Куколка

В комнату М-21 Франкенштейна привлёк настойчивый негромкий стук. Видимо, выходя, модифицированный неплотно закрыл окно и теперь оно постукивало при порывах ветра. Вернётся троица охранников не раньше, чем через пару часов, дождавшись, пока Тао переместит и перенастроит камеры наблюдения, проверяя охват всего периметра школы — такое рвение в выходной день Франкенштейн, как директор учебного заведения, считал в высшей степени похвальным. Обычно он не любил заходить к своим подопечным в их отсутствие, но и менять треснувшее стекло из-за такой мелочи ему бы не хотелось. Открыв незапертую дверь и пройдя прямо к постукивающему окну, он плотно закрыл его, повернул ручку до упора, фиксируя положение, и направился обратно к двери. Все это время его не покидало зудящее ощущение какого-то нервирующего несоответствия — что-то в комнате казалось ему странным. Что-то неправильное? Что-то не на своём месте? Что-то лишнее? Что-то, что непривычно воспринималось в комнате М-21? Франкенштейн осмотрелся более внимательно — взгляд его наткнулся на маленький тёмный предмет возле ножки кровати. Вот оно! Франкенштейн нахмурился — вроде такая мелочь, но беспорядок всегда раздражал — и нагнулся за маленькой вещицой. Прошло уже довольно много времени, а он всё ещё неверяще крутил находку в руках, изучая так и этак и не понимая... Не понимая. В очередной раз сняв защитный колпачок, Франкенштейн вновь убедился в своей правоте — помада. Обычная женская помада. Цвета чуть тронутых увяданием розовых лепестков, душистая, с крошечными бороздками на красящей поверхности, словно у владелицы сухие губы, почти новая, если судить по количеству оставшегося стержня и идеальному состоянию футляра, срез острый и односторонний — строптивая дамочка... И эта помада была обронена возле постели М-21. Возможно, даже прямо на неё, а потом футлярчик незамеченным скатился на пол, когда кто-то торопливо поправлял простыни и одеяло... Внутри Франкенштейна поднялось тяжёлое раздражение. Такого от осторожного и замкнутого оборотня он не ожидал. И как давно это длится, интересно? Можно было бы, конечно, поднять записи с установленных в доме камер Тао и увидеть всё самому, но не факт, что М-21 не попросил товарища удалить некоторые из них или, возможно, сам стёр, как некогда затирал отчёты в лаборатории Союза. Нет, Франкенштейн никогда и не надеялся, что к нему будут приходить за благословением на блуд. К тому же он сам очень долго убеждал модифицированного чувствовать себя здесь как дома. И вот... кажется, убедил. Любопытно, и как же выглядит избранница? Франкенштейн чувствовал, что она ему априори не нравится. Женщина, которая украдкой приходит в мужскую спальню для торопливого буйства страсти, а потом поспешно собирается, перетряхивая свою сумочку на разворошенных простынях, словно за ней гонится стая собак — такая женщина, с его точки зрения, не заслуживала особого уважения. Может, стоит намекнуть на это М-21? Франкенштейн раздражённо задушил в зародыше этот неожиданный и какой-то родительский порыв — Двадцать первый был уже взрослым мальчиком. Очень даже, как оказалось. Наверное, стоило бы оставить футляр там, где он его обнаружил, и постараться забыть обо всём, но Франкенштейн забрал его с собой, намереваясь вручить лично модифицированному и посмотреть на его реакцию. Ну и ещё дать понять, что скрываться всё-таки необязательно. «Так и поступлю», — решил Франкенштейн и опустил в карман маленький цилиндр. Троица прибыла чуть позже намеченного. Довольный собой Тао распинался о тонкости проделанной работы и уверял, что теперь можно будет точно узнать даже о том, сколько мошек залетело на школьный двор; М-21 и