Forgive Me, Father, For I Have Sinned

– Странный вопрос. Особенно, если задаешь его священнику. Регис смеется, правда, тихо, и Геральту кажется, что в этом смехе нет ничего веселого. Шериф подается вперед, чуть сдвигая этим неосторожным движением стол, за которым они сидят, ловит руку Региса. Смех Региса затихает в то же мгновение, а губы Геральта касаются пальцев, от которых пахнет травяным чаем. – Почему странный? – шепчет Геральт, закрывая глаза, чтобы не видеть укоризненного взгляда антрацитовых глаз. – Не все священники верят в Бога. Регис мягко высвобождает руку, но касается щеки Геральта прежде, чем отстраниться и подняться из-за стола. Убирает уже опустевшие чашки. Геральт наблюдает за ним. Он все еще ждет ответа. – Скажем так… – говорит Регис. – Я верю в концепт пастырства и духовного наставничества, но не верю в концепт духовного главенства. Геральт тихо выдыхает. – Почему мне кажется, что это не ответ на мой вопрос? Регис улыбается ему, вытирая полотенцем мокрые руки. Затем вешает полотенце на спинку стула. Молчит какое-то время, уже без всякой улыбки на лице. – Я не знаю, Геральт, – говорит он наконец. – Сама идея Бога кажется мне странной. Она мне непривычна. – Непривычна? Регис смотрит на него с таким выражением, что Геральт не может не чувствовать себя глупо за заданный вопрос. Регис смотрит на него с надеждой на понимание. – Если можно так сказать, – говорит священник и отводит взгляд в сторону. Геральт тоже смотрит в сторону, в окно. На улице уже стемнело, и дождевые капли бьют в стекло – барабанная дробь пальцев незваного гостя. Геральт почти что слышит этот запах мокрой пыли. Геральт вздрагивает, когда Регис касается его плеча. – Пойдем в постель. Теперь тьма с улицы пробирается и в комнаты, когда они гасят свет. Куда приятнее прикасаться к Регису, когда вместо ткани Геральт чувствует кожу. – Ты замерз? – спрашивает Геральт, на что Регис смеется и целует его в край губ. – С тобой трудно замерзнуть. Геральту хочется верить, что это действительно так. Особенно сильно, когда губы Региса касаются его шеи. – Я более всех вас говорю языками. Регис проводит языком по его коже, и Геральт, несмотря на слова из священных текстов, не может сдержать смеха. Он чувствует, как улыбается Регис, когда почти целомудренно его губы касаются щеки Геральта. – Это разве не богохульство? – спрашивает Геральт, проводя ладонью вверх по спине священника. – Об этом уже поздно думать, разве нет? Мы гонимы, Геральт, но не оставлены. Ибо видимое временно, а невидимое вечно. Что-то в этих словах не дает Геральту покоя, но мысли все разбегаются в разные стороны, когда Регис медленно, поцелуй за поцелуем, спускается ниже. Богохульство или нет, Геральт уже не может об этом думать. Разве может быть богохульством что-то настолько приятное? Почему-то именно в этом момент ему вспоминаются слова, которые, возможно, он давным-давно слышал от Региса. Вас постигло искушение не иное, как человеческое. – К нам не так часто приезжают новые лица, – говорит Геральт, стараясь при этом вложить в голос как можно больше дружелюбия. Судя по взгляду, который на него кидает темноволосый мужчина, у него не очень хорошо это получается. – Мы решили перебраться в более тихие и спокойные места, – отвечает женщина. Ее держит за руку беловолосая девочка. Эта девочка смотрит на Геральта так пристально, будто ждет какого-то подвоха. Геральт чувствует с ней особое духовное родство, потому что ждать подвоха – его особенность по долгу службы. – Что ж, места действительно тихие, – говорит Геральт и наклоняется, чтобы девочке не приходилось слишком уж