагровел и сдавил ей шею так, что Миру издала сиплый звук и скорчилась, как неправильно засушенный для икебаны лист. Но вскоре, обнаружив, что она близка к потере сознания, Кисаме был вынужден ослабить хватку, исключительно ради того, чтобы услышать, что она скажет в своё оправдание; выпускать её он вовсе не собирался — на случай, если ему не понравится ответ. Тогда он наконец-то прикончит её. Миру сделала несколько глубоких рваных вдохов и заговорила сбивчивым, но невероятно пылким шёпотом: — Теперь я поняла… Я хотела… Я должна была понять. Все эти годы я ломала голову, не имея возможности спросить тебя. И вот ты здесь, передо мной. Мне не нужно твоего раскаяния, я не настолько эгоистична. Просто должна была убедиться, что в тебе нет никаких сомнений и ты совершенно ни о чём не сожалеешь. В груди что-то оборвалось. ─ Но ты наверняка не рассказал бы ничего вот так запросто, поэтому мне пришлось как следует побесить тебя. Всё сказанное минуту назад было таким нарочно надуманным, что, поверь, мне самой хотелось провалиться сквозь землю. Кисаме смотрел на неё отупевшим, бессмысленным взглядом. Глаза Миру светились нездоровым блеском, она говорила тихо, но решительно: — Всё, что происходит с нами сейчас — это результат всех наших поступков, соединённых в одну неразрывную цепь. Каждый момент твоего прошлого был частью твоего пути, который помог тебе обрести то, что ты имеешь сейчас, быть тем, кем ты являешься сейчас. Затаив дыхание, Кисаме буквально растворялся в каждом звуке, слетавшем с её губ. От внутреннего напряжения его тело превратилось в живой гранит. — Я лишь хочу сказать, возможно, именно тот день дал тебе шанс носить этот плащ. Потому мне нужно было хоть на секунду увидеть твою веру в то, что ты не зря оставил свою прежнюю жизнь. Ведь если бы я её не увидела, то убедилась бы в том, что «умерла» напрасно. А мне очень хотелось думать, что я хоть немного помогла тебе обрести своё место в жизни. Всё лишено смысла, когда нет уверенности в собственном выборе и нет веры в то, что делаешь. Но теперь, похоже, всё хорошо. Я вижу. Кисаме моргнул раз, затем два, и в его глазах вспыхнула чистейшая осознанность. Рука, сжимавшая её шею, дрогнула. Всё это время она пыталась узнать, не жалеет ли он, что оставил Деревню… И ценит ли то, что он обрёл?.. Обрёл благодаря ей?.. Она дразнила его и рисковала своей жизнью, лишь бы узнать, хорошо ли ему живётся? Уму непостижимо! — Ты сумасшедшая, — процедил Кисаме, понизив голос до неузнаваемости. — Спасибо. — Уголки её губ дёрнулись вверх и застыли. С шумом выдыхая мешающийся воздух. А затем без удивления, но презирая каждое слово: — Выходит, ты обманула меня. — Прости. — Отличный спектакль. Узнала всё, что хотела. Довольна? — Да, безумно. — Невинно-детское выражение на лице. Такое невинное, что противно. Он должен был разозлиться. Просто обязан был. Но не смог. В который раз он чего-то не смог рядом с этим существом. Пальцы, сомкнутые на её лебединой шее, слабели с каждым новым вдохом. Злости неоткуда было браться, словно для неё никогда не было места в его сердце. Появилась лишь вредность. Та, что порождается сильным нежеланием мириться с возможной правдой. — А тебе не кажется, что этим ты просто оправдываешь своё существование, а… Миру? — заметил он, скалясь одними глазами. — Ауч, — только и ответила она и хмыкнула, не подумав убрать ласки с лица. В прошлый раз он не обратил на это внимание: её имя имело свой вкус. Он не отдавал ничем конкретным, но почему-то создавал ощущение, будто оно никогда не забывалось им. С минуту длилось их общее безмолвие, заглушаемое громким сухим пением цикад и сверчков за окном. А затем окончательно прерванное вопросом: — Почём я сдался тебе? — А вот этого, — прошептала Миру, странно разглядывая его мрачное лицо, — я не знаю. Её маленькая тёплая ладонь, всё ещё покоящаяся на широченной груди Кисаме и напоминающая кувшинку на огромном листе, робко двинулась