Такео, которым наверняка досталась вся физически-трудоёмкая часть работы, в гораздо меньшей степени пылали энтузиазмом, а ощутив мрачное расположение духа домовладельца, все трое и вовсе поспешно ретировались. Спустя пару минут Франкенштейн постучал в комнату М-21. — Да? — вопросительно поднял бровь оборотень, закрывая за вошедшим дверь. — Что-то случилось? М-21 напрягся — не каждый день к нему заглядывал хозяин дома, да ещё и в скверном настроении. Наверняка какие-то тревожные вести. Но почему именно к нему? Неужели что-то связанное с Союзом и Кромбелем? — У тебя окно осталось открытым, — отстранённо начал Франкенштейн, медленно опуская руку в карман. Такое странное начало беседы ещё сильнее обеспокоило. — А вот это, — Франкенштейн протянул ему небольшой предмет, — наверняка кое-кто хотел бы получить обратно. М-21 похолодел. Он совершенно точно узнал то, что протягивал ему Франкенштейн на открытой ладони. Вот же чёрт! Да такого в страшном сне не могло привидеться. И как это попалось ему на глаза?.. И почему именно Франкенштейну, а не Тао, который бы лишь от души поржал, или Такео, который просто проигнорировал бы? — Спасибо, — стараясь не выдать паники и смущения, М-21 осторожно взял протянутый черный кейс. — Не за что, — сухо ответил Франкенштейн. — И в следующий раз имей в виду: твоя... гостья может не собираться в такой спешке, чтобы не забывать вещи на постели. М-21 нахмурился, вопросительно глядя на учёного: — Моя?.. — Почти все проживающие здесь, — не обращая внимания на проскользнувший вопрос, продолжил Франкенштейн заготовленную для неразумного домочадца речь. — Адекватные взрослые люди. И все с пониманием отнесутся к тому факту, что в твоей комнате может находиться женщина... — Я не... это не... — озадаченно попытался протестовать М-21. Но Франкенштейна уже было не остановить: — Более того, я признаю тот факт, что в жизни мужчины весьма значительную роль играет женское общество и непосредственно секс... — Секс? — оторопело повторил М-21, приподнимая бровь. — Чёрт возьми, Франкенштейн... Да это моё! — Да, именно сек... Что? — Франкенштейн устало помассировал переносицу. На такие глупые отговорки он не рассчитывал. — М-21, — терпеливо уточнил он, — это — помада. Женская помада... — Да я, вообще-то, в курсе, что это, — насколько можно язвительно прокомментировал Двадцать первый. — И как этим пользоваться — тоже. — Ты, — Франкенштейн выделил это слово голосом, — пользуешься женской помадой? — Да... И мне чертовски идёт, — защитным и одновременно вызывающим жестом сложил руки на груди М-21, которого уже начинала злить необходимость третий раз повторять то, что и один раз озвучить было непросто. Да, злость была отличной альтернативой стыду. От такого странного признания всё раздражение Франкенштейна словно рукой сняло. Он присел на край постели и оперся подбородком о сцепленные ладони. К подобному разговору он не был подготовлен... — Спасибо, что так откровенен, — пробормотал он. — Не хочу, чтобы ты и дальше думал, будто я таскаю в твой дом проституток, — с лёгким отвращением в голосе произнёс М-21, опираясь о стоящий возле кровати стол. — Во-первых, я бы и не подумал о проститутках, — поморщившись, возразил Франкенштейн. — Я бы скорей заподозрил, что у тебя появилась подружка. М-21 беззвучно фыркнул. — А во-вторых, это и твой дом тоже. И ты волен приводить, кого захочешь. Если, конечно, это не доставляет неудобств остальным жильцам. — Да понял я, — попытался усмехнуться М-21. Надо отметить, у него почти получилось. Франкенштейн молча сидел на постели, глядя на сцепленные перед собой пальцы. Он чувствовал себя растерянным и — ладно, придётся признать — очень