Forgive Me, Father, For I Have Sinned

- От тебя вкусно пахнет. - Ладаном, Геральт? - Да, от тебя вкусно пахнет ладаном. - Если так нравится запах, приходи почаще в церковь. Регис касается его волос, поднимается, чтобы убрать опустевшие чашки. Он кидает вопросительный взгляд на Геральта, без слов спрашивая, налить ли ему еще, но Геральт мотает головой. Травяной чай ему, конечно, нравится, но к четвертой чашке горячего напитка он не готов. - Нет, правда, очень вкусно пахнет. Регис кидает на него взгляд, улыбается, но не говорит ни слова. Геральт наблюдает за тем, как улыбка медленно исчезает с его лица, как доброжелательность уступает место спокойной усталости. - Я пойду, - выдыхает шериф, поднимаясь из-за стола. Кидает взгляд в окно, на сгущающиеся сумерки. - Уже поздно. - Не останешься? Предложение в высшей мере соблазнительное, но Геральт мотает головой. Геральт борется с искушением, потому что вспоминает, что случилось с Лютиком, и не хочет потерять еще и Региса. - Спасибо за чай. Геральт хочет ограничиться скупым рукопожатием, но Регис обнимает его, целомудренно целует в щеку и, отпустив, возвращается к мытью посуды. Так легко, непринужденно. - Хочешь начать сначала? - спрашивает Геральт, пытаясь скрыть в голосе безнадежность. - То, что было? Регис не спешит отвечать. Геральт наблюдает за его руками, вытирающими полотенцем вымытые чашки. - А ты? - отвечает он наконец. Вопросом на вопрос. Геральт раздраженно смотрит в сторону, но раздражение тает быстро, слишком быстро, уступая место замешательству. - Я… - начинает он, а затем, со вздохом признается. - Я не знаю. Слишком многое произошло. Святой отец смотрит на него, без жалости, но ласково. Этот взгляд успокаивает. Какая, к черту, разница, - думает Геральт. Разве может что-то случиться с ними? Они предельно осмотрительны. Да и кто может заподозрить священника? - Хорошего вечера. - И тебе, Геральт. Будь осторожен. Геральт выходит в сгущающиеся сумерки, в прохладу, сменившую дневной зной. Не торопясь, направляется в салун. Душа просит выпивки, хотя на языке - все еще привкус травяного чая. Нетвердая поступь, и ручка ускользает из-под пальцев. Даже стена, кажется, ускользает, и, когда Геральт наконец добирается до кровати, он измотан, истощен, будто только что проделал многодневное путешествие. Он падает на нее и даже не пытается раздеться. В комнате душно, комната кружится, и Геральт закрывает глаза, но почему-то до сих пор видит Лютика, сидящего на подоконнике и перебирающего струны чего-то смутно похожего на балалайку. Он, Лютик, всегда был артистичной натурой. Его тянуло к искусству. Быть может, он станет бродячим музыкантом и когда-нибудь - когда-нибудь в другой жизни они еще встретятся. Геральт закрывает лицо предплечьем руки. Струны звенят, тихо, будто разминаясь перед тем, как пронзить барабанные струны невыносимо громким залпом звуков. - Мне стоило сказать тебе, - говорит Геральт со спокойствием в голосе, которого он на самом деле не чувствует. - Тогда, перед твоим отъездом, мне стоило сказать, что… Убаюкивающий звон струн замолкает. Тишина сплетается в головокружительном танце с темнотой, и Геральт решает отнять руку от лица. Смотрит на подоконник и тихо выдыхает. На нем, конечно, никого нет. И никого не было. Геральт достает из-под стола бутылку виски, наливает пойло в стакан и прячет ее обратно. Делает глоток и смотрит на прутья клетки. Пустота и молчание, молчание и пустота. Воздух, тошнотворно жаркий, неподвижен. Еще один глоток. Стук в дверь, скрип петель. “Это парень, который работает за стойкой в салуне”, - вспоминает Геральт, вглядываясь в лицо, отмеченное неприятным шрамом. Что с ним случилось? Кажется, кто-то говорил ему, что в детстве он неудачно упал… - Добрый день, - здоровается Эскель, оставаясь стоять у двери. Да, кажется, так его зовут. Геральт кивком головы указывает на стул напротив себя. - Здравствуй. Хочешь о чем-то мне рассказать? А вид у него именно такой. Взгляд светло-карих, на грани золотистого цвета глаз впивается в лицо, внимательно, пристально, будто Эскель ищет что-то, пытается обнаружить