After the sundown

You used to captivate me Раньше ты очаровывал меня By your resonating light Своим внутренним светом. But now I'm bound by the life you left behind Но теперь я привязана к тебе жизнью, которую ты оставил позади. Your face it haunts my once pleasant dreams Твоё лицо преследует меня в моих когда-то прекрасных снах, Your voice it chased away all the sanity in me А твой голос лишил меня разума.

Evanescence – My Immortal

Каждый день в голове Томаса происходит настоящая ядерная война. Он чувствует, что чего-то в его жизни не хватает, и это явно не просто тупая боль от потери друзей, а что-то большее. То, что гложет его изнутри, не дает спокойно есть и спать, то, что донимает его мысли каждую секунду. Как будто у него отобрали жизненноважный орган: вроде еще живет, но чувствует, что если не вспомнит, то умрет. Он до слезящихся глаз пялится в стену, часами неподвижно сидит и пытается победить свое сознание: амнезию, появившуюся у него после той драки с Дженсоном (кулак у него, конечно, был поставлен что надо) и надоевший имплант, который, как оказалось, Тереза извлекла не полностью, но немного повредила при их мини-операции. Он хочет заставить себя вспомнить, зацепиться хоть за какую-то деталь из прошлого, выловить ее в закоулках своего разума, развернуть эту фальшивую обертку, данную ПОРОКом, прямо как конфету. Каждое такое погружение внутрь сознания вызывает страшную головную боль, и Томас чувствует, как все пульсирует внутри черепной коробки. Когда он закрывает глаза, то оказывается в темноте, будто бы перед началом фильма в кинотеатре. После темноты мелькает вспышка света, и тут Томас снова проживает свою маленькую, длиной в год, новую жизнь: без воспоминаний и прошлого. Он стоит в пустоте, и вокруг него ничего кроме всепоглощающей черноты, пытается сделать шаг в сторону, но не может. Будто бы что-то крепко держит его. В голове все мешается, мысли вертятся беспорядочным вихрем, но сколько Томас ни старается зацепиться за них, у него ничего не выходит. Он кричит в пустоту, надеясь, что кто-нибудь откликнется ему. В голове как будто идут часы, и с каждым их тиком беспомощность овладевает им все сильнее. Неужели так выглядит его подсознание? Непонятное, темное, бесформенное ничто? Парень прикрывает глаза и глубоко вздыхает. Вроде бы он уже несколько раз пытался найти в себе воспоминания, но каждый раз оказываясь в пустоте, он ощущает, как паника кипятком обрушивается на него. Кожей он чувствует, что вокруг что-то движется, и широко распахивает глаза. Вокруг летают десятки картинок: яркие, бледные, черно-белые, большие и маленькие, блестящие и матовые, подернутые дымкой и как будто пожелтевшие от времени. На всех изображены разные кадры из его жизни: глэйдерские, будто вчерашние будни, раскаленные пески пустыни, друзья, ПОРОК, Последний город. Среди таких знакомых картинок Томас видит и новые, невиданные раньше. Он в момент преодолевает расстояние до первой картинки - она не слишком четкая, густой туман, стоящий перед ней, мешает ему разглядеть все. Парень неуверенно протягивает руку вперед, касается кончиками пальцев белесой дымки и тут же отдергивает руку. Ужасный холод проходится по всему телу. Кажется, что сердце бы покрылось ледяной коркой, если бы он не убрал свою руку так быстро. Но уже поздно. Его затягивает внутрь "фильма". Томас снова оказывается посреди той заброшенной станции, и Ньют лежит возле его ног. Слезы наворачиваются сами собой, но он лишь крепче сжимает кулаки, не позволяя себе разомкнуть глаза. Чтобы вспомнить, нужно пережить все это снова, не сорваться перед тем самым моментом, как в сотни предыдущих раз, не закричать, не зайтись в беззвучных рыданиях и приступе ненависти к самому себе. Одна половина кричит, что вот оно, рядом, письмо, в котором Ньют говорит, что не