Дешевые Драмы

      Воздух — что-то горькое, едкое и с металлическим привкусом, да таким, что дохнуть невозможно. Я продираю веки, пытаясь сконцентрироваться хоть на чем-то еще, но этот воздух повсюду. Его можно увидеть. Потрогать. Почувствовать сидящим в печенках и прожигающим насквозь.       — Да перестанешь ты дергаться или нет?!       — Больно вообще-то…       — А кулаки драть больно зато не было. Терпи теперь.       Проспиртованная вата касается моего рта, и я с хрипом стискиваю зубы, чувствуя, как кожу жжет вплоть до подбородка. Значит, разбил губу, значит, вот откуда был металлический привкус. Мог бы и сразу подлатать, вот только не видел ничего, кроме распирающей меня злости, и рожи «друга», расфигаченной еще покруче моей, перед собой. Друга… В голове снова заколотило и я сдавил руками виски.       — Туомас! Не дергайся!       Был первый час ночи. Был бар на цокольном этаже отеля. Мы отмечали окончание тура, выпивали, разговаривали, шутили. Я пил какие-то коктейли и вроде бы все понижал градус, но меня никак не брало, и от этого было противно. Противно видеть все эти пьяные рожи, когда ты сам трезв и способен соображать хоть что-то, противно оттого, что хотя ты и пихаешь в себя эти коктейли, которые уже в горло не лезут, отвращение все равно остается, где оно было — и постепенно начинаешь осознавать, что оно вообще возникло не потому, что я тут единственный трезвый в пьяной компании. Потому, что все эти люди стали чужими, и ничего ты с этим не сделаешь, хоть убейся…       — Ай!       — Тише, я только посмотреть.       Я поморщился. Пальцы Йоханны едва касались моей щеки, а ощущения были — как будто сверлили кости.       — Сильно хреново?       — У тебя губа разбита, скула тоже, под глазом фингал, еще нос в крови. Сиди здесь, я схожу за льдом.        И она ушла, а я остался тупо таращиться в пустоту и досадливо кривиться от саднящих царапин. В юношеские годы мне доставалось куда сильнее, чем какой-то там фингал, но тогда я был невероятно горд собой и считал, что все раны — это сущие пустяки. Сейчас мне было противно и обидно от открывшейся вдруг правды.        — А может я просто начал трезветь? — пробормотал я под нос пришедшую на ум фразу и пососал разбитую костяшку.        — Что говоришь? — немедленно откликнулась Йоханна.       — Да так, мысли вслух, не обращай внимания.        — Я не буду обращать на тебя внимания тогда, когда ты, наконец, поумнеешь и перестанешь играть в рыцаря в сияющих доспехах! Тоже мне, вздумал! И что дальше, Туомас?        Йоханна все распалялась, злясь то на меня, то на непослушные бинты, все никак не желавшие разматываться, то на ситуацию целиком. А я рассматривал линии на ладонях и задавал себе все тот же вопрос: «Что дальше?». Если бы я знал. Математика никогда не была моим слабым местом, но эта задача с сотней неизвестных не оставляла мне даже намека на возможное решение.       — У меня слов просто не хватает. Ты предупредил, что пойдешь выпить, сказал, что все будет хорошо и чтобы я тебя не ждала, и что? Почему в полтретьего ночи приходит Юкка и притаскивает тебя в полуобморочном состоянии?! Вот тебе лед, сам держи, не развалишься.       — Йоханна… давай потом поговорим, а?       — Нет, мы поговорим именно сейчас и не отпирайся. И лед держи!       — У меня голова трещит!       — А у меня терпение! Туомас, сколько можно? Ты с самого начала наших отношений то и дело притаскивался домой пьяный, но сам, на своих ногах, без увечий — и я терпела; От тебя воняло женскими духами — я терпела, но сегодня ты перешел все границы! Ты хоть знаешь, что мне пришлось пережить?! Ты был без памяти, ты чуть не набросился на меня!       