хоть какой-то знак. Геральт откидывается на спинку стула. - Я подумал, - медленно начинает Эскель, опуская взгляд на стакан в руках Геральта, - что Вам потребуется новый помощник шерифа. Возраста они примерно одинакового, подмечает Геральт. Лишь потом до него доходит смысл сказанных слов, и он тоже опускает взгляд в золотистую муть виски. - В самом деле? Вопрос на вопрос. Геральту просто не хочется отвечать. Эскель, кажется, кивает, хотя Геральт на него и не смотрит. - И ты, я так понимаю, хочешь предложить свою кандидатуру? Геральт поднимается, отставив стакан, обходит стол и останавливается рядом с Эскелем. Смотрит на него сверху-вниз, встречается со спокойным, проницательным взглядом. Лишь спустя растянувшуюся в вечность минуту Эскель опускает глаза. - Да. - Не думаю, что в этом есть необходимость. Тем не менее, Эскель не уходит. Не поднимается со стула, не открывает дверь. Продолжает сидеть, и Геральт смотрит на его стиснутую в кулак руку. - Платят не очень хорошо, - продолжает Геральт, уже мягче, без прежней холодности. - Да и работа не из самых интересных. Эскель не отвечает сразу, и Геральт со вздохом возвращается к своему месту и достает бутылку из-под стола. Спрашивает почти безнадежно: - Виски? Эскель не отказывается. Не искушай Господа Бога твоего. Боль иглой проникает в тело, вырывает из глотки выдох. Вцепившись пальцами в черную ткань, Геральт дергается, но не может отстраниться от источника этой боли. Слышит только: Не искушай Господа Бога твоего. Голос проникает в череп, вбивается в мозг ржавым, кривым гвоздем. Ты сам виноват в том, что произошло, говорит этот голос. Ты сам поддаешься искушению, говорит он, и ввергаешь в искушение других. Все это твоя вина. Нет, пытается возразить Геральт, но из глотки не вырывается ни звука, будто кто-то завязал узлом его голосовые связки. Шея словно онемела, теперь Геральт не чувствует боли, лишь ее холодный призрак, лишь что-то твердое и острое, вонзившееся в шею и обжигающе горячую влагу, стекающую на затылок. Пьющий Мою кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Рык вибрирует в костях, и эта вибрация становится собственной дрожью тела, когда Геральт просыпается, мокрый от пота, в собственной кровати. Судорожно щупает ладонью шею и смотрит на пальцы в скудном лунном свете, проникающем в комнату сквозь незашторенное окно. Ничего. Никакой крови. Всего лишь сон. Слишком реалистичный кошмар. Биение сердца постепенно замедляется, и оно уже не колотится о ребра в истерическом припадке. Геральт поднимается с кровати. Сон к нему больше не придет, даже пытаться не стоит. По спине бегут мурашки, когда он, умываясь, вспоминает: Пьющий Мою кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Ночью холодно, а из окон дома священника льется теплый, уютный свет. Геральта тянет к нему, как мотылька к огню, и он, ежась, подходит к двери, останавливается у порога. Поздний час, луна смотрит с неба всевидящим оком. Почему отец Регис не спит? Что не дает ему уснуть в столь поздний час? Геральт смотрит вверх, на темно-синее небо, и различает рядом с оком луны маленькие, поблескивающие, как у крыс, глаза звезд. Он выдыхает, не до конца уверенный, поступает ли он правильно и не нужно ли ему сейчас развернуться и вернуться домой. В конце концов, это был всего лишь кошмар. Глупый, ничего не значащий сон. Геральт стучит трижды. Не очень громко. Если Регис просто забыл потушить свет, прежде чем заснуть, это его не разбудит. Если он не спит… Что ж, он услышит. Несколько секунд Геральт стоит у двери, напряженно вслушиваясь в стрекот цикад, пытаясь различить за ним звуки шагов за дверью. Ничего, тишина. Наверняка он спит. Время уже позднее. Геральт вновь поднимает взгляд вверх, на луну. Сейчас, когда он знает, что Регис спит, что никто не откроет ему дверь, можно уйти. Свет почему-то не хочет отпускать его. Геральт делает глубокий вдох и прикрывает глаза. Он стоит еще несколько секунд, почти неподвижно, а затем дверь тихо, почти без скрипа открывается. Свет приглашающе распахивает свои объятия, и Геральт не находит в себе сил сопротивляться.