Свет в наших душах

«Не знаю я, где тот колдун и маг живет, Что исцелять умеет от душевной боли. А то давно уж навестила бы его. Вернёт... Возможно ли, что мне вернёт спокойствие рассудка? Ведь мыслей и души моих полёт… полёт Переплетается с тобой...»       Гермиона аккуратно выводила на пергаменте букву за буквой. Никто бы не удивился, что отличница гриффиндорка без особых усилий создала вполне достойные строки. Никто, кроме светловолосого парня, разумеется. Ведь они вместе пережили не один кошмар, хоть в основном и в качестве врагов. — «... моей любимой болью...», — раздалось за спиной девушки, как только та закончила писать. От неожиданности она даже подскочила на месте, чуть не поставив огромную кляксу. Благо всё обошлось и маленький поэтический шедевр Грейнджер не пострадал. Ну может только с краю немного. — Малфой, Мэрлин тебя побери! — воскликнула Гермиона, обернувшись назад, чтоб предъявлять претензии прямо в лицо наглого слизеринца. — Что ты здесь забыл? Я думала ты будешь до самого вечера бродить с Асторией по школе. — Да так, она оказалась не очень интересной собеседницей, — Драко опёрся одной рукой о стол. — То есть ты предпочёл подкрасться ко мне в библиотеке вместо общества привлекательной чистокровной ведьмы? — каждое слово было пронизано уверенностью в том, что Малфой чего-то не договаривает. — Та-а-к, что это тут у нас? — проигнорировав вопрос, слизеринец схватил со стола лист бумаги, краешек которого торчал из-под стопки с конспектом.       Что же заинтересовало парня? По большей части то, что это был повод уклониться от ответа на вопрос, ну и то, что листок был другого цвета, да ещё и с подписью на том же краешке. «Жила всю жизнь, закрыв глаза, Не зная света и не ведая любви, Душа моя была покрыта тьмой, Так что решила я — меня уж не спасти. Но вдруг — волшебно, искренне, любя (Так непривычно, словно я, не я), Ты в жизнь мою вошёл, со мной заговорил… А голос твой вещал, что ты другой, что не такой как все. И мне довериться хотелось, но убил... Меня убил тот факт, что разум мой любви лишён с рожденья И ничего я не могу отдать тебе взамен. Я бы хотела, я была бы правда рада Дать то тебе, что ты искал давно. Но не могу, прости, о глаз моих отрада! О, знал бы ты, как я хочу сказать… Да что сказать... Хочу я закричать! О том, что «Я люблю тебя», но эх, увы — боюсь тебе солгать. Не знаю ведь, что значит «полюбить», И каково это — познать тепло другого. Но знаю я, что больно может быть, Когда с любимым видишь ты другого... Да что там боль, ведь может и убить без всякого начала Моя тупая боль под ребрами, меня терзая... Терзая душу, в клочья раздирая И заставляя пачкать белые листы Словами, что лишь только с губ слетая Уже кричат во всю: «Абсурдные мечты!» Меня пугает сильно то, что знаю, О том, что в облаках я лишь витаю. Печально то, что знать не знаю Как ведут себя обычно эти люди, Которые друг в друге видят свет. Но знаю, каково это, до жути Желать улыбок счастья и душевного тепла. Пусть из-за этого душа моя черна, Желать ему — другому, не себе. Да и к тому же с ней, с другой, а не с собою. Ведь я сама так дать и не смогла Хоть маленький кусок душевного тепла» Драко прочитал стихи вслух, и с каждой строчкой веселье в его глазах тускнело, а голос леденел всё больше и больше. Да что там говорить, его словно молнией ударило. Ровно как и Невилла, который стоял со свежесваренным какао и поневоле стал случайным свидетелем этой сцены. Он всего лишь хотел проведать и поддержать Гермиону, ведь с её лучшим другом приключилась такая беда... А тут опять оказался Малфой… Всюду он ходит за ней. Невиллу даже противно было осознавать то, что поганые слова Пожирателя Смерти могут омрачить душу гриффиндорского львёнка. А то, что он липнет к ней... Вообще за гранью! И тут дело вовсе не во влюблённости или ещё чего похуже, вовсе нет. Просто не стоит забывать тот факт, что тётушка Драко, Беллатриса, пытала мистера и миссис Долгопупс. Да и родители Драко ещё те «добряки». Поэтому тот факт, что Невилл не мог поверить в то, что яблоко укатится так далеко из семейного сада, выглядел вполне логично. Вот и сейчас он притаился с термосом в одной руке и кружках в другой за огромным шкафом с книгами. Но одно достаточно тихое «Бу!» заставило его выронить всё с оглушительным грохотом. Это была никто иная, как Астория Гринграсс. Та тоже не захотела оставлять голубков наедине и наблюдала за ними, прячась за тем же шкафом, что и гриффиндорец. Но вернёмся на пару мгновений назад, когда Драко только прочитал стих.       Слизеринец мысленно поблагодарил отца, возможно впервые в жизни, за то, что тот научил его скрывать эмоции. Иначе сейчас парень, честное слово, разрыдался бы. Он и подумать не мог, что внутри привычно храброй и умной Гермионы может родиться что-то подобное. Этот стих буквально был криком о помощи, вызванным душевной болью далеко не за один день. Но больше всего Драко было интересно узнать, кому же посвящено всё это? Ему стоило больших трудов поднять глаза на Грейнджер.       