Голос Йоханны эхом носился по комнате. Я слышал его как сквозь огромный динамик, и с каждым словом все больше хотел провалиться.       — Вот что, что такого могло случиться, чтобы ты вдруг резко распустил кулаки?       — Я с Марко подрался…       — О господи…       Йоханна устало присела на заставленный кактусами подоконник и вздохнула, укоризненно сверля меня взглядом. Я поморщился и все-таки прижал лед к саднящему виску.       — Ваша шайка там совсем умом тронулась? Вы сколько выпили накануне, если полезли выяснять отношения?       — Йоханна, давай не сейчас, а?       — Туомас, сколько можно, ответь мне? Я до последнего отказывалась верить тому, что мне про тебя рассказывали, браво сражалась с газетчиками, делала вид, что все хорошо, и готовилась быть любимой дочерью твоим родителям, но как, скажи, мне тебя понять, если ты закрылся на все замки и никого не пускаешь в свою душу?       Я опустил голову: конечно, она права. Я опять веду себя как последняя скотина, на часах четыре утра, и эта ситуация лишь усугубляет положение.       — Я дал ему в рожу не потому, что надрался. — А почему?       Я вздохнул и посмотрел на свои разбитые руки, даже и не зная, какая часть моего тела болела сильнее. Йоханна все так же сидела на подоконнике, все так же сверлила меня взглядом, и совершенно точно не планировала отступить. Как объяснить ей то, что нарывалось внутри годами? Я не хотел окунать ее в дерьмо и снова переживать события ночи, но Йоханна ждала. Смотрела. А я чувствовал себя виноватым за то, что разбудил ее, а затем и напугал до смерти, поэтому выдавливал из себя слова, медленно, по капле.       — А потому, что язык свой распускать не надо. Друг… лучшим другом привык считать, он сам, сам всем говорил, что только я его так хорошо понимаю!       — Так что у вас случилось?       — Да ничего. Он сам надрался больше всех, в говно был просто. Орал в бреду, что лучше бы сразу свалил из этой группы и что я — мразь, какую поискать. Что я просрал все и жизнь ему изгадил, и…       В голове опять застучало. Я схватился за виски, и пальцами ощутил бешено бьющуюся жилку, понимая, что еще пара ударов — и меня разорвет от боли, злости и разогнавшегося пульса, звучащего прямо в ушах. Я знал, что больше не могу держать ситуацию в себе, и сам хотел говорить и рассказывать, но с каждым словом боль нарастала все больше — и становилась совсем невыносимой.       — Он, наверняка, орал еще много чего, можешь спросить об этом Эмппу или Юкку, а меня в один момент просто выключило. Я ничего больше не соображал, прочухался, когда самому прилетело.       Прикусив губу, Йоханна слушала и не перебивала. За это я ее и полюбил — за умение ждать и поддерживать без слов. Это куда лучше пустых причитаний, которые так любила Тарья. Тарья… Я вздохнул, едва сдерживая внезапный порыв засадить куда-то кулаком. Хватит уж, герой, навоевался.       — Туомас, ну ты же не первый год его знаешь. Что возьмешь с пьяного?       — Вот именно поэтому. Я все эти годы считал его другом, своей поддержкой и опорой, которой, если что, и группу доверить не грех, а на деле оказалось, что я сам поверил придуманным бредням.       — Может, вы просто неправильно друг друга поняли?       — Да что там понимать? — вяло отмахнулся я. Йоханна вновь покачала головой.       — Если понимать нечего, так, чего драться полез?       Я почувствовал себя ребенком, которого директор отчитывает перед матерью, и мне стало смешно.       — Может, пойдем кофе выпьем?       — Пойдем, даже с пирожками, если расскажешь мне, что на тебя нашло.       — Солнечное затмение.       — Туомас!       — Ладно-ладно, сдаюсь. Мне настохренела собственная группа, устроит такой ответ? И я понял, что лучше бы думать своей головой, чем слушать всяких доброжелателей. Тогда бы и драться не пришлось. И в группе все было бы по-прежнему.       Йоханна посмотрела на меня в упор и прошептала: «Тарья?» Я сжал губы и пристыженно закивал.       — Сегодняшняя драка произошла не потому, что Марко разорался и не потому, что я сегодня был особенно бухой. Все это копилось годами, а сегодня… сегодня просто настал предел всему.       — Настолько, что нельзя было решить проблему, просто поговорив?       Лед в пластиковом пакете таял, и по укутавшему его полотенцу растекалась темная лужица. Я попытался приложить сверток к разбитой губе, но талая вода в обертке ни холодила, ни обезболивала. Я чертыхнулся, кинул пакет на стол и жестом показал Йоханне подождать. Разбитая губа саднила, и заткнуться бы мне по-хорошему, чтобы дать ей зажить, но нет же. Болтал, как ошпаренный, и остановиться не мог.       — Да не о чем там было говорить, и я давно уже об этом догадывался, только поверить все не хотел. Меня достало, что он заваливается на концерты бухой в хлам или с похмелья и двух нот не может связать, меня заебала эта вонь от перегара, которая держится везде, куда бы он ни сунулся, эта постоянно унылая рожа и выбрыки. Всего этого ведь не было до две тысячи пятого…       Я замолчал и с шипением схватился за губу. Нет, еще не зажила для таких длинных монологов. Йоханна сидела напротив и терпеливо ждала.       — Да, я могу понять, когда у человека депрессия, понос, заворот кишки или еще хер знает что, но сколько раз я пытался просто поговорить? Сколько раз я орал, что вот еще раз он заявится бухой на сцену — и я просто укажу на дверь? Так нет, я же, блядь, добрый, так и не указал!       — Туомас, я же вижу, что там есть еще что-то. За такое морду не лезут бить.       — За это — не лезут. Лезут, когда человек нарывается сам.       — Ну так и скажи, что он натворил, а не тяни резину!       — Да ничего… вечером сегодня после концерта долго маячил по комнате и психовал, чтобы мы убрали «Bye Bye Beautiful», потому что ему, как видите, хреново вспоминать, и мы еще тогда посрались из-за этого. Ночью, в баре, я подошел разобраться в ситуации, я был, заметьте, трезвым и успел за все это время остыть, а Марко начал орать, что я никогда не умел нормально ладить с людьми, что я сам довел Тарью и она все равно бы ушла и правильно бы сделала, но если бы вот не я, то группа все еще была бы офигенной… и дальше я уже ни черта не помню.       Йоханна поморщилась и принесла мне пакет с свежей порцией льда.       — Что с вас взять, с дураков? Четвертый десяток разменяли, а все такие же. Верите во что-то и обманываетесь. И все равно верите.       — Ты о чем?       — Не знаю, Туомас. Только слепой не видел, как отчаянно Марко цепляется за группу. У него ничего не было на момент, когда ты пригласил его басистом. Проблемы с женой, проблемы с братом, проблемы в жизни. А тут тихая гавань, приличный заработок. Конечно, он боялся, что вслед за Тарьей отправится он сам.       — Да, и потому надо было сделать из меня козла отпущения!       — А кого еще? — издевательски усмехнулась Йоханна.       — Ну да, кого еще…       — А тебя заело, вот потому ты и драться полез.       — Заело! Святая Тарья, чудесный Марко, ангел-Эмппу, а я как был, так и остался для всех козлом!       — Так, может, стоит задуматься, почему так, а не ныть о том, какой ты бедненький и непонятый? Туомас, посмотри вокруг, посмотри на себя, ты гонишь от себя людей и обсираешь их, стоит им чуть-чуть подойти, а потом удивляешься, а чего никто не остается с тобой? Да потому что нахрен никому не нужно помогать тебе, если в ответ одни гадости и никакой отдачи! Уже даже Тони начинает сдаваться, а еще немного — тогда сдамся и я. Йоханна резко запрокинула голову, смахивая выступившие в ярости слезы, и нарочитыми, громкими шагами прошлась вдоль комнаты туда-сюда. Пыталась не зареветь, сдерживалась, я это видел, хотя глаз на нее от стыда не мог поднять; храбрилась, отчаянно пыталась казаться больше — и в это вечное мгновение действительно была больше всех наших дурных проблем, моих никчемных обид и самого меня, съежившегося в комок под одним только ее взглядом. Я помню, она была испуганным котенком, жавшимся хоть к чьим-то рукам и постоянно ждущим опасности, а стала воительницей. И это был правильно; такие вот котята вырастают либо в грациозных, спокойных и ласковых взрослых кошек, либо в зверенышей, привыкших полагаться только на себя. У нас получился второй вариант, и я, как никто другой, был виновен в этом.       …Думать об этом было ужасно больно, и я в который раз за ночь вцепился в виски.       — Я. Никогда. Не брошу тебя! — проговорил я медленно, раздельно.       — Да ты, вон, и Марко не бросил уже, я смотрю, — саркастически фыркнула она, — догнал потом и еще раз «не бросил».       — Йоха-аннаа, ну здесь-то в чем я неправ?       — Ты никогда не думал, что у человека могут быть проблемы и свои причины? Ты никогда не задумывался о том, как сильно он привязан к Тарье, и при этом всем — остался в конце концов с тобой? Сколько раз он тебя отпаивал, выслушивал и даже советом помогал?       — Уж не собралась ли ты за него замуж?       — Вот еще немного ты повыбрыкиваешься — и соберусь! — парировала Йоханна. Я мигом осел, — Я не говорю о том, что все такие беленькие и ты один такой козлина, я просто прошу тебя смотреть на людей, на то, что происходит у них в жизни, а не без разбору кулаками махать.       — На этот раз было не без разбору. Мы говорили, мы могли бы много о чем говорить, но это не отменяет того, что этот человек мне первый тогда на уши присел, что так больше не может продолжаться, что говорить тут больше не о чем и Тарью вместе с ее кобелем надо выкидывать, да еще с какими доводами, с какой экспрессией! Прям с такой же, с какой он сейчас вдруг резко принялся по Тарье скучать и меня этим доканывать. Правильно! Взыграло чувство вины за то, что когда-то не свою даже группу расхерачил, и сам все просрал… Говоришь, нужно разговаривать? Да все могло бы быть по-прежнему, не послушай я тогда его, а подумай своей головой. Тогда бы и кулаки чесать не пришлось.

***

      За окном становилось светлее, и включенная лампа в тусклом свете утреннего солнца казалось неуместной и неловкой, совсем как этот странный разговор. Я ждал ответа, но в комнате повисла мертвая тишина, и только часы отмеряли никуда не идущие для нас секунды. Я молчал, Йоханна, казалось, собиралась с мыслями. И только когда она, потерев переносицу, все же посмотрела на меня, я сообразил: сболтнул лишнего.       — А почему ты вообще так носишься со своим «Как прежде»? Что тебя так заело и не отпускает?       — Йоханна…       — Не говори. Ничего не говори. Я завтра сама соберу свои вещи.       Йоханна ушла в свою комнату, напоследок посильнее хлопнув дверью, а я остался сверлить взглядом стену. Виски сжало тисками начинающейся головной боли, за окном занимался рассвет. Легче не становилось. Представилось, вдруг, как Йоханна лежит, вперив взгляд в потолок, и как красноречиво в углу ждет ее чемодан. Что ей стоит схватить нехитрые пожитки и укатить к родителям в Лумийоки? А я останусь здесь, и будет дешевое пойло, когда денег на дорогое больше не останется, и никто даже не спросит, жив ли я еще? Жив, конечно, что мне, дураку, станется? В том, что я поступил, как полный, беспросветный идиот, я даже не