бестолковым родителем, который не знает, как реагировать на известие о том, что его мальчик неравнодушен к косметике. С другой стороны, Франкенштейн очень оценил, что М-21 рискнул поделиться с ним своим маленьким секретом, вместо того, чтобы соврать, подтвердив неверную догадку. Надо же: нашему прямому и упёртому оборотню показалось, что быть заподозренным в тайной связи с женщиной гораздо неприятнее, чем признаться в том, в чём он признался. Он... что? Он сказал, что помада принадлежит ему и он ей пользуется. Для чего? Для собственного удовольствия? На спор? В комнате висела недосказанность, и она раздражала обоих. Наконец, М-21 молча пересёк помещение, сдвинул в сторону дверцу шкафа и, покопавшись на одной из полок, вернулся с небольшим тюбиком в руках и протянул его Франкенштейну. Внутри прозрачной упаковки находилась мягкая масса бледно-бежевого цвета. — Мой шрам, — терпеливо пояснил М-21. — Я думал, что смогу что-то вспомнить из прошлого, если представлю, как выглядел до того, как получил это уродство. Но как-то не сработало, — он криво усмехнулся, в этот раз вполне искренне, глупости собственной затеи. — А теперь, иногда. Довольно редко. Я пользуюсь этим, когда мне хочется ненадолго его скрыть. — Знаешь... — Франкенштейн задумчиво вертел в руках полупустой тюбик, осознавая всё услышанное. — Я ведь могу просто убрать его. Если хочешь. И это не уродство, — с запозданием сердито поправил он. М-21 лишь отмахнулся от этого замечания. — Нет, — уверенно ответил он. — Мне не нужно от него избавляться. Я такой столько, сколько себя помню, не хотелось бы терять ещё и это. Просто... иногда хочется о нём забыть. А для «иногда» этот способ вполне подходит — у того, кого я вижу при этом в зеркале, точно нет никаких связей с оборотнями, лабораторией и Союзом, — ироничная ухмылка М-21, обращенного в свои мысли, пробудила во Франкенштейне новую волну навязчивого любопытства. Теперь в голове роились другие вопросы и, раз уж беседа так затянулась и уже приняла столь неожиданный оборот, он не видел никаких причин не выяснить всё до конца. М-21 резко замолчал, поняв – допизделся. Как последний дурак, допизделся по полной... Он медленно перевёл взгляд на Франкенштейна и почти дословно прочитал в его фанатично поблескивающих глазах свой приговор. — А могу я, — мягко спросил тот, — увидеть... это? М-21 мог отказаться. Он чувствовал, что может и что Франкенштейн тогда оставит его в покое — на этот раз. Но проблемы, отложенные на потом, имеют неприятное свойство всплывать снова в самый неподходящий момент, попутно увеличиваясь в размерах. — Оно того не стоит, — предпринял он довольно слабую, даже на его взгляд, попытку. — А вот это уже позволь решать мне самому, — нахмурился Франкенштейн. — И после того, как увижу. На мгновение он забеспокоился, а не слишком ли много строгости пробралось в ответ. Но что уж делать, так он был устроен — исследователь до мозга костей, и он терпеть не мог, когда кто-то пытался делать за него выводы. Однако эта незапланированная интонация, неожиданно, дала нужный эффект. М-21, сцепив зубы, ответил: — Возвращайся через полчаса. — Хорошо, — согласился Франкенштейн, поднимаясь. — И вот это, — он поставил вертикально на край стола кейс с помадой, — я хотел бы сделать сам, если позволишь. Через условленное время он вновь постучал в комнату М-21. — Франкенштейн? — послышалось из-за двери. — А ты ждешь кого-то ещё? Створка открылась, пропуская его в комнату, и сразу же М-21 поспешно её захлопнул и щёлкнул замком, привалившись к гладкой поверхности — не понятно для чего: то ли в стремлении полностью оградиться от возможного вторжения, то ли просто нуждаясь в