Девушка из последних сил пыталась сохранять спокойствие, но не выдержала привычного с детства ледяного взгляда. Слёзы, одна за другой, покатались из глаз. И вдруг... За секунду до грохота бьющейся посуды, Гермиона могла поклясться, что она увидела, как каменная маска на лице блондина начала осыпаться, а в глазах отобразилось так много эмоций, что прочитать их за ту секунду было бы невозможно. Но стоило Невиллу нарушить тишину, как слизеринец вновь стал Малфоем: спокойным, холодным, местами равнодушным. — Что, Мэрлин тебя побери, ты тут творишь? Что ты вообще тут делаешь? — зло крикнул Драко, развернувшись назад. — Ах, и ты здесь, Астория! Как чудесно! — только одну эмоцию все Малфои никогда не пытались скрыть, и это был гнев. Поэтому Драко и пользовался им при любом удобном случае. — Милый, ты чего кричишь?.. — начала было нежным голоском Астория, но её глаза уже искрились гневом не хуже, чем у белобрысого. Да как он смеет повышать голос на неё, чистокровную ведьму из благородного рода?! Как он смел кинуть её в коридоре ради какой-то грязнокровки с дефектами?! Но родители всегда учили её, что девушка не должна повышать голос в присутствии мужчин, ведь для них она лишь хрупкое создание, фарфоровая кукла. Но, кажется, фарфор начинал давать трещины и языки пламени внутри так и норовили вырваться на волю. — Я сто раз просил не называть меня «милый»! Я Драко Люциус Малфой и, если ты хочешь когда-то стать моей супругой, тебе стоит научиться с первого раза слышать то, что я тебе говорю! — выпалил парень и встретился взглядом с Невиллом. Стоит отметить, что когда-то полноватый, слабый мальчишка за годы учёбы вырос и превратился в настоящего мужчину с прекрасной фигурой. Он явно имел физическое преимущество перед Драко, чем и поспешил воспользоваться. — Да как ты только можешь говорить такое другой девушке в присутствии своей! — разозлённый Долгопупс схватил не менее злого блондина за воротник и, приподняв, приложил к шкафу поблизости. — Ты весь в своего поганого отца! — сильный удар в голову последовал за словами, и вот Драко уже лежит на полу с разбитым носом. Некогда белая рубашка пестрила алыми пятнами крови. — Ты ещё пожалеешь! — бросил в спину уходящему гриффиндорцу Малфой, приподнявшись на локтях. — Это ты пожалеешь, если причинишь хоть какую-то боль Гермионе, — холодно бросил тот в ответ, выходя из библиотеки. — Спокойной ночи, Герми! — довольно добродушно прозвучало перед тем, как Невилл скрылся во мраке коридора.       Астория хотела было помочь своему «парню» восстановить сломанный нос, но тот лишь попросил её убраться куда подальше в не самой аристократичной форме. Все ещё кипя от злости, она хотела было наброситься на Грейнджер, но та уже успела подойти к Драко и повела его в медпункт. Она или даже Гринграсс, да и сам Малфой могли вылечить разбитый нос одним взмахом палочки. Но это совершенно никого не волновало. Всем хотелось отдохнуть, отвлечься от магического мира, вернее ото всех связанных с ним проблем.       Так что, пока Астория злобно зыркала на возмущавшиеся картины на стенах коридора, Драко стойко терпел боль, когда Гермиона вела его в больничное крыло. — Это уже похоже на традицию: я оказываюсь в больнице из-за твоих дружков, а ты — вот она, рядом. Ай, аккуратней! — Гермиона совершенно случайно (ну почти) надавила на рану, пока обрабатывала её прекрасной заживляющей настойкой мадам Помфри. — Ай, да что же ты делаешь?! Безмозглый эльф и то лучше справился бы! — Во-первых, эльф не безмозглый, а во-вторых, перестань ныть как девчонка! — Грейнджер добродушно рассмеялась.       Странное дело, глядя на её улыбку, на безмятежные, хоть все ещё слегка покрасневшие от слёз, но уже весёлые глаза, у Драко мигом пропала вся злость. Так что он и не заметил, как машинально улыбнулся в ответ. Но не своей гаденькой ухмылкой, а искренне. Это было довольно необычное зрелище, да что там говорить, Гермиона была в шоке. Ведь Малфой сидел рядом с ней, забавно морщился при каждом касании к его ране, не вёл себя как аристократ и подонок, да ещё и улыбался в ответ. — Ну все, Грейнджер, сейчас ты ответишь за это! — гриффиндорка под воздействием шока не заметила, как пару раз надавила на ранку, так ещё и чуть в глаз не попала. Но парень вовсе не собирался нападать на неё или мстить, как сделал бы раньше за подобный поступок. Нет, он просто выхватил настойку и бинт из её же рук и принялся обрабатывать царапины на теле девушки. Их оказалось довольно много на руках, ногах, шее... Всему виной любовь Гермионы к кошкам, а ещё уникальная способность постоянно резаться о бумагу. Так что теперь была её очередь морщить носик, жмурить глаза и скулить. Это было даже весело, как решили оба — по очереди «мучить» друг друга настойкой. Но уже почти настал час отбоя, оставались считанные минуты. Так что ребята вовремя спохватились и кинулись бежать к своим комнатам. — Драко! — окликнула его гриффиндорка, когда они добежали до того места, где им нужно было расходиться в разные стороны. — Что? — Спокойной ночи! — слегка поколебавшись, девушка чмокнула того прямо в нос. По большей части это было для Пэнси и её подружек, что проходили мимо в тот самый момент. Ну забавы ради... — Ты ещё поплатишься за это! — в шутку сказал Малфой. Но на самом деле ему вовсе не было неприятно, напротив, на секунду ему даже показалось, что на его пострадавшую часть лица села бабочка, до того лёгким и нежным было касание губ девушки. Но для вида он всё же скривился. — Как-нибудь в другой раз! — вновь рассмеялась Гермиона