сомневался. Однако эта простая истина облегчения мне не принесла. Она уйдет. Мне не хотелось ее останавливать. Что я мог ей сказать? «Прости, дорогая, я погорячился?». Йоханна мне не поверит. Я отчаянно цеплялся то за нее, то за Йонсу, то за Анетт, пытаясь найти в этой смене лиц замену одной-единственной женщине, которую не мог забыть — Тарье. И Марко был прав, когда кричал мне в лицо, что я кретин. И я был прав, залепив ему в рожу. Только легче в этом калейдоскопе лиц не было никому. Уже светало. Йоханна спряталась к себе в комнату и так не выходила, хотя ни фига не спала, судя по приглушенным рыданиям. Я прислушивался то к тиканью часов, то к проезжающим машинам за окном, пытаясь заглушить отчаянно ревущую совесть — да подойди же ты к ней, кретин, обними, успокой, сделай хоть что-то, а не сиди здесь как болван! Но здравый смысл быстро утихомиривал разбушевавшегося внутри героя: она сама тут битый час пыталась до меня достучаться, и ушла, просто потому что говорить было больше не о чем.       — Ну что, доволен? Сделал лучше? — проворчал я стене, по которой ползали утренние блики.       Спать не хотелось, сидеть и разговаривать со стенами — тем более, но боль и усталость разрастались липким пузырем внутри, готовым лопнуть от малейшего шороха. Я чертыхнулся и вышел на балкон, на ходу поджигая сигарету. Сероватые предрассветные тени загоняли в хандру, сигарета тлела в пальцах. Йоханна встала и тихо прошла на кухню, словно не замечая застывшего на балконе меня. Там, вдалеке, новый день готовился заявить всему миру о своих правах, здесь я жалел, что не могу сгореть с проклятой сигаретой. Йоханна пекла блинчики, делала кофе, мурлыкала что-то под нос. Я не решался зайти в кухню и вызвать ее на откровенный разговор. Что я мог ей сказать? «Прости, я не могу забыть Тарью?». Если мы уже полгода просыпались в одной постели, она вытаскивала меня из продымленных кабаков и всячески стремилась возвратить веру в себя. Если бы там было хоть что-то, что можно вернуть…       Я затянулся от души, так, что засвербило в горле, стряхнул пепел куда-то мимо окна и поморщился от попавшего в глаз дыма. Сигарета догорела почти до фильтра и ужасно горчила во рту, и выкинуть бы ее к чертовой матери и никогда больше не прикасаться к табаку, но тогда бы пришлось выйти на кухню, смотреть Йоханне в глаза и ненавидеть себя за все, что сделал и не сделал, поэтому я прятался на балконе за прогорклым дымом, как ребенок закрывает руками лицо, искренне веря, что стал незаметным и ужас от этого исчез. Я закашлялся и постучал себя по ребрам. Болели, видимо, получил еще и по ним. Все это было сейчас так не важно…       Затушенная об запястье сигарета полетела в окно.       Там, в комнате, Йоханна копошилась со своими сумками, на столе остывали блины и стоял кофе. И все было хорошо и ничего не значило, и Йоханна на самом деле уезжала, чтобы вернуться. Я снова посмотрел на стол: на безупречно выглаженной скатерти стояла одна кружка и одна тарелка. И только тогда до меня дошло — это все. А на что я, собственно, надеялся? Что она погладит меня по голове и скажет: «Бедный мальчик, я все понимаю?». Йоханна и так понимала меня слишком долго. Даже когда я сам себя не понимал. Я злоупотреблял ее добротой, за что и поплатился. Я сидел на кухне и уныло ковырялся в блине, размазывая по тарелке джем. Где-то в номере отсыпался Марко, Анетт читала нотации загулявшим парням, нас ждала вторая половина тура, и жизнь продолжалась. Но для меня время застыло, как попавшая в варенье муха, или как этот блин, оказавшийся чересчур сладким для пропахшего дымом дома. Я швырнул об стол вилку и схватил телефон, уже понимая, что Йоханна мне не ответит.