опоре. Небрежно-изящным, совершенно незнакомым жестом он отбросил с глаз упавшую прядь пепельных волос и прямо взглянул на Франкенштейна. Тот смотрел и не узнавал в стоящей перед ним девушке ехидного оборотня. Ровно до тех пор, пока тот, криво ухмыльнувшись, не бросил: — Ты как будто призрака увидел. — Скорее, фею, — усмехнулся в ответ Франкенштейн, подходя ближе и оглядывая М-21 с ног до головы. Признаться, у него упоминание о мужчинах, использующих косметику, первым делом вызывало мысли о перьях и блёстках или, что больше вязалось со звериной сущностью М-21, цветных мехах. Следом в ассоциативном ряду шли средневековые аристократы в напомаженных париках и с напудренными в несколько слоев лицами. На М-21, к счастью, не было ни пушистого боа, ни парика. Одежда на нём была не откровенно женская, а, скорее, унисекс... Неброская, пожалуй, даже намеренно-неприметная: простые джинсы, серая футболка с цветным принтом на... груди? Франкенштейн с любопытством разглядывал легкую выпуклость под рисунком. Присмотревшись, он заметил тянущиеся через плечи за спину тонкие полоски, проступающие сквозь ткань футболки. Не особенно препятствуя порыву собственного любопытства, он протянул вперед руку и провел пальцем, прощупывая бретель. М-21 носил женское бельё под женской одеждой? Взявшись за край футболки, он потянул её вверх, открывая взгляду удививший его предмет. И в самом деле лифчик... такой же неброский, как и вся остальная одежда. Цвет персика, хлопковая ткань, маленькая гладкая чашка, с вставками внутри, если судить на ощупь. Интересно, а ниже что? Руки уже с упорством истинного исследователя расстёгивали ремень на джинсах и сражались с пуговицами. В открывшемся зазоре показалась такая же персиковая ткань. Франкенштейн притянул чуть ближе чужие бёдра, пытаясь рассмотреть получше: гладкую поверхность украшала лишь целомудренно-белая тонкая полоска кружева, пущенная по краю. «Бельё девочки, а не женщины», — подумал Франкенштейн, прежде чем его настойчиво схватили за запястья... Пришлось подавить исследовательский интерес и вернуться к реальности. А в ней... Перед ним стояла прижатая к двери девушка, которой он задрал майку до подмышек, облапал ненастоящую грудь и бесцеремонно забрался в штаны. И этой девушкой был М-21. — Босс... — осторожно позвал тот. — Твои руки находятся не там, где принято наносить помаду. — А твой бюстгальтер находится не там, где принято носить грудь, — машинально огрызнулся Франкенштейн, но руки убрал. Без лишней спешки, спокойно и с достоинством. — Да нихрена подобного, — уверенно возразил М-21. — Делай уже, что собирался, и закончим этот маскарад, — пробормотал он, подставляя лицо и приглашающе поднимая на уровень глаз маленький цилиндр губной помады, другой рукой он поспешно одернул вниз футболку. Франкенштейн взял футляр из чужих, едва заметно подрагивающих пальцев, и аккуратно заправил за уши М-21 вновь выбившиеся пряди. Лицо перед ним было знакомым и чужим одновременно, и очень привлекательным, следует отметить. Даже по его высоким стандартам М-21 выглядел... милашкой. — Ты покраснел, — отметил он. — Так, вроде, есть от чего... — буркнул М-21, застёгивая металлические пуговицы на джинсах и затягивая ремень. Франкенштейн возражать не стал. Прокрутив основание тубы до упора, он полностью выдвинул цветной стержень и, приподняв за подбородок лицо М-21, примерился к своему «холсту». Шрам и правда почти не был заметен — лишь лёгкая неровность напоминала о нём, но, наверное, это под силу замаскировать только театральному гриму. А вот цвет был совершенно ровный, ни намёка на болезненную розоватость старого шрама. Контур губ был немного затёрт корректирующей