вверх, медленно прошлась по мощной, напряжённой шее и коснулась его впалой щеки. Никто никогда не касался его лица вот так. Его вообще ничто не касалось. Разве что безликие похлёстывания воды да боевые затрещины. Возникло желание оттолкнуть её от себя. Потому что в нём всколыхнулось нечто, никогда не дававшее о себе знать. И это вдруг напугало его, как мальчишку. Что-то вцепилось ему в рёбра и принялось тянуть их внутрь, едва не вонзая в лёгкие, но разливая чувство дикой, в смысле первобытной истомы по венам. Отойди. Всё это чушь. Он не успел ничего сделать: приподнявшись, Миру прижалась к Кисаме и коснулась его губ своими. Поначалу он не понял решительно ничего. Лишь почувствовал, как горячо и мягко стало его губам и как по телу, с ног до головы, прошла странная дрожь. Он был почти уверен, что бредит. Что они все кладут в этот чай? Каким дурманом его опаивают? Тут его тёмные веки отяжелели, точно налились сном, и Кисаме закрыл глаза, не в силах противиться ощущению, что накинулось на него штормовой волной и принялось безжалостно топить, затягивая в свои глубины. А потом обволакивать мягким томным покровом, будто бесшумно вибрировать под кожей. Томительная, вяжущая нега потекла по жилам патокой, горячей и липкой. Но подобно тому, как организм борется с болезнью, так и его нутро, почуяв нечто неладное, забило тревогу и взбунтовалось. Схватив за плечи, Кисаме отлепил от себя Миру, помедлил, судорожно заметавшись взглядом по её лицу, а затем озадаченно спросил: — Что ты делаешь?.. Миру тяжело вздохнула, зажала кончик ворота его плаща между двумя пальцами и медленно потянула на себя, так, что его лицо снова окуталось её дыханием. — Ты безнадёжен, — был короткий ответ. Кисаме вздрогнул, как от пощёчины. Это был точно самый дурацкий вопрос в его жизни. И самый справедливый ответ. «Сейчас ты уберёшь от неё руки и выметешься отсюда», — раздался где-то внутри голос почти иссякнувшего здравомыслия. Но не прошло и пары секунд, как он рывком притянул Миру обратно к себе и, нагнувшись к ней, впился в её губы дьявольски жадным, плотоядным поцелуем. Миру всхлипнула и ослабла, повиснув в его сильных руках, что упрятали её в крепких объятьях. Ничего подобного доселе ему не приходилось испытывать. Словно он пробовал что-то из закромов богов на вкус и запивал это всем собранным земным нектаром. Словно он вновь был поражён тем ядом: пульс зашкалил, кровь прилила к голове и громко гудела в ушах, а рассудок начинал мутиться, как вспененная морская вода. Потрясающий яд. Хотелось пить его снова и снова, сжигать им все внутренности дотла, упиться им до одури. Кисаме наконец-то запустил свою руку в ореховый шёлк её волос и сжал в кулак, запрокидывая голову Миру ещё дальше и заставляя её стан выгибаться навстречу ему, сливаться с ним. Вышло конвульсивно, совсем не нежно, и это на мгновение обнажило нечто потаённое, усердно запрятанное где-то глубоко. Обе руки Миру оплелись вокруг его шеи, затягивались на ней тугими властными лианами, и сквозь одежду к нему засочился жар её неистово трепещущего сердца. Он никогда не целовал женщину. Даже не задумывался об этом. На деле это оказалось так приятно, что вся его кожа на руках и ногах покрылась роем мурашек. Кисаме понятия не имел, как это правильно делается, забывал вовремя набирать воздух и сглатывать слюну, либо делал это в один раз и вгонял себя в полуобморочное состояние. Но ему было всё равно, он этого и не замечал. Когда Миру осторожно проникла языком ему в рот, скользя по острым кончикам его зубов, Кисаме пришлось схватиться рукой за край стола, чтобы удержаться на ногах — низ живота скрутило в тугом обессиливающем спазме. Сомнения развеялись в прах, их словно и не было. Кисаме сгрёб Миру в охапку и усадил, почти повалил на стол. Плошки, лязгнув, полетели на пол и с грохотом разлетелись на куски. Вместе с этим треском раскололись на тысячи кусочков и остатки воли Хошигаки, его здравого смысла. Если