винит Томаса и благодарен ему за те часы, недели, месяцы, которые они провели вне надоевших стен. Но вторая кричит еще громче, надрываясь, что Томас мог спасти его, но из-за собственной глупости и стремления спасти Минхо и разобраться с Терезой он совсем позабыл о друге, за что теперь каждую ночь видит в кошмарах одну и ту же сцену. Ньют поднимается с земли и застывает, глядя полностью черными глазами на Томаса, и лишь одно неверно сказанное "Ньют" срывает остатки контроля над шизом, и парень набрасывается на Томаса. Они катаются по земле, и кажется, что атмосфера вокруг накалилась до предела, и воздух жжет горло сильнее раскаленной стали. Томас находится в своем теле и физически чувствует, как ему не хочется наносить удары, но он всего лишь пленник собственного подсознания, событий полугодней давности, которые перевернули жизнь вверх дном так, что она никогда не будет прежней. — Томми, убей меня! В тот момент Томас был одержим целью обезопасить себя и Ньюта, продержаться до прибытия сыворотки, но теперь он видит, что шансов не было. Черные вены полностью оплели тело, волосы слиплись в один комок, а взгляд был безумнее миллионов, увиденных до этого. Ньют боролся, запихивал шиза куда-то на задворки сознания, в редкие минуты просветления извинялся перед Томасом и просил о последней услуге, потому что знал, что это единственное, что остановит его. Ньют боролся с миллионами клеток в своем теле, с Томасом, с собой и победил. Вынырнул из темноты, в последний раз произнес "Томми" и упал, уверенный, что больше не будет обузой для друзей, не заставит их страдать, не причинит вреда Томасу. Его Томми. Веки уже подрагивают, и глаза вот-вот готовы открыться, чтобы не давать их обладателю ложных надежд, не оживлять в памяти того, кто и так в ней отпечатан посмертно, не причинять еще больше боли. Томас поспешно отходит от непонятной картинки и двигается к следующей. Она небольшая, и по виду больше похожа на вырезку из старой газеты - местами выцветшая и пожелтевшая, дунь на нее - и она разлетится прахом по земле. Рука только касается изображения, а легкие Томаса наполняются ужасным смрадом. Пахнет сыростью, тухлыми яйцами и гнилью. Он кашляет и падает на колени, стараясь подавить рвотный позыв. Запах никак не уходит, и, как парню кажется, чувствуется даже на кончике языка. Этот запах ему прекрасно знаком. Запах Жаровни, крови, смерти. Вокруг него лишь одни дюны и песок, над головой грязно-серое небо, и такие же мрачные надежды на спасение из этого Ада. Томас озирается в поисках своих спутников и видит их. Вокруг него все друзья, целые и невредимые, здоровые, и ему хочется подольше задержать это мгновение или вообще остаться в нем навсегда. Он снова чувствует горечь от того, что вытолкнул совершенно неподготовленных друзей в пустыню, начав игру на выживание, финал которой, кажется, не наступил и в Тихой Гавани. Ему хочется биться в истерике, просить прощения у Ньюта, но изо рта вылетают ровно те же слова, что и были сказаны раньше, и ему ничего не остается, кроме как заснуть в Жаровне, а проснуться в пустоте. Томас невольно отмечает, что все картинки вокруг него довольно нечеткие, размытые, но лишь высокие стены Лабиринта и Глэйд выглядят яркими и запоминающимися. Самое начало. То, с чего началось их приключение. Вдруг откуда-то дует ветерок. Легкий, почти невесомый, свежий и прохладный. Томас поворачивает голову в сторону и видит еще одну картинку. Она больше предыдущей, насыщенная красками, а по ней бежит водная рябь. От картинки исходит мягкий белый свет, как от утреннего солнца. Парень устремляется к ней, стараясь вдохнуть как можно больше чистого воздуха. Как только он приближается к ней, то слышит тихое бормотание. — Томми, Томми... — тихо зовет мягкий голос. И Томас доверяет ему. Смело протягивает руку вперед