задирать голову. – Как тебя зовут, малышка? – Цирилла. Но друзья зовут меня Цири. – Что ж, я надеюсь, что мы с тобой подружимся. Судя по взгляду, который кидает на него темноволосый мужчина, представившийся до этого Эмгыром, надежды он этой не разделяет. Мать же, Паветта, напротив, тепло улыбается, хотя Геральту и в этой улыбке видится что-то фальшивое. Шериф выпрямляется. – Что ж, добро пожаловать. Надеюсь, вам у нас понравится. – Ты им не доверяешь? – спрашивает Эскель, наблюдавший за разговором со стороны, когда они уходят. Геральт пожимает плечами. У него нет на этот вопрос точного, уверенного ответа. – Просто будь настороже. Они странно себя ведут. Эскель кивает и кидает взгляд на прутья решетки. – Возможно, они просто нервничают из-за переезда. Всегда трудно срываться с насиженного места, – говорит он, вновь посмотрев на Геральта. – Не забывай, что у переезда должна быть причина. Это меня и беспокоит. Тихое место можно было выбрать и поближе. Есть у меня одно нехорошее предчувствие… – Надеюсь, это предчувствие тебя обманывает. – Я тоже. В следующий раз он встречает Паветту и Цири в церкви. – Эмгыру сегодня нездоровится, – объясняет Паветта, когда Геральт замечает, что с ними нет отца семейства. Ее слова обрамляются виноватой улыбкой. Геральт желает Эмгыру скорейшего выздоровления. – Этот переезд высосал из него все силы. Геральт говорит, что, должно быть, переезд так подействовал и на них с Цири. Цири с каким-то странным беспокойством смотрит на мать, и Геральт, конечно, замечает этот взгляд, хотя вслух ничего не говорит. – Конечно, Вы правы, шериф, – посмеивается Паветта, крепче сжимая руку Цири. – Но, конечно, он заботился о нас куда больше, чем о самом себе. Я тоже сделала все, что было в моих силах, но он, – виноватая улыбка превращается в притворно-заговорщицкую, – тот еще упрямец. – Отец же поправится? – внезапно встревает в разговор Цири. Геральт слышит в ее голосе беспокойство, настолько сильное, что оно немного не вяжется с простым «нездоровится». – Естественно, милая. Что за глупые вопросы? – движение, которым Паветта обнимает Цири за плечи, кажется Геральту нервным. – Ему просто нужен покой и отдых. – Я могу попросить нашего доктора взглянуть на него. Может, тогда Цири будет спокойнее, – предлагает Геральт, ободряюще улыбаясь светловолосой девочке. Цири смотрит на него тем внимательным взглядом, который присущ только детям. – В этом нет необходимости, – отвечает Паветта, отстраняясь от него вежливой улыбкой. Геральт не успевает больше ничего сказать. Начинается служба. – Ты хочешь, чтобы я с ними поговорил? – Да. Ты располагаешь к доверию. А я уже, видимо, произвел неприятное впечатление. – Брось. Ты же просто очарователен. Регис треплет его по волосам. В сакристии пахнет пылью и ладаном. Они одни. Геральт притягивает его к себе и утыкается носом в ткань сутаны. Он чувствует запах травяного чая. Нет, он чувствует не только запах, но и его вкус, когда целует Региса в шею, чуть выше колоратки. Прикусывает кожу, чувствуя округлость кадыка. Регис останавливает его. Регис упирается рукой в его плечо. – Не здесь, Геральт, – говорит священник вполголоса. Геральт разочарованно выдыхает. Крепче прижимает к себе Региса. – Почему нет? Регис посмеивается. – Одно дело заниматься этим дома под покрывалами, а другое – в доме Господнем. Но меня смущает не это. Дверь не заперта. Кто угодно может сейчас войти и застать нас вместе. Тебе бы этого не хотелось, верно? Геральт оборачивается на дверь. – Будет лучше, если ты сам с ними поговоришь, – продолжает Регис. Его ладонь с нежностью, отвлекающей от