бы ещё каких-нибудь пару дней назад ему кто-то посмел сказать, что он настолько будет не способен сдерживать непонятно откуда взявшуюся страсть, Кисаме бы дико рассмеялся, а потом выпустил бы ему кишки, чтобы обмотать их вокруг его шеи и придушить. Потому что ему даже во сне не виделось то, что происходило сейчас. Нестерпимо захотелось коснуться кожи на её шее. Лишь на секунду. Но стоило ему наклониться, как он с хищной жадностью впился в неё губами и больше не мог остановиться, целуя эту пульсирующую нежность. Но не давая своим колючкам-зубам даже вскользь притронуться к ней… Запрещая себе делать ей больно… Близость этого женского естества ничего не оставляла от его заядлого садизма. Высокий сдавленный стон обжёг ему ухо и проник волшебным бальзамом в его нутро. Божественный звук. От него в штанах стало совсем тесно. А как она вкусно пахла. Сладко. До рези в глазах. Проклятый цветок! Миру часто задышала, нащупала первую пуговицу его плаща, но дрожь в её руках была так сильна, что им не удавалось сжаться на ней. Не вытерпела — рванула полы в разные стороны. Кончики пальцев осторожно коснулись бугров плотно сжавшихся мышц, прошлись по соединяющим их ложбинкам, робко поползли вверх. Красные облака съёжились и приземлились на пол. Она вцепилась в него паучком и уткнулась губами ему в плечо, когда Кисаме, не помня себя, схватил её и стал делать интуитивные шаги назад, к постели. Точно обезумевший, он швырнул Миру на футон и накрыл её своим телом. Движения его были судорожными, грубыми, какими-то неопределёнными. Он беспорядочно шарился в складках её одежды, путаясь в них, наваливался сверху, тесно сплетался с ней ногами и руками, а когда обнимал — тут же отпускал, боясь переломать ей кости. Так юнец бывает сбивчив в своих начинаниях. Но, само собой, он был с женщиной. Опыт его ограничивался посещением пары заведений, где по обыкновению исполняются любые мужские прихоти. Однако ни первый, ни последующие разы не сделали его жизнь ни лучше, ни красочней, ни насыщенней. Кисаме просто убедился, что в этом деле нет ничего особенного, — всего лишь своеобразный способ выпустить пар. Ощущения не приводили его в особый восторг, хотелось побыстрее довести дело конца, чтобы получить свою дозу чёрствого удовлетворения, и уйти. Но здесь, с ней, всё было иначе. Ему просто крышу срывало, он был готов проглотить её живьём. Вечно бы касаться её, дышать ею! Кисаме сорвал с Миру ненужную шелуху, которую она называла кимоно, и с перехваченным дыханием вонзил свой взгляд в её обнажённое тело. Он, наверно, в жизни не произнёс слова «красота», но сейчас оно просто пульсировало своими «к», «р», «с», «т» на его языке, желая вырваться наружу. Шрам на левом плече… Миру нервно вздохнула и робко, пристыженно отвернулась. Розовеющая глубоким тёмным цветом полоса тянулась от левого плеча вниз, рассекая небольшой краешек округлой, налитой как спелое яблоко, груди, и заканчивалась чуть ниже сердца. Когда Кисаме увидел этот шрам, почему-то именно он убедил его, что это точно она, что нет никаких иллюзий и галлюцинаций, что всё это самая настоящая реальность. Ведь он лично запечатлел его на этой гладкой белой коже. Соображай он тогда хоть что-нибудь, всё равно не смог бы объяснить, зачем сделал это, но он с каким-то безумным рвением приник к шраму языком и прошёлся им по его слегка выпуклой поверхности, от конца до самого начала. Если бы он видел тогда её глаза… Тем лучше, что он не видел их. Миру ощупью стащила с головы Кисаме бандану и вцепилась в его жёсткие волосы обеими руками, то ероша их с боязливой нежностью и зарываясь в них лицом, то нещадно сминая, оттягивая в разные стороны. Он бы хотел, чтобы она продолжала делать это бесконечно, но сломался, когда она спустила руки к его штанам. У Кисаме давно не было проблем с чувством собственного достоинства и уверенностью в том, что он делает. Он был эгоистом, и его уже много лет не заботила разница