и оказывается в белом коридоре, который кажется ему на удивление знакомым. Он крутится на месте, рассматривая бесконечные ряды одинаковых дверей с синими табличками, но одна из них привлекает его сильнее всего. "Жилой отсек А2. Томас" Он аккуратно берется за ручку и толкает дверь вперед. Перед глазами мелькает вспышка, и он снова видит идеально белый цвет. Белые стены, кровати, потолок, письменный стол. Он не может сделать и шага внутрь, потому что белый цвет он уже давно ненавидит. Это цвет ПОРОКа, докторов, бесконечных проверок, цвет листа, на котором должна была быть выведена формула лекарства и мертвой, бледной кожи. Он с затаенным дыханием продолжает смотреть внутрь, пока все тот же голос не окликает его: — Эй, Томми, ты чего застыл? Идем, у нас мало времени. В одном из далеких проходов мелькает знакомая блондинистая макушка, и Томас, не веря своим глазам, бросается следом. Внутри беснуется чувство какой-то скрытности, опасности, будто бы сейчас они сделают что-то запретное, будут стоять на тонкой грани между тем, чтобы попасться или сохранить свое приключение в тайне. Большой Томас пытается вести себя естественно в своем же теле. Он смотрит на чистые белые руки, непокрытые шрамами, не ощущает в области живота ноющей боли от пули, и даже чувствует, что вместо крови и смерти от него пахнет чистотой и порядком. Какой-то частью он чувствует, что это уже привычно ему. Настолько въелось в душу, впиталось в сердце и разум, что уже за пару минут он способен не удивляться каждой мелочи в блестящем коридоре, кроме одной. Ньют идет впереди, ведет по многочисленным проходам, поднимаясь все выше и выше. Не успевает Томас оглянуться, как голова мальчишки уже мелькает на очередной лестнице, и он еле поспевает за ним, за что получает смешки и пару легких подзатыльников. Ему до жути непривычно видеть Ньюта, которому тут от силы лет тринадцать, если не меньше. В этом воспоминании он совсем другой: еще не окрепший худой мальчишка с растрепанными во все стороны волосами, и почему-то Томас уверен, что Ньюту за них не раз попадало от работников ПОРОКа. Единственное, что оставалось в нем неизменным, так это взгляд. Томас пару раз заглядывает ему прямо в глаза и видит знакомые светло-карие проблески, взрослый и глубокий взгляд, ищущий ответы в самых далеких закоулках души. Ньют приводит Томаса к лестнице, ведущей на крышу, и первый вскакивает на нее, поднимаясь все выше и выше. Томас изо всех сил старается не греметь подошвами о железные перекладины и облегченно вздыхает, когда люк над головой открывается, и он наконец-то может скрыться во мраке ночи. Ньют уже лениво облакачивается на поручни крыши и с затаенным дыханием смотрит на небо. Оно удивительно синее и живое, совсем нетронутое солнечными вспышками и целыми дюнами песка, которые ветер перегонял с места на место. На синем полотне словно маленькие бриллианты выделяются звезды, складываются в причудливые узоры созвездий. Томас видит, с каким интересом Ньют наблюдает за небом, и старается соответствовать ему. Когда Ньют расстилает свою широкую не по годам куртку и ложится поверх, Томас занимает место подле него и продолжает наблюдать за небом. Но он осознает, что никогда не будет видеть в нем того, что видит Ньют. В холодных стенах ПОРОКа ему давали сухие знания и факты, и планета уже не планета, а "небесное тело, вращающееся по орбите вокруг звезды или её остатков..." Перед собой он видит созвездия, их названия, координаты каждой звезды, "официальную обложку", и в груди больно колет от того, что он никогда не поймет то, что чувствует Ньют, глядя на звезды. Они лежат так неизмеримо долго (или сколько времени может поместиться в тех двадцати минутах, которые отсчитывали стрелки на наручных часах Томаса), чувствуют рядом с собой живое, человеческое тепло и просто