созерцания двери, касается затылка Геральта. – Покажи, что ты не угроза, напросись к ним на ужин, подари какую-нибудь безделушку в честь новоселья... Уверен, тогда они не смогут устоять перед твоим очарованием. Раздается стук в дверь, вынуждающий их разомкнуть объятия. Детлафф, которому нужно решить с Регисом какой-то вопрос по благоустройству церкви. Геральт предпочитает им не мешать, хотя и смутно чувствует разочарование, когда выходит через заднюю дверь в церковный садик. Именно там, среди цветов и трав, он замечает Цири. Одну, без матери. Сидит и мастерит венок из ромашек. Она замечает его, только когда он подходит достаточно близко и его тень падает на землю рядом с ней. – Отцу Регису это не понравится, – говорит Геральт, впрочем, доброжелательно. Цири, взглянув на него только раз, снова утыкается взглядом в землю. – Но красивый получается венок. Цири молчит. Геральт опускается на корточки рядом с ней и наблюдает за тем, как она вплетает цветы в венок. Затем он срывает несколько цветков льна и протягивает ей на раскрытой ладони. Цири смотрит на него сначала с настороженностью, а затем улыбается. В глазах ее загорается огонек озорства. – Отцу Регису это не понравится, – повторяет она за Геральтом. Посмеивается, когда Геральт отвечает: – А мы ему не скажем. Регису потом он об этом действительно так и не говорит. Через какое-то время его в самом деле зовут на ужин, видимо, благодаря настойчивым уговорам Цири, с которой он за это короткое время успел подружиться. Немного избалованная, неусидчивая, озорная девочка – конечно, они не могли не поладить. Даже Паветта теперь относится к нему несколько доброжелательнее, хотя и не без некоторой настороженности. До того, как пригласить Геральта на ужин, она заходила в участок, чтобы угостить их с Эскелем пирогом. Пирог был действительно вкусным. Только Эмгыр смотрит на него все так же тяжело и внимательно. За столом они сидят друг напротив друга. Взгляд у него несколько надменный, но Геральт не боится смотреть в ответ. Без вызова, но скорее с уверенностью, что ничем ему не уступает. Как равный равному. Они молятся вместе перед тем, как приступить к трапезе. – Как вам у нас? Вежливый вопрос, без которого, кажется, обойтись никак нельзя в этой ситуации. Пустая болтовня. Слова-камни, помогающие заполнить пропасть между тобой и той темой, на которую тебе действительно хочется поговорить. – Мне нравится сад рядом с церковью, – говорит Цири, опередив с ответом мать. – Отец Регис разрешил мне там оставаться. – Неужели? – Ага. Только взял с меня слово, что я хотя бы один цветочек оставлю. – У вас действительно очень уютно, – говорит Паветта. – И отец Регис – исключительно располагающий к себе человек. Он как-то приходил к нам… Для Геральта это становится неожиданностью. Только когда осознает, что его собственное удивление отражается теперь на лице Паветты, берет себя в руки. – Поделился сбором своего травяного чая, – продолжает Паветта, кинув короткий взгляд на Цири. – И сказал, что он отлично помогает успокоить нервы, – с ее губ срывается нервный смешок. – Очень кстати. Мы все на взводе после переезда. Верно, милый? Она кладет свою ладонь поверх ладони сидящего рядом Эмгыра, и это заставляет его отвести свой внимательный, изучающий взгляд от Геральта. На несколько секунд за столом воцаряется молчание. Эмгыр и Паветта смотрят друг другу в глаза, а затем Эмгыр говорит. Низким и властным голосом. – Цири, тебе пора в постель. – Но еще… – Пойдем, милая, – встревает Паветта, поднимаясь из-за стола. – Но Геральт… – Все нормально, – ободряюще улыбается ей Геральт. Касается ее плеча