субстанцией, так что Франкенштейну предстояло подрисовать его заново. М-21 опустил чуть тронутые тушью ресницы и разомкнул бледные губы. Франкенштейн повел розовым стиком по податливой поверхности. Ощущения были странными, но приятными... Ему прежде доводилось только видеть, как красятся женщины, и пробовать помаду с женских губ, а вот наносить её на кого-то самому было в новинку. Но руки врача есть руки врача, так что ни одним дрогнувшим движением он не смазал краску, даже в опасно-неровном месте скрытого шрама. М-21 сжал губы, распределяя помаду движением, таким естественным для любой женщины, но таким непривычном в исполнении угрюмого оборотня. Франкенштейн нахмурился — цвет на коже был совершенно иным, едва заметным, почти прозрачным, оставляющим на губах лишь естественную для молодой здоровой девушки розоватость и призывный влажный блеск. Но ему хотелось больше цвета. Франкенштейн вновь коснулся помадой губ и надавил чуть сильнее, приминая скользящую розовую кожу, и вдруг стик подломился у самого основания и, кувыркнувшись между поспешно подставленными пальцами М-21, упал на пол. Раздался тихий деликатный стук. В глазах Двадцать первого при этом звуке мелькнуло нечто похожее на облегчение — неловкая пытка прекратилась. Он выскользнул из заключения между Франкенштейном и закрытой дверью и подошел к столу. Франкенштейн наклонился и поднял с пола сиротливо лежащий кусочек спрессованной душистой розовой субстанции, в его руке тот начал подтаивать, оставляя цветные разводы. — Извини, — он чувствовал себя так, словно сломал чужую игрушку. Очень-очень личную игрушку. И, вообще-то, так оно и было. — Да забудь, — вернувшийся М-21 бумажной салфеткой взял из его ладони отломившийся кусок, тщательно отерев запачкавшиеся пальцы, и, завернув сверток плотнее, отправил в мусорное ведро. — Ну что, увидел всё, что хотел? Может, теперь оставишь меня, чтобы я мог всё это снять? — Почему так поспешно? — удивился Франкенштейн. Ему показалось досадным, что этот старательно созданный очаровательный образ просуществует так недолго. — А что, предлагаешь к обеду так спуститься? — язвительно приподнял бровь М-21. Франкенштейн перебирал в голове возможные варианты. — Давай прогуляемся, — задумчиво предложил он, наконец. — В качестве извинения за испорченную помаду подберём замену. — Ты шутишь? — теперь М-21 смотрел на него, как на опасного сумасшедшего. — Да ни за что в жизни я не пройдусь по дому в таком виде. Франкенштейн мгновение обдумывал возражение. — А как ты выходишь обычно? — деловито осведомился он. — Выбираюсь через окно, — фыркнул оборотень. — Правда? — Нет! — М-21 одновременно ощущал беспомощное отчаяние и желание рассмеяться. — Я… я никуда с тобой не пойду, и точка, — отрезал он. — Ты привлекаешь слишком много внимания. — Я привлекаю?— удивился Франкенштейн. — Босс, быть дурачком тебе не идет, — осуждающе нахмурился Двадцать первый. — Слушай, да это же сумасшествие, — обратился он к более разумным доводам. — Выходной день, толпы народу — все школьники шатаются по городу. Ещё не хватало столкнуться с твоими учениками. Как ты планируешь им объяснять, что это с тобой за девка, сложением и внешностью похожая на школьного охранника? — Не «девка», а «девушка», — поправил Франкенштейн, но под негодующим взглядом поспешно сдался. — Ладно. Убедил. Сегодня никуда не пойдём. После этого он позволил подтолкнуть себя к выходу. — А ты не приврал, — задумчиво бросил он уже у самой двери. — Тебе, действительно чертовски идёт. Хорошо, что через закрытую дверь не было видно, как М-21 покраснел даже сквозь слой макияжа. И что это, чёрт возьми, было ещё за «сегодня» перед «никуда не пойдём»?..