After the sundown

Томас из последних сил тащит Ньюта. Волочит по земле. Упирается и сантиметр за сантиметром тянет вперед обмякшее тело. Он понимает, что совсем скоро уже и сам упадет, но все равно продолжает бороться, таща друга за собой. Дыхание давно сбилось, и изо рта вырываются лишь короткие вздохи вперемешку с этим его: — Давай, Ньют, давай... Он чувствует, как хватка Томаса на плечах ослабевает, и его тело снова падает на землю. Ньют хочет сказать: "Оставь меня. Уходи." Но из горла вырываются лишь сдавленные предсмертные хрипы, от которых руки Томаса начинают заметно трястись. Он все еще пытается подхватить друга и нести дальше, но дрожащие пальцы не могут схватиться за ткань куртки и раз за разом выпускают ее. Раз за разом он бьется головой об землю, но эта боль ничто по сравнению с той, которую он испытывает внутри. Каждую клеточку тела ломит. Ньют чувствует, как внутри с громким треском разрываются вены, и черная словно яд кровь стремится прямо к сердцу. Ему кажется, что все органы превратились в гнилое месиво и теперь горят огнем. Он хочет разодрать свое лицо в кровь, не оставить там живого места. Стереть себя из этой истории, стереть свои черные вены, кровавый рот, обезумевшие глаза. Стереть, стереть, стереть. Ему хочется извиваться и стонать от боли, но сил нет даже на это. И времени, наверное, тоже. — Томас, ты слышишь меня? Пожалуйста, выслушай. У тебя нет оснований верить мне, но я... Прошу тебя вернуться... Ньют полностью заперт в своих мыслях. В голове мелькают вспышки ярости, которые тут же сменяются приступами самобичевания за то, кем он стал. Как так быстро поддался Вспышке? Подвел друзей, заставил их рисковать жизнями, тащить твое безвольное тело через весь город? И вот сейчас, бессознательно лежа на земле, Ньют больше всего желает смерти. Неважно какой. Главное — оборвать свои и чужие страдания. Ньют переворачивается на спину, чтобы увидеть синее небо, исчерченное рыжими проблесками взрывов. И попросить того, кто сидит там, наверху, о последней услуге. Он каждую секунду надеется, что все закончится, но в ответ получает лишь голос Терезы, что звучит словно разрыв гранаты. — Томас, ты можешь спасти Ньюта. Для этого еще есть время. Томас оборачивается и с жалостью смотрит на то, что еще пару дней назад называлось Ньютом, а теперь лишь полудохлый зараженный кусок мяса. Нет, нет, нет. НЕТ! Ньют не может позволить ему рисковать собой ради него. Слишком много пройдено, чтобы так просто снова отдать Томаса в руки ПОРОКа. Тереза продолжает убеждать друга сдаться ей в лапы, и Томас озирается по сторонам, будто ища ее саму, будто она стоит в паре метров от него. В его глазах появляются слезы. Ньют пытается встать. Отчаянно хочет подняться, сгинает почти ничего не чувствующие ноги. Кажется, он слышит хруст костей, но это неважно. Уже неважно ничего, кроме одного. Томми. — Ньют? — за спиной раздается удивленный возглас. Звук собственного имени стал отвратительно горьким, пустым и ненаполненным смыслом. Как Томас еще может называть ЭТО Ньютом? Разве ОНО похоже на настоящего Ньюта? — Ньют... Это последний рубеж, шиз внутри бесится от упорства Томаса. Вспышка дергает за рычажки в голове Ньюта, та стена, которую он строил в своем сознании, разрушается, и он с рыком набрасывается на Томаса, сшибая его с ног. Его тело уже не кажется налитым свинцом. Ему хочется остановить Томаса. Не дать уйти. Образумить. Вынудить убить его, возненавидеть того шиза, который уже давно занял это тело. Они оба катаются по земле, не в силах побороть один другого. Оба отсчитывают секунды: один - до смерти (чьей?), другой - до подкрепления. Наконец Томасу удается скинуть друга с себя, и от удара Ньют будто бы приходит в себя. Лишь на секунду. Но и этого ему достаточно, чтобы произнести, он надеется, последние слова. — Томми, убей меня! — полурычит, потому что шиз внутри него перерезает последние ниточки воспоминаний, за которые он так упорно держался все время. Из головы пропадают так долго преследовавшие его образы, и он уже даже не помнит, как очутился здесь, на этой стоянке. Ньют готов выблевать собственные кишки. Он стоит на коленях и чувствует, как вязкая черная кровь стекает по лицу. Словно у бешеной собаки. — Очнись! — голос Томаса срывается, ему не хватает чертового воздуха. Ньют слишком слаб. Слаб сердцем, душой, разумом. Шиз будто бы питается его болью от томасовых "Очнись" и снова берет контроль на себя, накидываясь на бывшего друга. Он чувствует, как в крови зашкаливает адреналин, а силы приливают с двойной скоростью. Шиз без остановки бьет парня по лицу, расшибая собственные кулаки в кровь. Глаза горят безумием, и Томас пытается увидеть в них хоть проблеск Ньюта. Он продолжает что-то возбужденно шептать в надежде достучаться. И у него выходит. Лишь впечатав в скулу Томаса еще один мощный удар, шиз теряет контроль. Ньют останавливается и откидывает взмокшие волосы назад, с удивлением смотря на свои руки, покрытые сетью взбухших черных вен. Вот он, конец. То, чего он боялся больше всего. Забыл, кто он. Набросился на друга. Мог прикончить его. Настоящий Ньют скребся где-то внутри, словно назойливая муха, крича, что это неправильно. Все