напоследок. Он провожает их взглядом, когда они уходят, чувствуя на коже тяжелый взгляд Эмгыра почти физически. – Итак, шериф, – говорит Эмгыр наконец, с надменным равнодушием принимаясь за ужин. Геральт наблюдает за тем, как он пережевывает кусок жареного мяса. Проходит время, прежде чем он продолжает. – Как много Вам известно? – Известно о чем? – О нас. О нашем положении. Геральт медлит с ответом. – Вероятно, не так много, как хотелось бы, – говорит он наконец. Эмгыр кивает, будто только этих слов и ждал. Снова отправляет себе в рот кусок мяса. Молчит и не смотрит на Геральта. Затем откладывает приборы и прижимает к губам салфетку. Делает жест рукой. Геральт не сразу догадывается, что Эмгыр просит его подойти. Он приближается, не совсем понимая, чего от него ждут. Эмгыр с трудом поднимается, используя для опоры спинку стула. Он держится за один бок, и Геральт замечает красное пятно на его рубашке. Кровь. – Меня ищут очень могущественные люди, – говорит Эмгыр. Несмотря на болезненный вид, он все еще каким-то образом сохраняет некие величие и достоинство, раньше казавшиеся Геральту надменностью и высокомерием. – Мне нужно было тихое место, чтобы залечь на дно. И здесь я его нашел. Я не стану рассказывать Вам больше для Вашей же безопасности. И для моей собственной. – Если это поставит под угрозу остальных, я должен знать. Эмгыр опирается на его плечо. Его прикосновение такое же твердое и уверенное, как голос и взгляд. – Только моих жену и ребенка. Геральт помогает Эмгыру дойти до спальни. – Я могу попросить нашего доктора осмотреть Вашу рану, – говорит Геральт наконец, когда Эмгыр с трудом опускается на кровать. Геральт видит, что он устал – нет, истощен. И вряд ли сможет продолжать разговор. – В этом нет необходимости. Священник ее уже осматривал. И принес травы, которые помогли частично справиться с болью. Он очень проницателен. Он сразу заметил, что со мной что-то не так. Геральт молчит. Дыхание Эмгыра становится глубже. Когда он засыпает, Геральт выходит из спальни и тихо закрывает за собой дверь. Паветта убирает со стола, и на ее лице смесь тревоги и страха. Геральт почти без слов помогает ей закончить с уборкой, и только затем уходит. Ночь встречает его отрезвляющей прохладой, хотя Геральт испытывает непреодолимое желание надраться. – Почему ты не сказал, что ходил к ним? – А зачем, Геральт? – отвечает Регис устало и даже как-то раздраженно. – Они сами обо всем тебе рассказали. Я знал, что рано или поздно расскажут. – Как ты узнал, что он ранен? Регис кидает на него взгляд, вздыхает и отворачивается к окну. – Трудно не заметить, что он испытывает боль. Геральту хочется возразить, но что-то его останавливает. Вероятно, мрачность, с какой Регис произносит эти слова. Так, будто на самом деле не хочет об этом разговаривать. Геральт почти что видит, как что-то невидимое давит ему на плечи своими массивными, тяжелыми лапами. – Все в порядке? Регис не оборачивается. Приблизившись, Геральт касается ладонью его спины. – Я не знаю, сколько еще это может продолжаться. Геральт не совсем понимает, что заключают в себе эти слова. Регис смотрит на него совершенно потерянным взглядом. – Это притворство… – Регис осекается, будто понимает, что сказал лишнего. У Геральта же вовсе такое чувство, будто язык присох к небу: не может выдавить из себя ни звука. – Тебя… – начинает он и сам не узнает собственного голоса. Прочищает горло. – Тебя так тяготит, что мы скрываемся? Разочарование в глазах Региса трудно сравнить с чем бы то ни было. Геральт ощущает себя полным идиотом. Геральту кажется, что он сказал какую-то