между нравственным и безнравственным, правильным и неправильным. Он совершал ужасные вещи, и это не мешало ему сохранять хладнокровие. Но он вдруг стал невыносимо противен сам себе. Что-то липкое и мерзкое шевельнулось рядом с сердцем. Осознание того, что его грубые, шершавые руки, залитые кровью сотен людей и никогда не приносившие окружающим ничего, кроме боли, бессовестно блуждают по столь хрупкому и нежному телу, привело его к чувству, напоминающему то, что ему смутно довелось испытать лишь однажды, — к стыду. Было в этом что-то настолько нехорошее, настолько скверное. Это акулоподобное чудовище с жабрами на лице и плечах, с кожей дикого цвета, с почти нечеловеческим, отталкивающим лицом осмелилось касаться чего-то столь прекрасного, неподходящего ему; того, с кем не имело никакого земного права даже говорить после того, что оно сделало. Но всё же осмелилось подумать, что оно не так уж и ужасно, и тем самым поставило себя наравне с этим созданием. Он омерзителен. Тут исчерпано. Но она?.. Как она могла блаженно закрывать глаза и томно вздыхать, как только он грубо прикладывался к её шее и рту жёсткими губами, когда сжимал своими мозолистыми лапами её грудь, тяжело дышал ей в лицо? Зачем она подошла к нему, почему вообще заговорила с ним?! С этими мыслями, длящимися не более пары мгновений, Кисаме отстранился от Миру, как от языка пламени, и смотря прямо в глаза, навис над ней, преисполненный негодования, самопрезрения и злобы. — Да как ты можешь?.. — прохрипел он. — Кисаме… — тихо выдохнула Миру и приблизила свою ладонь к его лицу. Ему нужно было услышать хоть что-нибудь. Что-то, что бы объяснило ему, почему всё вышло именно так, а иначе, развеяло сомнения или же наоборот, подкрепило мысль о бредовости происходящего. Ему захотелось, чтобы она вдруг отшатнулась от него, плюнула ему в лицо и сказала, чтобы он убирался ко всем чертям из её дома, что он ей противен и она не может выносить ни его вида, ни присутствия, что её тошнит от него. Он бы не удивился, слова не сказал, ушёл бы восвояси, и это было бы для него избавлением. Но увы. Он услышал лишь одно простое: — …помолчи уже. Её полуприкрытые ресницами глаза смотрели с томным раздражением, и в ту минуту она была самим очарованием. В один миг всё провалилось пропадом. Кровь кипела в жилах раскалённым железом, неслась по ним, гонимая бешеным желанием, что разрывало его тело и душу на части, ставило на колени естество и потрошило его, трясло, превращало в ничто. И имя этому желанию было «Миру». Пошло. Всё. К чёрту. Он погрузился в неё резко, почти грубо. Сознание его ослепло. Остался только чёрный туман, скользящая тугая влага и порабощающее, самобытное наслаждение. Не орать. Не орать не орать не орать. Миру слабо вскрикнула, откинула голову и выгнулась дугой, когда у Кисаме всё же вышибло воздух из лёгких и он с придушенным рычанием приложился к впадинке между её ключиц. Она не открывала плотно закрытых в неге глаз, но вздрагивала всем телом, не переставая вяло мотать головой, как в лихорадке, и всё глубже вонзать ногти в кожу на его спине. Будто никогда не была с мужчиной. Или же… Нет, не может быть... Кисаме замер и потупился, с большим трудом переваривая непрошеную мысль, а когда она открыла глаза, напрочь забыл обо всём: её два огромных зрачка вскрывали ему душу. Он больше не мог ненавидеть эти глаза. Они словно стали его собственными. Он сделал глубокое, порывистое движение, и его лёгкие наполнились её горячим дыханием. И это повторялось снова и снова. Она выгибалась, тогда он чувствовал под собой её упругую нежную грудь, как она судорожно вздымается под его мечущимся сердцем, как тонкая влага её тела сливается с его влагой, как её пальцы пьяными жестами снуют по спине и плечам; ощущал тепло её бёдер, что манило его руки лихорадочно блуждать по ним и неосознанно прижимать их к себе ещё сильнее. Он не закрывал глаз. Ему хотелось видеть её лицо, этот приоткрытый