наслаждаются теми мгновениями, в которые им позволено быть собой, а не ломать себя под непонятные стереотипы ПОРОКа. Лунный диск ползет все дальше по небу, пока его свет не наползает Ньюту на глаза, и тот не поворачивается в сторону Томаса, что-то бурча себе под нос. Он пытается закрыться от назойливой луны рукавом своей кофты, но вскоре бросает эти попытки. Томас тихо смеется и тоже перекладывается на бок. В это время Большой Томас украдкой смотрит на друга и пытается запомнить каждое мгновение, вздох и чувства, которые он ощутил. Ньюту холодно, и он придвигается все ближе к Томасу, не отрывая взгляда от неба, пока его голова не касается плеча друга. Друг много возится, и от этого волосы щекочут шею Томаса, но тот не обращает на это внимания, потому что сердцебиение застывает на пару секунд, а затем снова возвращается в свой привычный ритм. Большой Томас никогда и не задумывался, было ли в его жизни что-то настолько эфемерное и хрупкое. Бесконечная погоня в Лабиринте и Жаровне на давала шансов долго размышлять над прошлой жизнью, и стоило лишь выловить из закоулков разума новое воспоминание, как продолжалась беготня, и оно уже становилось никому ненужным. Иногда он действительно ощущал нехватку какой-то нежности и теплоты, хотя и знал, что она обязательно была от мамы, которая, чтобы спасти сына от смерти, отдала его в ПОРОК. И он никогда не думал, что получит такие же эмоции от общения с Ньютом, от того, что они оба лежат на крыше, кажется, непозволительно близко, и просто смотрят на звезды, понимая друг друга без слов. Из раздумий Томаса вытягивает мягкий голос Ньюта: — Ты помнишь что-нибудь о детстве? Какую-нибудь деталь, которая приносит приятные воспоминания? Томас уже уверен, что Ньют помнит что-то необычное и хочет этим поделиться, но из искреннего интереса спрашивает и его. — Нет, — отвечает Томас и слегка морщится. Ему до сих пор кажется, что жизни "до" никогда не было, особенно после того, как ему дали новое имя. Ньют не заставляет ждать. — А я помню, — замолкает на пару секунд, обдумывая слова. — Как мы с Лиззи придумывали собственные волшебные миры и, кстати, один из них очень похож на наш нынешний. Я придумал, что Земля была сожжена огнем, и люди от отчаяния сходят с ума, а Лиззи тогда сказала, что соберется группа людей, которая спасет все человечество и Землю. Ньют явно намекает на ПОРОК, но голос его звучит как-то грустно и обреченно, будто бы он совсем не верит в счастливый исход. В теле Томаса борются две стороны: одна, детская, говорит, что ПОРОК уже на пороге открытия лекарства, и обязательно спасет мир, а другая, взрослая, совсем недавно оказавшаяся в этом теле, отмечает поразительную проницательность Ньюта и грустно добавляет, что группа людей, "спасших" человечество (вернее, его часть), это сами глэйдеры и Правая рука. Боль разъедает душу, потому что друг даже не подозревает, какие судьбоносные решения будет принимать в будущем. Ньют как-то резко садится, подтягивает колени к себе, и Томас, не понимая, что творится с другом, так же вскакивает и располагается рядом. Он не смотрит на Ньюта, потому что видит, как тот немного дрожит и глубоко вздыхает, пытаясь собраться с мыслями. Лучше сейчас на него не давить и просто подождать, потому что если Ньют решил сказать ему что-то настолько важное, что ему самому требуется время, то он обязательно это сделает и не отступит. Ньют что-то долго чертит пальцем на своем запястье, прежде чем начать говорить: — Когда я был еще маленьким, мама, — последнее слово от начала и до конца пропитано болью. — Рассказывала мне одну легенду, о любви. Она гласила, что настоящие союзы заключаются на небесах, под светом солнца и луны. Забавно, правда? — Ньют повернул к нему голову, его глаза были влажными. Шестеренки в голове Томаса лихорадочно