странную, страшную глупость, хотя Регис кивает, будто бы подтверждая его слова. Регис отворачивается. – Да, – его голос кажется холодным и безразличным, но Геральт понимает, что он так пытается скрыть свои истинные чувства. – Говорящий ложь не останется пред глазами твоими. Но, Геральт, близко спасение Мое и откровение правды Моей. Тайна не может вечно оставаться тайной. – Мы достаточно осторожны, – мягко возражает Геральт. Регис как будто даже его не слышит. Геральт смотрит на его пальцы, спокойно лежащие на столешнице, и не может отделаться от чувства, что Регис находится далеко, далеко, за многие километры от него, а не на расстоянии вытянутой руки. Геральт слушает его дыхание, и оно кажется ему тенью от раскатов грома, тенью грозы, бушующей где-то в другом, чуждом ему мире. – Ты сам мне говорил, что Бог не отвергнет от Себя и отверженного. Регис смеется, но в смехе его слишком много грусти. – Ты прав. Но, Геральт, ты забыл, с чего начинается эта цитата. Мы умрем и будем как вода. – …вылитая на землю, которую нельзя собрать. Я помню. Рука Региса касается его шеи, а губы – щеки. Прикосновение невесомое и вызывает у Геральта смутное чувство беспокойства. – Еще немного, – шепчет Регис. – Дай мне еще немного насладиться этим безрассудством. Геральт не знает, к кому Регис сейчас обращается – к нему или Богу. Но он и не хочет знать. Регис усмиряет его беспокойство крепкими объятиями. Из головы сбегают все мысли, когда Регис целует его в шею, а дыхание расходится щекотной волной. – Я люблю тебя, Геральт, – говорит Регис. – Просто помни об этом. Геральт крепче смыкает объятия. – Я тоже, Регис. Я тоже тебя люблю. В его голове горят костры – и кто-то на этих кострах. Он не может пошевелить руками, их плотно прижимает к телу веревка, которая шевелится, то стягивается, то разжимается, как живая змея. Он чувствует запах гари… – Геральт. …наяву. Открывая глаза, он видит встревоженное лицо Региса и вскакивает так резко, что кружится голова. Запах гари никуда не уходит. Геральт кидает взгляд в сторону кухни и видит сочащийся из окна теплый оранжевый свет. Что-то горит. Спешно одеваясь, он выглядывает в окно. Горит дом. Дом Паветты, Эмгыра и Цири. Они с Регисом выходят вместе и, когда приближаются к месту пожара, видят, что у дома уже собрались люди. Он находит в толпе Эскеля, хватает его за руку. – Кто-нибудь выходил? – Нет. Геральт слышит, как толпа вскрикивает, когда, повязав на лицо влажный платок, он устремляется в дом. Чувствует, как перед этим его руку задевает рука Региса, как за роем голосов звучит его голос, произносящий только имя, но в имени – просьба, мольба, отчаяние. За дымом трудно что-либо разглядеть. Геральт почти наугад находит вход в детскую спальню, ориентируясь лишь по смутным воспоминаниям. Он чуть не спотыкается о лежащую на полу Паветту. Опустившись на пол рядом с ней, видит красные разводы, метки ножевых ран. Она мертва и стеклянными глазами смотрит в потолок. В отражении ее зрачков Геральт видит клубы дыма. Рядом с ней, свернувшись калачиком, на полу лежит Цири. Геральт проверяет пульс и не может сдержать облегченного вздоха, когда все же его находит. Он притягивает ее к себе и поднимает, понимая, что теперь скорее расстанется с жизнью, чем выпустит ее из рук. В голове шумит от дыма, и этот шум заглушает теперь даже треск огня. Геральт делает несколько шагов обратно к двери. Лицо обдает жаром, когда на него чуть не падает с потолка охваченный пламенем деревянный брус. Геральт оборачивается к окну. Оно тоже уже объято огнем. Геральт крепче прижимает к себе Цири. За завесой огня, по ту сторону