для сладостных стенаний рот, смущённо изогнутые дуги бровей, не упустить ни секунды из того, как наслаждение играет с его выражением. Он должен видеть то, что делает с ней. Ещё ни на одну пытку Кисаме не смотрел с таким восхищением. Кисаме обвил Миру за талию и дёрнул на себя, усадив девушку себе на бёдра. Покорность. Ему показалось, что он наконец увидел и ощутил её в том, как она прижималась к нему своим горячим влажным телом и податливо двигала им, в том, как вздрагивали её ресницы и издавались какие-то страдальческие, точно просящие о чём-то стоны, когда он входил в неё. Но стоило ей вновь открыть глаза и посмотреть на него, и он понял: ему, идиоту, оставалось лишь продолжать мечтать об этом. Это он попался. Увяз в ней, как в топи, ещё в этом зачуханном трактире. И знал ведь, что утонет. Но словно только того и ждал. — Чёрт бы тебя побрал, — прорычал он, с силой вжимаясь кончиком носа в её переносицу. А она засмеялась. Таким звонким, сливающимся с резкими вдохами и дразнящими выдохами смехом, от которого ему захотелось не рычать, а выть, прокусить ей шею и задушить её прямо в этих пропахших жасмином простынях. Кисаме заткнул ей рот болезненным поцелуем и вдавил её обратно в футон, сцепив свои руки с хрупкими девичьими пальцами, сжимая их до хруста над её головой. Движения его сделались грубее, учащённое дыхание превратилось в надсадный хрип, а она мычала и металась под ним, не зная, куда направить рвущиеся озверевшими кошками стоны из груди. Без удержу тёрлась бёдрами о его поясницу, кусала в кровь его губу, задыхаясь в нём, ощущая жгучее дыхание заветной бездны где-то совсем близко. А потом окончательное помешательство — стоило ей разорвать поцелуй и прокричать умоляюще: — Бери!.. Бери всю!.. Бери! И он тут же с исступлением хватается за эту невероятно желанную частицу покорности, как утопающий за соломинку, теряя, нет, отшвыривая последнее самообладание к чёртовой матери, и толкает сначала её, а затем бросается следом в эту тлеющую скоротечным безумием бездну. Густой рассвирепевший стон… после полукрика… мягкого, как шелест волны… А потом — висок к виску… горячее дыхание на плече… и сладкое бессилие… Наступило какое-то особенное затишье. Поначалу оно казалось оглушающим, неправдоподобным. Но вскоре безграничный покой и упоение зазвучали в нём, превратив его в настоящую необходимость. Кисаме небрежно перевернулся на спину и, тяжело дыша, накрыл глаза рукой, будто тускло-багровый ночник был для него слишком ярок после тьмы, в которую он окунулся. А потом, вспомнив, что кое-что забыл, одним движением привлёк к себе сомлевшую Миру, и та оказалась на его груди, как на широченной подушке. Воздух был спёртый и горячий. В нём хотелось растворяться. Медленно и бездумно. Немного ранее Кисаме разозлился бы на себя за такое, но сейчас ему это и в голову не пришло: он пытался побыстрее угомонить биение пульса, чтобы лучше слышать её истомное дыхание, уже слишком привычное его слуху. Он почувствовал, как она зарывается лицом ему в грудь, и не понимал, почему без колебаний снова запускает пальцы в эти шелковистые волосы. Какое-то время они лежали молча. И это было самым уютным молчанием, в котором оба когда-либо пребывали. Такая мысль посетила их обоих почти одновременно, правда, ни один из них не догадывался об этом. Тягучая дремота подобралась близко, склеивала веки, затаскивала силками к себе под ночное крыло. — Кисаме… — М-м?.. — Я не думала, что… — Рад, что ты думаешь меньше, — перебил он её, усмехнувшись; он не желал ничего знать. — Когда женщина думает, бывает много проблем. — Напыщенный… Её нога медленно двинулась вверх, оставляя за собой лёгкий шорох о кожу его бедра, ещё пылающие губы тихо приникли к солнечному сплетению. И стоило Миру поднять на Кисаме глаза, как их взгляды переплелись и засмеялись игривым, словно зовущим куда-то смехом, гоня прочь никчёмную усталость. Пусть так. Ведь сон может ждать. Ночь — никогда.