ошибка. Все вокруг ошибка. Дурной сон. Глэйд. Все то же солнце и рагу Фрайпана (странно, почему он вспоминает именно это?) Ньют хочет попросить прощения, раскаяться. Сказать, как ему жаль, но вместо этого из глотки вырывается только хриплое: — Прости, Томми. Прости, Томми... На тонкой грани между безумием и собой. Он цепляется за кофту Томаса, сжимает ее в руках до боли в пальцах, пытается держаться на поверхности. Ему нельзя, нельзя утонуть в собственном сознании, позволить шизу навсегда захватить контроль. — Ничего, — Томас хлопает его по плечу, будто ничего и не произошло. — Ничего. Все в порядке. Как же Ньют жалок! Настолько быстро съехал с катушек, что уже даже собственный язык не слушается и заплетается, западает куда-то глубоко, перекрывая доступ к кислороду. В глазах Томаса он видит себя. Свое безумие. Свою неприкрытую новую сущность. И ему противно. Противно от того, кем он стал. Зачем он вообще рос? Чтобы вот так, когда конец близок, остаться неудавшимся экспериментом, гниющим сбродом, который тянет друзей вниз? Город захвачен шизами, Минхо и Бренда неизвестно где. Может, ждут пока Томас сам бросит его тут и придет к бергу. У Томаса мало времени, и Ньют лишь только мешает. Одной рукой он держит Томаса, а другой вытягивает из кармана друга пистолет, приставляя к виску. Щелкает затвор. Одно движение. Просто нужно спустить курок. Слезы реками льются по щекам, но он не может ничего сделать, хотя рука твердо держит пистолет, и дуло направлено ровно в висок. Так будет лучше. Так надо. Просто... — Нет! — голос Томаса разрывает пространство вокруг. С громким свистом пистолет вылетает из рук Ньюта на противоположную сторону стоянки. Ньют и шиз в его голове вопят в унисон, и тут же оказываются подмятыми под Томаса. Он держит вырывающегося Ньюта, пытается вразумить, дать спасительный якорь, который сломается через несколько секунд, в которые он сможет побыть самим собой. Томас кричит и кричит, повторяя как мантру: "Ньют! Ньют, очнись! Очнись, Ньют..." Но крики шиза заглушают все вокруг, и он не слышит ничего, кроме собственного хриплого сорванного голоса. Вся ненависть вдруг сосредоточилась в одном человеке. Томасе. Ньют уже не разбирает, куда бьет. Ему совсем неважно. Его близкий друг, товарищ, Томми не дает ему умереть. Не понимает, что все делается для его же блага. Не хочет принимать, что место Ньюта давно в аду, среди ему подобных. Среди таких же шизов, что пытаются отдалиться от близких, но их будто тугой веревкой из воспоминаний привязывают за шею и не отпускают. За что ты так, Томми? Волна отчаяния накатывает с новой силой, и Ньют не находит ничего лучше, чем выхватить из-за пояса нож. Руки нещадно дрожат, холодный металл неприятно обжигает язвы на ладонях. Ньют уже не понимает, что творит. Убить, убить, убить. Если не Томас его, то он Томаса. Кончик ножа уже у самой груди парня. Тот изо всех сил сопротивляется, отводит яростные удары, но так, чтобы не поранить самого Ньюта. Даже тут пытается проявить заботу, и от этого еще больше на душе горечи. С ревом шиз делает новое усилие, и сталь пронзает кожу. Томас сквозь зубы кричит от накатившей боли, кричит от отчаяния, от страха не успеть. Не спасти. А между тем лезвие входит все глубже и глубже, окрашивая рубашку в красный. Он пытается скинуть с себя шиза, отвести драгоценные секунды на спасение. И лишь когда Ньют снова берет контроль над сознанием, его руки ослабляют хватку, и Томасу удается буквально вытащить из себя злополучный нож, в который так вцепился друг. Не проходит и секунды, как оба уже на ногах, и снова продолжается бойня. Томас видит, как поочередно мелькают в глазах напротив вспышки: потерянные и мягкие - Ньюта, безумные и кровожадные - шиза. Он видит, как каждое мгновение тот борется с собой, борется с вирусом, с миллиардами клеток собственного тела, но проигрывает. Лезвие то и дело мелькает в паре сантиметров от головы Томаса, норовя содрать кожу. Он понимает, что это уже конец, и даже готов принять смерть, закрывает глаза. Чувствует, как Ньют налетает на него, но не понимает, почему еще не чувствует боли в области сердца. Он открывает глаза и обнаруживает, что лицо Ньюта лишь в паре сантиметров от его собственного, а рука тревожно цепляется за плечо, как за последний рубеж. Томасу достаточно пары секунд, чтобы убедиться, что друг все-таки победил в схватке с собой. Он пробегается взглядом по его лицу. И даже в спутанных волосах, черных зрачках и окровавленных губах находит в остатки старого, родного. Что-то утыкается меж его ребер, и приходит запоздалое понимание, что лезвие обращено совсем не к нему. Вестник смерти, облаченный в сталь, наполовину торчит из грудной клетки друга. Кровь начинает сильнее течь изо рта, и Ньют, его настоящий солнечный Ньют улыбается. Слегка приподнимает уголки губ, показывая, что сейчас все хорошо. Все правильно. Он будто утешает Томаса, заявляет, что и сейчас не боится, и не боялся никогда. Ньют произносит тихое: — Томми. И падает вниз, навсегда закрывая глаза. Томас все-таки чувствует боль в области сердца, потому что не смог, не успел, не спас. *** Дорогой Томми, Спасибо, что был мне любовью якорем другом. Ньют.