дверного проема, он вдруг видит Региса. – Что ты тут… – треск огня перекрывает голос Геральта, а в глотку даже сквозь намоченный платок пробивается дым. Спазм кашлем сжимает горло. Регис кидает на него тревожный, но решительный взгляд. Геральт видит отражение языков пламени в его антрацитовых глазах. Их разделяет стена огня, и Регис шагает прямо в эту стену. Регис поднимает руками горящую балку, и огонь лижет его пальцы, как добродушный пес, не кусая, не раня. Кожа должна почернеть, но она не чернеет. Ни волдырей. Ничего. Будто огонь не горячее чашки чая, вот только Геральт чувствует опаляющий лицо жар. – Геральт, быстрее! Эти слова выводят его из оцепенения. Что бы это ни значило, это может подождать – сейчас нужно вытащить из этого ада Цири. Проход открыт. Меньше, чем через полминуты они вместе оказываются на улице. Дом пытаются тушить, но уже сейчас понятно, как тщетны эти попытки. Геральт смотрит на чернеющее под натиском огня дерево и не может не думать об антрацитовых глазах, о пламени, бушующем на глубине зрачков. Он слышит краем уха, как кто-то спрашивает: – Вы в порядке, святой отец? – Бог нас защитил. Только Бог ли? – Кто-то видел, как Эмгыр на лошади покидал город, – говорит Эскель. Геральт напрягается, увидев вдалеке зарево, но затем запоздало понимает, что это всего лишь первые признаки рассвета. – За ним гнались. Геральт ежится. – Что с Цири? – Она в порядке, – отвечает Регис. Он подкрадывается со спины настолько бесшумно, что Геральт вздрагивает от неожиданности. – Во всяком случае, ее физическому здоровью ничего не угрожает. Но ей нужен отдых, и до завтрашнего дня она будет у Весемира. – А потом? Ответом Геральту служит молчание. От запаха гари раскалывается голова. – Идите досыпать, – говорит Эскель, глянув в сторону горизонта, на алое эхо отбушевавшего пожара, в которое превратился рассвет. – Я со всем остальным разберусь. Если будет, с чем разбираться. У Геральта сна ни в одном глазу. Сон кажется далеким, недостижимым удовольствием. Регис протягивает руку и касается его плеча. Ласковое, ободряющее прикосновение, но Геральт не может не думать о том, что эти руки должны быть черными и обугленными. Они идут к дому священника в молчании, и Геральт не находит в себе смелости взглянуть на Региса, даже когда они подходят к двери. Регис открывает дверь. – Заходи. Геральт медлит. Лишь спустя несколько секунд переступает порог и следует по до боли знакомому маршруту на кухню. Он слышит, как Регис закрывает и запирает дверь – и его шаги, тихие, осторожные. Геральт садится на стул, а Регис заваривает чай. К запаху гари прибавляется запах трав. Вытесняет его, мягко, почти что вежливо. Геральт вдыхает его, цепляется за него, как за что-то единственно нормальное и единственно привычное. Когда Регис ставит чашку на стол, Геральт ловит его руку. Он проводит пальцами по ладони, невредимой, нормальной. Быть может, там, в доме, он так надышался дыма, что все ему привиделось, показалось, ведь не может же такое… Регис, осторожно высвободив руку, касается его щеки. Рубит пополам цепочку мыслей. – Ты столько раз исповедовался мне, – говорит Регис, – но, видимо, настала моя очередь. Отойдя, он садится за стол, напротив Геральта. – Я не… Я не человек, Геральт. Я тот, кого вы, люди, называете чудовищем. Кровожадным монстром. Твой непонимающий взгляд красноречивее всяких слов Я знаю… верю, что ты уже догадался, кто я, или, быть может, догадывался в прошлом, пускай и отгонял эту иррациональную мысль. Забудь про глупые суеверия, про чеснок, про солнечный свет. Огонь не причинил мне вреда. И человек тоже не сможет. Регис