крутятся, соображая. Ни "старший", ни "младший" не верят, что происходящее может быть реальным, и в груди клокочет какое-то незнакомое чувство, потому что сердце уже давно все разгадало, и лишь разум отказывался принять это. С запозданием Томас отмечает, что они с Ньютом сидят прямо в центре круга из лунного света, и когда он замечает это, круг будто бы вспыхивает еще ярче, освещая лицо Ньюта, все еще внимательно наблюдающего за ним. Дорожка от одинокой слезы Ньюта слегка поблескивает и медленно пропадает. Томас читает во взгляде друга то, что никогда не видел прежде: тревогу, нежность и любовь. Широкую и безграничную любовь, от которой мир вокруг Томаса становится блеклым, и лишь Ньют выделяется на его фоне. Он осторожно подбирается ближе и оставляет поцелуй на губах Томаса. Короткий, всего в пару секунд длиной, но значащий для них обоих целую вселенную. Их лица всего в паре сантиметров друг от друга, и Томас чувствует прерывистое дыхание Ньюта на своих губах, а тот в свою очередь ощущает, как внутри Томаса все переворачивается с ног на голову из-за него. Рука Томаса лишь крепче сжимает ньютову, отдает все свое тепло похолодевшим пальцам. И Томас видит, как Ньют заметно расслабляется, понимая, что Томас не хочет врезать ему или скинуть с крыши, сказать слова отвращения и ненависти. Это словно знак, что Томас согласен. Это ответ, отбросивший все страхи и предрассудки. Оба продолжают смотреть друг другу в глаза, пытаясь осознать то, что произошло. То, что теперь никогда не изменить. То, что скрепили небеса, пусть даже и в легенде. Томасу хочется подольше сохранить этот хрупкий мир для них двоих, но где-то сзади слышится металлический стук, а затем топот, кажется, сотни ног. Их обоих вздергивают на ноги, и Томас кричит, когда видит, что Ньюта скрутили словно преступника. Парень пытается вырваться, но куда ему, худому мальчишке против хорошо обученных наемников? Томаса и самого держат чьи-то крепкие руки, множество голосов приказывают заткнуться, но он не успокаивается, и что-то тяжелое ударяет его по голове. Последнее, что Томас видит перед тем, как закрыть глаза, это как игла входит в шею Ньюта, а властный голос вещает: — ПОРОК - это хорошо.

* * *

Томас открывает глаза. Томас плачет, потому что считал, что не успел сказать тех самых важных слов, и это действительно так. Но зачем ему нужны слова, когда воспоминания говорят сами за себя? Он всегда корил себя за то, что не сделал первый шаг, но, как оказалось, первый и самый главный шаг был сделан еще задолго до всего этого. Ньютом. Томас плачет, потому что сердце больше не стискивают невидимые путы, потому что наконец чувствует, что нашел тот самый момент, ту часть головоломки, которой не хватало его душе. — Настоящие союзы заключаются на небесах, — шепчет он себе под нос, и теперь точно понимает, что это значит. Вопрос в голове возникает сам собой: если они заключаются на небесах, то где же расторгаются? В пустоте, непонимании или смерти? От кинжала или под землей? Если так, то почему он до сих пор чувствует обжигающую боль и давится слезами? Ответ приходит так же быстро, как и вопрос: такие союзы никогда не рушатся. Они избраны вселенной, и никакой земной силы не хватит, чтобы разрушить ту связь, которая установилась между ними. Поэтому в Лабиринте они сразу нашли общий язык, поэтому Ньют всегда защищал его, поэтому безоговорочно доверял и шел с ним до самого конца, наплевав на себя. Пусть его разум и не помнил многого, помнило сердце, которое никогда не обманешь. Томас хватает ручку и листок бумаги, на котором выводит убористым почерком: "Еще до Лабиринта нас небеса связали. Когда-нибудь мы встретимся, я обещаю, но у вселенной на нас другие планы." Он смотрит, как языки пламени пожирают записку, и надеется, что это достойный ответ на последнее послание Ньюта.