ненадолго замолкает. Видимо, дает Геральту время осознать. Бог видит, ему это нужно. – Мне стоило давно рассказать тебе об этом, но мои желания оказались сильнее меня. Меня постигло искушение не иное, как человеческое, – смешок сбегает с губ Региса, но в смехе этом целая пустыня грусти и ни капли веселья. – Но тебе не стоит бояться. Я не пью кровь уже многие-многие годы. Она не нужна мне, чтобы выжить. Подобные… мне пьют кровь для удовольствия. Я приучился искать удовольствие в других вещах. Он улыбается Геральту, не размыкая губ. Геральт видит, как меняются черты его лица, как удлиняются ногти и обнажаются зубы. – Ты боишься меня, Геральт? Возможно, все это ему только снится. Все кажется таким нереальным, но осознание того, что он не спит, маячит в углу сознания, жестокое, беспощадное. Но, несмотря на это… – Нет, – отвечает Геральт совершенно искренне. – Я тебя не боюсь. Регис вздыхает, и Геральт не может понять, слышит ли он в этом вдохе облегчение или разочарование. «Кровожадный монстр» снова становится человеком. – Жаль. Так нам обоим было бы намного легче. Регис поднимается из-за стола, приближается. Геральт ловит его руку, в очередной раз убеждаясь в реальности происходящего. Священник мягко высвобождает ладонь. – Завтра меня уже здесь не будет. Надеюсь, что ты понимаешь, почему так будет лучше. Геральт мотает головой. – Не понимаю. Почему тебе нужно уходить? Разве то, что я теперь все знаю, что-то меняет? – Ты прав. Ничего не меняет. Это решение, которое я принял уже очень давно. Поверь, я пытался найти альтернативу. – Не уходи. – Я не смогу остаться. Я нигде не могу оставаться надолго. Десять лет, двадцать лет… Годы пролетят, как минуты, и мне придется уйти, чтобы не вызывать подозрений. Не говоря уже о том, что наша ситуация… несколько отягощена другими обстоятельствами. Вместе мы вызовем еще больше подозрений. Ты ведь понимаешь это? – Я пойду с тобой. – И проведешь свою оставшуюся жизнь в скитаниях? Я не Моисей, Геральт. Я не приведу тебя в новый, лучший мир. Ты умрешь. Ты будешь как вода, а я… я буду как земля, которая эту воду впитает. Геральт молчит, и Регис тоже не произносит больше ни слова. Поддавшись вперед, Геральт обнимает его за пояс, прижимается щекой к ткани, вобравшей в себя запах дыма и запах трав. Регис гладит его по волосам и плечам. Осторожно, будто боится причинить боль. На Геральта наваливается неприятная, отупляющая усталость. Он закрывает глаза и думает, как здорово бы было, если бы он действительно превратился в воду. В какой-то момент он думает о Цири, о том, что она останется тут одна или, быть может, подумает, что даже Геральт – Геральт, с которым ее соединяет тайна ромашкового венка, – и тот ее оставил, ушел, исчез, бросил. Он думает обо всех, кого ему придется оставить. Он думает о Юлиане. – Ты не можешь остаться? – Если я останусь еще ненадолго, я не смогу заставить себя уйти. Регис отстраняется. Его ладони ложатся Геральту на плечи. Он смотрит Геральту в глаза, и в антрацитовой глубине его зрачков Геральт видит бескрайнюю, всепоглощающую усталость. И грусть. Он задумывается о том, сколько раз Регису приходилось уходить, сколько любовников или любовниц у Региса было до него, и чувствует на языке горечь, никак не связанную с горечью дыма. Когда Геральт допивает чай, они вместе идут в спальню и просто ложатся рядом, плечом к плечу. Регис берет его за руку. В это мгновение так легко представить, что ничего не случилось и ничего не случится. Что они целую вечность будут так лежать, глядя в потолок, а завтрашний день никогда не наступит. Но завтра всегда наступает.